Глава 15

      Ночь не принесла покоя. Она растянулась в бесконечную, мучительную пытку раздумьями: что делать? Какой найти выход? Мысли метались, как пойманные в капкан птицы, разбиваясь о холодную, непреложную реальность: нужно было заставить Реддла замолчать. Навсегда. И провернуть всё так, чтобы у этого блестящего, беспощадного мальчишки и тени мысли не возникло притронуться к Саше в их личной войне.       Сгоряча она бухнула Мишутке, что применит то самое заклятие, о котором как-то рассказывала тётя Миля. Но сейчас, в тишине ночи, трезвый ум взял верх. Мария с тоской осознала, что вряд ли управится с цыганской магией. Она была другой – старше, сильнее, темнее. Контроль над ней требовал колоссальной силы воли и энергии, которых у студентки могло и не хватить. Этот вариант с горечью отпал. Нужно было вспомнить что-то другое: попроще, но не менее действенное.       Тетя Миля, Кемалова Милена, жила на соседней улице и была частой гостьей в их доме. В четырнадцать лет родители выдали ее замуж за мужчину, который был на тринадцать лет старше. После свадьбы он, как сам выражался, «уехал на заработки», возвращаясь лишь пару раз в год. Но этого хватило, чтобы на свет появились четверо детей, резвившихся наравне со всеми на детской площадке. Особого дара ей передалось не много, особенно в сравнении с ее прабабкой Радой. Та была женщиной суровой, черствой, скупой на эмоции и деньги. Поговаривали, в молодости она присягнула темным силам, училась заклятьям у одной ведьмы с окраины городка. Училась так усердно, что, по слухам, сами черти изрезали ее ночью. Нашли старуху лишь через три дня. Она покинула этот мир в семьдесят семь лет, унеся с собой в могилу все свои страшные секреты, которые, однако, успела передать правнучке.       И вот однажды, придя помочь тете Миле по хозяйству, они разговорились. Та, размягчившись, поделилась с ней сокровенным: «Если ритуал правильно провести, на крови да волосок неприятеля взять, — шептала она, оглядываясь, — будет за ним чернота по пятам ходить. С ума сводить. Коли волшебник сильный, лет пять проживет от силы. А коли слабый… Некоторые и до рассвета не доживали. Скакали в безумии, пока сердца не разрывались».       «Да, Реддл — далеко не сахар, — в отчаянии металась Мария на скомканных простынях, переворачиваясь на другой бок. — Но лишить его жизни? Пойти на убийство?» Эта мысль вызывала у неё тошнотворный приступ холодного ужаса. Применить насилие – значило опуститься до его же уровня, позволить той самой тьме, что пожирала его, коснуться и её собственной души. «Не мне, не дававшей ему жизнь, её и забирать. Это не выход, это поражение».       Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из себя другое решение. «Надо иначе… Надо найти его слабость. То, что он боится потерять больше всего. Чем его можно прижать? О чём он молчит, что тщательно скрывает ото всех?» В голове лихорадочно прокручивались образы гордого, надменного лица Тома. В его глазах всегда читалась вселенская уверенность в своём превосходстве. Но должна же была быть трещина в этой броне? Какая-то тайна, какой-то стыд, такой мощный, что один лишь намёк на его разоблачение заставит Реддла заткнуться навеки. Именно это ей и было нужно – не его смерть, а его молчание. Цена его гордыни.       В памяти всплыл образ добродушной цыганки. Невысокого роста, с кожей цвета темного меда и длинными, туго заплетенными в косы черными волосами. Она всегда была приветлива, радушна, и никто никогда не слышал от нее жалоб на горькую судьбу. Лишь однажды Маша и Саша случайно подслушали, как тетя Миля изливала душу их бабушке. Голос ее дрожал от давней, невыплаканной боли: она жалела, что не доучилась в Колдотворце, что родители не захотели слушать ее отчаянные крики о том, что она не хочет замуж, а хочет учиться! Как она узнала, что ее муж, уехав на «заработки», живет с девушкой из соседней станицы, которая носит от него ребенка. Как она, унижаясь, пыталась вернуть его в семью, оправдывая его подлость перед старшими. Все еще на что-то надеялась. Но он не слушал никого. Позже его и вовсе выгнали из табора. Где он теперь и как — никому не ведомо.       В конце августа 1942-го Волков лично направил её и четверых детей в Германию, в неизвестный лагерь. Их судьба навсегда канула во тьму, затерявшись в огне и пепле войны.       Позже люди, передавая из уст в уста, шептались о леденящей душу истории. Говорили, что она отбивалась, как загнанная волчица, щедро тратя на солдат всё, чему научила её прабабка Рада. Ослепляющие вспышки, крики отчаяния сливались с лязгом металла. Но против свинца и холодной, бездушной бюрократии ненависти магия оказалась бессильна.       Их вывел на запылённую площадь перед отправкой Давыдов — тот, что ещё вчера пил чай в их доме, а сегодня уже присягнул на верность врагу. Его лицо было маской, но в глазах, отведённых в сторону, читалась жалкая, крошечная искорка стыда.       Когда огласили приговор – «смерть для неполноценной расы» – в груди Милены что-то надломилось с тихим, страшным хрустом. Вся её былая гордость, вся сила, унаследованная от прабабки-ведьмы, обратилась в никчёмный прах перед бездушным механизмом ненависти. Мир сузился до клубов пыли под сапогами и холодного металла винтовок. И она рухнула. Не от удара, а от всепоглощающего отчаяния. Колени грубо встретили раскалённую землю. Из её горла, перехваченного леденящим ужасом, вырвался не крик, а надрывный, полный абсолютной материнской агонии шёпот. Она не молила за себя — её мольбы, заплетающиеся и бессвязные, были посвящены только им, её детям, её кровиночкам, которых она заслоняла собой от безысходности.       Её слова, полные горячей, святой мольбы, разбивались о каменные, равнодушные лица солдат и окаменевшее, словно высеченное из льда, лицо Волкова. Он смотрел сквозь неё, видя не женщину-мать, а всего лишь ещё один «пункт в плане отправки». В этой минуте вечности не было места милосердию, там царил только холодный, беспристрастный порядок уничтожения.       Но её уже никто не слушал. Приговор был приведён в исполнение – не выстрелом, а грохотом захлопнувшихся дверей товарного вагона. Поезд, набитый обречёнными «неугодными», медленно, со скрежетом тронулся, увозя её и детей, самое дорогое, что у неё было, в кромешную тьму, откуда никто не вернётся.       И теперь её знание, её последнее, страшное наследие, было единственным, на что могла надеяться Мария, чтобы защитить своего брата. Цена ужасала, но цена бездействия могла быть ещё страшнее.       «Этот мальчишка так яростно презирает любые сравнения с нацистами... — вполголоса рассуждала Жданова, мысленно перебирая факты. — Но если всё лето он проводит не в родовом поместье, а в магловском приюте, прямо под рёв сирен и разрывы бомб... Значит, он не понаслышке знает, что такое война. Он видит её своими глазами каждый день».       Мысль заставила её замереть. Она с отвращением представила себе местных магических аристократов – сытых, самодовольных, читающих сухие сводки о событиях на континенте с высоты своих безопасных замков. Они понятия не имели, что творится в реальном мире! Их война была отстранённой, почти что теорией. А у него... у него она была здесь, за окном приюта.       И на долю секунды её сердце сжалось от внезапной, острой жалости. Реддл. Всего лишь шестнадцатилетний парень, такой же ученик, как и она. Без семьи. Без дома. Представлялось, каково это – каждую ночь ложиться спать под вой сирен, не зная, проснёшься ли утром. Наверняка он на собственной шкуре познал и голод, и холод, и вкус страха, и вид смерти. Такую боль не пожелаешь и злейшему врагу.       Этот внезапный порыв сочувствия был таким острым и неожиданным, что на мгновение перехватило дыхание. Она ненавидела его, но сейчас... сейчас она почти что понимала.       «Но к чему ему знания моей школы? — лихорадочно размышляла Мария, нервно прокручивая на пальце тонкое серебряное кольцо с крошечным, почти бесцветным камушком. — Зачем? Он всё равно не сможет их воспроизвести без такого же кольца...».       Мысль о возможном сотрудничестве вызывала у неё леденящую тошноту. Нарушить собственные принципы? Предать семью и страну? Ради чего? Какие чудовищные планы вынашивает этот гениальный, одержимый мальчишка, жаждущий власти над тем, чего не может понять? Обычный школьник, пусть даже все пророчат ему кресло министра... Но в его глазах она видела не амбиции чиновника, а нечто большее, древнее и пугающее.       Усталость наконец пересилила тревожные мысли. Сон сомкнул её веки тяжёлыми, свинцовыми гирями, и с последним смутным вопросом:       «Что он сделает с этой силой?» – Мария Жданова провалилась в глубокий, беспокойный сон. Она не знала, что её враг в это самое время не спал. Том Реддл лежал в своей кровати. Её слова, брошенные в порыве гнева, засели в его сознании, как заноза.       В них была досадная, раздражающая доля правды, которую он яростно не желал признавать. Но сейчас это не имело значения. Подавить её, сломить, доказать своё превосходство — это затмевало всё. Даже логику. Только его победа: безоговорочная и полная.

***

День первый.       Резко подорвавшись с кровати, Мария с ужасом осознала, что проспала. Очень сильно. Сквозь высокие готические окна Когтеврана уже вовсю лился яркий утренний свет, безжалостно указывая на её опоздание. Через каких-то жалких двадцать минут начиналось Домоводство, и опаздывать на урок к профессору Спикл сегодня было смерти подобно.       Сердце бешено заколотилось в груди. Бросившись в ванную, она умылась ледяной водой, что на секунду прочистило сознание, но не уняло паники. Накинув мантию на лету и схватив сумку, она буквально вылетела из гостиной, помчавшись по коридорам, как угорелая.       Она носилась сквозь толпу неторопливых учеников, извиняясь на ходу и лавируя между ними. И вот перед ней замаячил спуск по главной лестнице. Бежать вниз, расталкивая всех? Или… Взгляд упал на длинные, отполированные до зеркального блеска перила. Выбор был сделан мгновенно.       Мария ловко уселась на поручень, поудобнее устроилась на гладком дереве и, оттолкнувшись, стремительно понеслась вниз. Ветер свистел в ушах, срывая с губ сдержанный смех, смешанный с адреналином. Мимо проносились удивлённые, а порой и возмущённые лица студентов, явно не ведавших о таких вольностях волшебного распорядка. Но сейчас ей было не до правил – только бы успеть.       Впереди показалась небольшая группа слизеринцев во главе с Реддлом, который стоял к ней спиной и раздавал распоряжения на день своим приспешникам. — Реддл, отойди! — закричала Мария что есть мочи.       Но то ли сам Том не захотел обращать внимание на её крики, то ли действительно не услышал их среди общего гула студентов, спешащих на занятия. Последнее, что он успел увидеть перед падением, была резко поднятая бровь Рейналфа и его отчаянная попытка объяснить Тому, что тому стоит отойти от лестницы.       Тишина, наступившая после грохота падения, была оглушительной. Пыль, поднявшаяся с каменных плит, золотилась в луче света из высокого окна. Мария, отчаянно пытаясь отдышаться, с ужасом осознала, что лежит не на холодном полу, а на Томе Реддле. Его стройное, поджарое тело смягчило удар, но теперь она оказалась в самой унизительной позиции — буквально распластавшись на своем заклятом враге.       Она попыталась оттолкнуться, но её взгляд встретился с его, и это заставило её замереть.       Ожидала ли она увидеть там ярость? Ледяную, убийственную ненависть? Безусловно. Но вместо этого в его тёмных, бездонных глазах читалось редкое, подлинное изумление. Он был ошеломлён не столько самим столкновением, сколько внезапной, оглушительной близостью. Его идеально выстроенная защита, его королевское спокойствие дали трещину. Он не сводил с неё глаз, и в его взгляде, помимо шока, мелькнуло что-то ещё — острое, жгучее любопытство, смешанное с нежелательным, почти болезненным интересом.       Он почувствовал лёгкость её тела, запах её шампуня, смешавшийся с пылью старого замка. И что-то в его собственном холодном сердце дрогнуло. Это было невыносимо и… отвлекающе притягательно. — С меня довольно, Жданова, — прошипел он, но его голос, обычно такой твёрдый и властный, звучал приглушённо и с лёгкой хрипотцой. Он не стал резко отшвыривать её, как можно было ожидать. Его рука, обвившая её талию в момент падения, разжалась не сразу, будто его тело на мгновение отказалось подчиняться рассудку.       Он видел, как вздрогнули её ресницы, как пересохли её губы. И этот миг её уязвимости поразил его сильнее, чем любое проявление силы.       Вокруг них замершая в шоке толпа начала оживать, послышались сдавленные смешки и шёпот. Лестрейндж сделал шаг вперёд, чтобы помочь, но Реддл, не отводя взгляда от Марии, едва заметно мотнул головой, останавливая его.       Он медленно, почти нехотя, приподнялся на локте, заставив и её отодвинуться. — В следующий раз, когда ты захочешь привлечь моё внимание, — произнёс он тихо, так, что слышали все студенты, и в его голосе вновь зазвучали привычные стальные нотки, но теперь в них слышалась опасная, игривая усмешка, — я бы предпочёл более… традиционные методы.       Он поднялся, отряхнул мантию с изящным, отработанным движением, восстанавливая своё королевское достоинство. Но в глазах, брошенных на неё, всё ещё читался тот самый тревожный, непрочитанный след – раздражённое, но неотрывное внимание. — Не обольщайся, Реддл, — прошипела Мария, с вызовом глядя в холодные глаза соперника и с достоинством поправляя сбившуюся юбку. Её взгляд скользнул по свите Тома и остановился на бледном, розоволосом Малфое. — А тебе, кстати, розовый идёт. Очень… жизнеутверждающе, — язвительно ухмыльнулась она и, круто развернувшись, бросилась прочь, не оглядываясь.       Она не видела, как по лицу Лестрейнджа расползлась медленная, довольная ухмылка. Его горящий, взгляд был прикован не к убегающей дерзкой волшебнице, а к своему лучшему другу. Он видел, как скулы Тома напряглись, как в его обычно непроницаемом взгляде вспыхнула на мгновение чистейшая, безудержная ярость, которую тот тут же подавил, заставив лицо вновь стать холодной, бесстрастной маской. Для Лестрейнджа это было прекраснее любого спектакля – видеть, что кто-то осмелился задеть его друга и даже сумел вывести его из равновесия.       А Малфой мог лишь безмолвно сглотнуть, чувствуя, как жгучий стыд заливает его щёки. Он отчаянно хотел что-то выкрикнуть ей вслед, стереть эту насмешку с её лица, но память о прошлом наказании, о том леденящем душу взгляде Тома и невыносимой боли сковала его язык. Он лишь потупил взгляд, сжимая кулаки, и терпеливо молчал, как и подобает тому, кто знает свою цену в этой иерархии. — Лестрейндж, хватит смеяться как дикая пикси! — прошипел Том сквозь зубы. Его голос был низким, опасным, с вибрато, но это не возымело эффекта.       Рейналф, побагровевший от сдерживаемого смеха, лишь сильнее задрожал, издавая клокочущие звуки. Вид его лучшего друга, униженного и взбешённого на глазах у всей школы, был для него невыносимо комичным. Он пытался что-то объяснить, беспомощно водя пальцем по воздуху и обводя взглядом собравшихся зевак, что лишь подливало масла в огонь.       Внезапно железная хватка впилась в его рукав. Том, не говоря ни слова, с силой, не оставлявшей возможности для сопротивления, потащил его прочь из главного коридора. Его лицо было бледным от ярости, а глаза пылали таким холодным огнём, что у Лестрейнджа наконец-то отпала всякая охота смеяться.       Он втолкнул его в тёмный, узкий коридор, где было безлюдно. Резко развернув его, Том прижал спиной к холодной каменной стене, заблокировав собой путь к отступлению. — Лестрейндж, — его голос был ледяным, смертельно тихим шипением, в котором слышалось обещание настоящей, неминуемой расправы. — Если ты сейчас же не заткнёшься, я прибью твой язык к нёбу так, что ты никогда больше не издашь ни звука. Понял меня? — О, Том, ты же не поступишь так со своим верным другом, — флегматично отдышался Рейналф, с пренебрежительной грацией поправляя складки своей дорогой, сшитой на заказ мантии. На его губах играла всё та же дерзкая, беспечная улыбка. — Но признай, это было чертовски забавно! Только не злись. Я, пожалуй, загляну в Шар, посмотрю, какое же… совместное будущее вас ожидает. — Он многозначительно подмигнул окаменевшему от ярости Тому и неспешно двинулся к выходу из коридора.       На пороге его уже поджидал Абраксас Малфой. Его взгляд, полный немой, жгучей зависти, был прикован к Лестрейнджу. Тот поймал этот взгляд и снисходительно кивнул, словно король, признающий присутствие придворного. — Увидимся позже, — бросил он сквозь зубы и направился к лестнице, ведущей на последний этаж замка.       Абраксас, всё ещё пылая от унижения, робко приблизился к Тому, который стоял, вглядываясь в исчезающую в темноте спину Лестрейнджа. — Он как обычно идёт на своё жалкое прорицание, Том? — почти прошипел Малфой, его голос дрожал от подобострастия и затаённой обиды. — Да, Абраксас. Мы идём на ЗОТИ, — отрезал Реддл, не удостаивая его даже взглядом, и двинулся прочь по полупустому коридору, его тень длинной и угрожающей стелилась по камням.       В его груди клокотала ядовитая, удушающая зависть, жгучая, как кислотный ожог. Она разъедала его изнутри, отравляя каждую мысль, каждый вздох едкой горечью чужого превосходства. Это чёрное, беспощадное чувство было его вечным двигателем, его проклятием и его топливом.       Ещё в детстве, стоило ему увидеть у сверстника новую, диковинную игрушку, как в его душе вспыхивал холодный, требовательный огонь. Он не просил — он требовал у отца точно такую же, но только лучше, дороже, исключительнее. Чужая удача была личным оскорблением, высший балл у одноклассника — объявлением войны. Он зубрил ночи напролёт не ради знаний, а ради сладкого момента торжества, когда он сможет посмотреть свысока на того, кто посмел быть лучше.       А если кто-то осмеливался поднять на него голос, усомниться в его превосходстве? Тогда в ход пускалось тяжёлое, отточенное оружие: влияние древней фамилии, могущество отца, весь вес своего происхождения. Он наслаждался, видя, как заносчивые роняют взгляд, а уверенные съёживаются от страха. Он ставил их на место, потому что его место было самым высоким.       И теперь его святыня, его право стоять ближе всех к Тому, право быть самым ценным, самым полезным, самым незаменимым – это право посягнул оспорить кто-то другой. Этот выскочка, этот наглец входил в доверие с такой лёгкостью, которой у Малфоя никогда не было. И это было не просто нетерпимо. Это было кощунством. Это требовало мести.       В его груди кипела жажда мести. Мести – прежде всего – той самой Ждановой, которая посмела окрасить его идеальные, наследственные волосы блонда в этот унизительный, клоунский розовый цвет! Теперь его, благородного чистокровного волшебника, обсуждал каждый, кому не лень. Эти грязнокровки, эта шелудивая плебейская масса, осмеливалась перешёптываться за его спиной, тихо похихикивать в тёмных уголках коридоров, боясь показаться ему на глаза.       И Лестрейндж! Этот выскочка, который методично портил его, Абраксаса, идеальную дружбу с Томом, бесстыдно перетягивая на себя всё его внимание. Это был невыносимый, ядовитый укол в самое сердце его гордости.       «Ничего, — мысленно шипел он, и на его изысканно-холодном лице застывала маска ледяного презрения. — Скоро я им отомщу. Через отца… или собственными руками. Неважно. Я придумаю».       А пока… Пока что он шёл по почти опустевшим коридорам с высоко поднятым подбородком. Его осанка, отточенная годами тренировок и врождённым ощущением превосходства, была безупречна. Его взгляд, холодный и тяжёлый, метил каждого оставшегося студента клеймом глубочайшего презрения. Он был Абраксас Малфой. И он не забывал. Он всего лишь выжидал.

***

— Вижу, все в сборе, леди, — довольно ухмыльнулась профессор Спикл, её холодный взгляд скользнул по классу и остановился на Ждановой. В её глазах читалось неприкрытое удовольствие от предстоящей расправы. — Жданова, поднимитесь немедленно!       Мария покорно поднялась, но не опустила глаз. Она с вызовом смотрела прямо в надменное лицо нелюбимой профессора, пытаясь угадать, какую же пакость та задумала на этот раз. — Ничего не желаете сказать? — прошипела старая волшебница, с наслаждением поправляя массивную брошь на своём платье. Её пальцы нежно коснулись камня. — У вас очень красивая брошь, профессор, — голос Марии звучал нарочито вежливо и невинно, она отчаянно тянула время. — Позвольте поинтересоваться, что это за камень? — Не вашего ума дело, Жданова! — ядовито бросила Спикл, её губы искривились в гримасе презрения. — Подобные украшения носят благородные дамы, а не выскочки, портящие жизнь наследникам древнейших родов! — Она с наслаждением уселась в своё кресло, будто восседая на троне. — И не завидую я вашему будущему мужу! Какой кошмар ему достанется! Если, конечно, кто-то вообще согласится связать свою жизнь с такой девчонкой! — Она довольно оскалилась, явно ожидая сломать ученицу.       Мария поняла, что спорить с этой укоренившейся глупостью бесполезно. Старая карга всегда будет оправдывать выходки «благородных» наследничков. Нужна была другая тактика. Совсем другая. — Я и не планирую выходить замуж, профессор, — произнесла она спокойно, но твёрдо. — ЧТО?! — Спикл аж подпрыгнула на стуле, уставившись на невозмутимое лицо ученицы. — Долг любой уважающей себя женщины – выйти замуж и воспитать наследников с достойными манерами! Хотя… — её взгляд ядовито скользнул по фигуре Марии, и на её лице расплылась гаденькая ухмылка, — пожалуй, вы правы, Жданова. Кого вы сможете воспитать со своими-то манерами? Одни насмешки! — Я планирую сначала построить карьеру, — парировала Мария, и в её голосе зазвучала сталь. — А уж потом, если захочется, буду задумываться о муже и детях. Или же так и останусь свободной женщиной, чтобы жить в своё собственное удовольствие.       В классе повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием разъярённой профессорши. Её лицо побагровело от бессильной ярости. — Все-таки мистер Реддл прав, — кивнула профессор Спикл, и её щёки залил нездоровый багровый румянец злости. — Дурное влияние вашей родины и эти… коммунистические взгляды, — она выплюнула последнее слово, будто пробуя на вкус что-то отвратительное, — не могли пройти мимо. Что ж, я это должна исправить.       Она замолчала, задумчиво уставившись в стену, и в классе повисла зловещая тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым дыханием. На её лице медленно расползалась гадкая, торжествующая улыбка, когда она наконец нашла идеальное наказание. — Ваше индивидуальное домашнее задание, мисс Жданова, — она растягивала слова, наслаждаясь моментом, — будет следующим: вы напишете… нет, вы каллиграфически выведете два пергаментных свитка с пространными извинениями мистеру Малфою за вашу недавнюю выходку с его причёской. В них вы подробно распишете, как глубоко сожалеете о своём недостойном поведении, и пообещаете впредь выказывать подобающее почтение чистокровным волшебникам. И да прочтёт их вслух перед всем классом.       Мария застыла. Глаза её вспыхнули от возмущения, но она сжала кулаки под столом, чувствуя, как от этой несправедливости перехватывает дыхание. Это было не наказание. Это было публичное унижение, попытка растоптать её достоинство. — Профессор, — её голос прозвучал тихо, но чётко, заставив Спикл насторожиться. — Я готова отработать дополнительные часы или написать эссе по теории магического быта. Но я не буду извиняться за то, в чём не виновата. Розовые волосы – это результат его собственного неудачного заклятья, а не моего проступка. — Вы что-то сказали, Жданова? — голос Спикл стал опасно тихим и скрипучим. Она медленно поднялась из-за стола, и её тень нависла над Марией. — Или вы хотите, чтобы это задание стало вдвое объёмнее? Три свитка? Четыре? Вы будете извиняться, пока ваша гордыня не растает, как следует!       В воздухе запахло грозой. Остальные ученицы замерли, боясь пошевелиться. — Хорошо, профессор, — неожиданно согласилась Мария, и её покорный тон поверг весь класс в полнейший ступор. — Но разрешите мне написать это задание на своём родном языке? — её голос звучал почти смиренно, но в глазах вспыхивали опасные искорки. — Так я смогу глубже проникнуться смыслом каждого слова и осознать, насколько ужасен был мой поступок. И тем быстрее смогу раскаяться во всех своих неблагородных проступках. И, конечно же, обязательно зачитаю его вслух перед всем классом.       Профессор Спикл медленно, с наслаждением кивнула, приняв эту уступку за полную капитуляцию. Её лицо расплылось в самодовольной улыбке победительницы. — Хорошо, Жданова. Я пойду вам навстречу, — снисходительно изрекла она. — Перед всеми обязательно прочитаете. Можете садиться.       Она даже представить не могла, эта старая, ослеплённая предрассудками волшебница, какие именно «извинения» приготовила для неё Мария Жданова. И с каким ядовитым, каллиграфическим удовольствием та будет выводить каждую букву на этом проклятом свитке, вкладывая в них всю горечь своего презрения.       Мария опустилась на место, поймав на себе недоумённый взгляд Вальбурги и сидящих за соседней партой Минервы. Уголки её губ дрогнули в едва заметной, торжествующей улыбке. Она уже мысленно составляла первый черновик. Это будут не извинения. Это будет шедевр сарказма, язвительная пародия на раскаяние, которую никто в этом классе, кроме неё самой, не сможет понять. И мысль о том, как она будет с абсолютно невозмутимым лицом зачитывать вслух эти сокрушительные, уничтожающие насмешки, в то время как профессор будет кивать от глупого удовлетворения, согревала её сердце сладким теплом предвкушения.       Эта маленькая победа принадлежала ей. — И что же ты задумала? — чуть слышно прошептала мисс Блэк, открывая изящную чернильницу.       Её взгляд скользнул в сторону профессора Спикл, которая с самодовольным видом выводила на доске очередную бессмысленную тему по домоводству. — И не только меня гложет твоё внезапное смирение, — кивнула она в сторону Минервы Макгонагалл, чьё серьёзное лицо и сжатые губы ясно говорили о том, что она чувствует неладное.       Мария медленно повернула голову. На её губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка, а в глазах плясали опасные искорки. — Вы узнаете всё первыми, не волнуйтесь, — тихо произнесла она, и её взгляд, полный тайного веселья и вызова, встретился с напряжённым взглядом старосты Гриффиндора. Она многозначительно подмигнула, словно подтверждая самые худшие опасения Минервы.       Воздух вокруг них словно сгустился, наполнившись электрическим ожиданием. Минерва выпрямилась на стуле, её пальцы непроизвольно сжали край стола. Она не знала, что задумала Жданова, но была абсолютно уверена в одном: тишина перед этой бурей обманчива, а последствия будут громкими и, возможно, беспрецедентно скандальными.       Профессор Спикл, ничего не подозревая, продолжала вещать о важности правильного складирования и сушки мантий для мужчин. Её монотонный голос заполнял класс, но лишь горстка учениц делала вид, что слушает. Остальные были слишком поглощены немой пантомимой, разворачивающейся на первых партах.       Мария с преувеличенным усердием разложила перед собой длинный свиток пергамента, бережно обмакнула перо в чернильницу и принялась выводить затейливые, витиеватые буквы кириллического алфавита. Каждое движение её руки было исполнено такой театральной почтительности, что у Минервы свело скулы. Она видела, как уголки губ Марии непроизвольно подрагивают, сдерживая смех.       И, едва дождавшись конца урока, наследница древнего чистокровного рода, староста Гриффиндора и советская волшебница оказались в сговоре. Они отыскали укромный, затерянный в многовековых стенах замка уголок, где первые две тут же попытались выпытать у третьей, что же именно она задумала.       Мария лишь загадочно улыбалась и отнекивалась, но её горящий взгляд красноречиво говорил о том, что слова для «извинений» она уже подобрала. В конце концов, она клятвенно пообещала, что они первыми увидят свиток, испещрённый её каллиграфическим почерком, и она попытается перевести его максимально близко к оригиналу. — Раз уж профессор Спикл так жаждет моих извинений, она их получит, — заявила Мария, и в её глазах вспыхнули озорные огоньки. — Но в какой именно «обёртке» – она ведь не уточняла? Правильно, не уточняла. Но то, что она запомнит их на всю оставшуюся жизнь, — я гарантирую. Профессор получит самое искреннее, самое проникновенное раскаяние, какое только может пожелать. Она одарила обеих волшебниц — таких разных не только по факультетам, но и по характерам — своей самой загадочной и обещающей бури сарказма улыбкой. — А теперь разбегаемся, у каждого своё расписание. Кстати, когда следующий урок у Спикл? — В среду, — ответила Блэк, изящно изгибая идеальную бровь. — Успеешь подготовить свои… извинения? — Ещё бы! — рассмеялась Мария. — Ради такого готова начать выводить буквы хоть сию секунду.       И троица двинулась прочь от кабинета профессора Домоводства, полностью погружённая в свой заговор. Они и не заметили, как их с холодной ненавистью провожают взглядом два юных наследника древнего рода. Орион и Сигнус Блэки, словно тени, замерли в нише у стены, наблюдая за своей сестрой.       Их лица, обычно надменные и холодные, сейчас искажала откровенная ярость. Они уже мысленно составляли письма к родителям, тщательно взвешивая, какие детали стоит приукрасить для пущего эффекта, а о каких – благоразумно умолчать. Но одно они знали точно: оба жаждали одним махом поставить на место эту зазнавшуюся сестрицу – Вальбургу, всеобщую любимицу и гордость их семьи.       «Пусть все наконец увидят, — мысленно шипел Сигнус, сжимая кулаки, — что она не та идеальная, благородная девица, блистающая на всех светских приёмах. Не образцовая дочь и племянница, в совершенстве владеющая этикетом и магией».       «Они увидят жалкую девчонку, — с ледяной злобой подхватил Орион, — которая позорит нашу фамилию, таскаясь с полукровкой Макгонагалл и этой… этой коммунистической отребинкой Ждановой».       В их глазах пылал не просто огонь братской досады, а настоящее, фанатичное пламя презрения. Для них её дружба была не досадной ошибкой, а чудовищным предательством – предательством крови, рода и всех тех священных догм, что они так истово чтили. И они поклялись сделать всё, чтобы это клеймо позора навсегда прилипло к её репутации. — Сегодня же вечером отправим письмо, — самодовольно хмыкнул Орион, выходя из тени. Его голос звучал низко и зловеще. — Встретимся в моей комнате, Сигнус. — Хорошо, Орион, — ухмыльнулся в ответ младший из Блэков, и в его улыбке читалась не детская шалость, а холодная, расчётливая злоба. — Я пока подготовлю черновик.       Каждый двинулся в свою сторону, погружённый в тёмные думы.       И никто из них не заметил двух фигур, притаившихся за поворотом, – Альфарда Блэка и Александра Жданова. Они замерли, пристально следя за каждым жестом, каждым взглядом «благородных» наследников. Между ними прошёл немой, но абсолютно понятный диалог взглядов. Мгновенно было принято решение: нужно подслушать этот вечерний разговор. А уж что делать с полученной информацией — они успеют придумать позже.

***

      Второй день раздумий не принёс ничего стоящего. Что делать с Реддлом? Чем его можно подкупить, запугать или шантажировать, чтобы он навсегда забыл дорогу к Саше?       Перебирая потайное отделение старого чемодана, набитого тетрадями из Колдотворца, Мария с отчаянием понимала, что ничего подходящего там нет – лишь пыльные заметки о редких сущностях и методах борьбы с ними. Ничего полезного! С раздражением она захлопнула крышку, придя к выводу, что придётся полагаться лишь на собственную память и скудные знания.       А ещё эта проклятая тень, оставленная Дамблдором, не давала покоя. Перепробовав пару заклинаний для проявления скрытого текста, Мария невольно вызвала нечто большее. Сущность не вытерпела таких издевательств – она мелькнула на несколько жалких, предательских секунд. Перекошенное, уродливое лицо с тихим, похожим на предсмертный хрип рыком и горящими алым светом глазами уставилось на неё, а затем бесследно растворилось.       Неужели он привязал к книге мертвечину? Или нечто ещё более тёмное? Леденящий душу ужас пополз по коже, ведь даже копия породила невыносимый кошмар, взирающий на неё окровавленными, полными ненависти глазами.       Оставалось меньше сорока восьми часов для решения, и каждый из этих часов сопровождался ненавистным взглядом Каролины Кох и виноватым, извиняющимся вздохом Виолетты, которая неизменно появлялась следом, когда её подруга совершала очередную мелкую пакость.       То Каролина «случайно» роняла чернильницу, обрызгивая её пергаменты чёрными кляксами. То запиралась в ванной и сидела там больше часа, напевая что-то насмешливое, пока Жданова тщетно стучала в дверь. То с размаху толкала её в плечо в узком коридоре, бормоча фальшивое «ой, не заметила».       Жалкие, детские попытки зацепить, вызвать хоть какую-то реакцию. Но каждый раз она натыкалась на абсолютно безучастный, холодный взгляд Марии, в котором читалась лишь лёгкая усталость и полное безразличие. Это бесило Каролину ещё сильнее. Её охватывала ярость, острая и жгучая, как удар кнута.       «Как она посмела? — лихорадочно думала она, сжимая кулаки. — Как посмела так упасть на её Тома при всех! Так вальяжно развалиться на нём, словно он её законная собственность!»       Это унижение пылало на её щеках алым румянцем, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Ей было мало этих дурацких уколов. Она хотела видеть слёзы, унижение, хотела, чтобы эта выскочка-коммунистка знала своё место и никогда не смотрела на её Тома. И она не успокоится, пока не добьётся своего.       Но сейчас было не до детских издевательств. Особенно после того, как к ней примчались на всех порах Саша и Альфард с мольбой поговорить в уединённом месте, яростно скрывая причину встречи. Мальчишки сами выбрали пустой кабинет на восьмом этаже, где редко можно было кого-то встретить. — Так вы мне наконец скажете, что случилось? — уселась Мария на старый, шатающийся стул и окинула взглядом двух взволнованных слизеринцев. — Ты ведь как-то подделала бабушкино письмо для Дубровиной? — выпалил Саша. — Когда потребовали лично явиться, а ты написала, что бабушка не сможет, и передала его Людмиле Михайловне... — Помню. Что дальше? — допытывалась Жданова, и её взгляд перешёл на Альфарда, который молча протянул ей запечатанный пергамент. — Сможешь переделать письмо? — тихо спросил он, и в его глазах читалась настоящая паника. — И что же там такого написано, что его жизненно необходимо переделать? — с нарастающим изумлением вчитывалась Мария в строки. «Дорогие родители,       Пишу вам с новостями, но прежде хочу поинтересоваться, как ваши дела? Как обстановка дома? Надеюсь, у вас всё хорошо. Мои дни проходят замечательно: получаю высшие баллы на зельеварении и полётах. Но хочу поделиться и менее приятными новостями. Наша любимая Вальбурга начала водить дружбу с новенькой, советской волшебницей-коммунисткой и полукровкой Макгонагалл, что очень опечалило меня и Ориона. Ведь не пристало наследникам благородного и влиятельного чистокровного рода таскаться с грязью! Что уж говорить об Альфарде — тот и вовсе спелся с младшим братом новенькой и продолжает вести себя как посмешище, позоря нашу фамилию и род!       К сожалению, меня торопят обстоятельства, и я вынужден закончить письмо. С уважением, Сигнус Блэк.»       Мария медленно подняла глаза на Альфарда. Её лицо побледнело, а в глазах вспыхнул холодный, стальной огонь. — Они... они написали это? — её голос дрогнул от возмущения. — Они называют нас грязью?       Она с силой сжала пергамент, чуть не разорвав его. — Мы не можем позволить, чтобы это письмо ушло, — прошептал Альфард, и его обычно насмешливый взгляд был полон страха. — Отец... он сойдёт с ума. Для Вальбурги это конец. Для меня – тоже. — Очаровательно, — протянула Жданова, перечитывая письмо ещё раз. В её голосе звенела ядовитая насмешка. — Так что именно нужно переделать? — Всё! — воскликнул Альфард, порывисто наклоняясь к Когтевранке так, что его чёрные волны чуть не коснулись её плеча. — Мы с Александром уже составили черновик того, что должно быть вместо этого пасквиля, — он почти швырнул на стол другой, аккуратно свернутый свиток.       Мария пробежала глазами по тексту, и через мгновение её смех, звонкий и безудержный, заполнил пустоту заброшенного кабинета. — Ну куда же без того, чтобы не похвалить себя, — с лёгкой иронией прокомментировала она, откладывая свиток в сторону. — Себя не похвалишь – никто не похвалит, да, Альфард? — Конечно, — кивнул юный Блэк, выпрямляясь с видом ложного достоинства, но в его глазах читалась неподдельная надежда. — Ну так что? Сможешь изменить содержание? — он смотрел на советскую волшебницу так, будто от её ответа зависела не только его судьба, но и весь миропорядок. — Хорошо, — с театральным вздохом согласилась Жданова, её пальцы уже тянулись к изящному перу. — Только прошу вас, выйдите. Мне нужно сосредоточиться. И вам вряд ли захочется видеть, как именно рождаются подобные шедевры.       Дождавшись, когда мальчишки покинут кабинет, Мария наконец смогла сосредоточиться. Она положила перед собой пергамент с письмом Сигнуса и достала перо. Ловкие пальцы бережно обхватили его, и она тихо зашептала слова заклинания, придуманного её товарищем – Биньямином, или, как его знали все, Вениамином, первым хулиганом и неуёмным выдумщиком на их потоке.       Удача частенько улыбалась этому сорванцу, хоть и не всегда – случалось, учителям приходилось вызывать его родителей. Именно тогда хитрец и изобрёл это заклинание. Мария помнила, как он, положив отцовское письмо под чистый лист, шептал волшебные слова, и перо впитывало почерк родителя, словно жаждущая чернил губка. Затем он выводил идеальную копию, сочиняя самый «суровый» ответ, и приносил его с таким раскаивающимся видом, что даже строгая Дубровина смягчалась.       Теперь же Мария чувствовала, как по коже бегут мурашки. Воздух вокруг застыл, наполняясь магией. Перо в её руке затрепетало, словно живое, а чернила на кончике засветились призрачным синим светом. Она провела им над письмом Сигнуса, и строчки начали таять, переписываясь заново – уже её волей, её гневом и её хитрой мечтой о справедливости. Каждое слово теперь будет её оружием.       «Ну что же, приступим», — с лёгкой улыбкой удовлетворения подумала Жданова и принялась аккуратно переписывать черновик Альфарда на чистый лист пергамента. «Дорогие родители,       Пишу вам с новостями, но прежде хочу поинтересоваться, как ваши дела? Как обстановка дома? Надеюсь, у вас всё хорошо. Мои дни проходят замечательно: получаю высшие баллы на зельеварении и полётах. Но хочу поделиться не менее приятными новостями. Наша любимая Вальбурга получает высшие отметки по всем выбранным предметам и всё так же является лучшей ученицей на уроках у профессора Спикл, что очень радует меня и Ориона. Вы ведь сами знаете, как тяжело даётся получение высших баллов на уроках Домоводства. Что уж говорить об Альфарде – тот и вовсе превосходит свои прошлогодние успехи! Достойно представляет нашу фамилию и род! Недавно удостоился похвалы от профессора Слизорнота за приготовление сложнейшего зелья.       К сожалению, меня торопят обстоятельства, и я вынужден закончить письмо. С уважением, Сигнус Блэк.»       Ещё раз перечитав получившийся текст, Мария осталась довольна своей работой. Она аккуратно запечатала письмо фамильной печатью Блэков, которую ей любезно предоставил Альфард.       Оригинальное же письмо она без сожаления предала огню: яркая вспышка на мгновение озарила кабинет, и от ядовитых слов осталась лишь горстка пепла.       Выйдя к нетерпеливо поджидавшим мальчишкам, которые ревностно караулили вход, она молча протянула готовое письмо сияющему от облегчения Альфарду. Тот, узнав, что всё прошло гладко, буквально засветился от счастья и бросился обнимать Марию, бормоча благодарности. Обменявшись торжествующими взглядами, мальчишки помчались обратно в совятню – им нужно было успеть разбудить сонную сову Сигнуса от усыпляющего заклинания, чтобы та немедленно отправила «правильное» письмо.       Третий и последний день не сулил ничего хорошего. Но решение было принято – суровое и не подлежащее обжалованию. Родину не предавать. Ни в коем случае. Ни шагу назад. Не сдаваться. Не сейчас, когда граждане её страны гибнут под бомбёжками, не когда её предки ценой собственных жизней отстаивали каждый клочок родной земли. Она не имела права отступать. Не имела права давать слабину.       Тёмные коридоры старого замка, освещённые лишь трепещущим светом факелов, казались в тот вечер бесконечно длинными и враждебными. Тени плясали на сырых каменных стенах, складываясь в жутковатые, насмешливые гримасы. Мария почти бежала, торопясь укрыться в уютной гостиной Когтеврана, спрятаться там и не выходить, лишь бы не видеть эту надменную, победоносную ухмылку Реддла.       Но когда судьба была к ней благосклонна? — Мисс Жданова, вам хватило этих дней для принятия решения? Советую всё-таки принять моё великодушное предложение, — раздался из мглы холодный, отточенно-вежливый голос.       Том вышел из-за поворота, его высокий силуэт отбрасывал длинную, уродливую тень. Тёмные, бездонные глаза пристально следили за ней, словно читая каждую мысль, предугадывая каждый шаг.       «Конечно, мне хватило, Реддл», — мысленно ухмыльнулась Жданова, поднимая взгляд своих зелёных глаз на противника.       Мария сжала кулаки, чувствуя, как горячая волна гневной обиды подкатывает к горлу. Она сделала шаг навстречу, встретив его пронизывающий взгляд, и с той же леденящей вежливостью проговорила: — Да чтоб тебя черти сегодня гоняли до самого рассвета!       Резко развернувшись, она оставила позади ошеломленного Реддла и почти побежала по коридору, ее плащ развевался за ней, как крылья испуганной птицы.       Том не сразу понял смысл ее слов, но ощутил их – буквально. Ночью, сквозь дремоту, он почувствовал тяжелый, пристальный взгляд. Кто-то наблюдал.       Он резко открыл глаза.       На его кровати, развалившись как хозяин, сидело нечто. Его ноги – если можно было назвать ногами тонкие, покрытые черной шерстью конечности с раздвоенными копытами – болтались в воздухе. Желтые, как у кота, глаза сверкали в полумраке, а острые зубы обнажились в широкой, неестественной ухмылке. — Ой, красавец проснулся! Хе-хе… — Существо наклонилось ближе, и Том почувствовал запах серы. — Ну чего ты так испуганно смотришь? А хочешь, расскажу, что будет в будущем?       Том застыл, парализованный ужасом. Его пальцы судорожно сжали одеяло – волшебная палочка лежала на тумбочке, всего в шаге, но дотянуться до нее было невозможно. — Вижу же, что хочешь узнать, когда всемогущим станешь, — прошипело существо, подползая так близко, что Том ощутил его горячее дыхание. — Ну и чего такой молчаливый? Как кричать об уничтожении смертных – первый, а как поговорить по душам – так молчишь. Ну, как хочешь…       Оно резко повернуло голову к двери и громко крикнуло: — Друзья, заходите! Сегодня будут танцы!       Дверь с скрипом распахнулась, и в комнату ввалились еще более уродливые твари – горбатые, с перекошенными мордами, когтистыми лапами и горящими, как угли, глазами.       Том в ужасе рванулся к соседям по комнате, но те спали, будто оглушенные. Ни крики, ни топот копыт – ничто не могло их разбудить.       А вокруг уже начинался адский хоровод…       Хаос ворвался в спальню вместе с новыми гостями. Существа, напоминающие карикатурно-уродливых сатиров с козлиными бородами и рогами всевозможных форм, с грохотом копыт ввалились в комнату. Они не просто вошли – они вплыли в полумрак, их тени, искаженные слабым светом луны из окна, гигантскими и угрожающими метались по стенам. Воздух мгновенно наполнился густым, удушливым запахом серы, пыли и чего-то гнилостного, сладковатого. Смех, больше похожий на визгливый лай и козлиное блеяние, оглушил Тома.       Первое существо, то самое, что разбудило его, спрыгнуло с кровати с неестественной легкостью. Его копыта цокнули по каменному полу. — Ну что, красавчик? Готов к празднику? — оно протянуло когтистую, покрытую жесткой черной шерстью лапу в сторону Тома, но не дотронулось. — А то лицо у тебя… белее моего живота после зимы! Хе-хе-хе!       Том отпрянул к изголовью, его спина вжалась в холодную каменную стену. Адреналин пробил ледяной паралич. Палочка! Мысль пронзила мозг, как молния. Она лежала на тумбочке справа, всего в полуметре, но казалась на другом конце света. Его взгляд метнулся к соседним кроватям. Лестрейнд, Эйвери! Они спали неестественно глубоким, мертвым сном, лица расслаблены, груди ритмично поднимались. Ни грохот, ни вонь, ни этот инфернальный визг – ничто не нарушало их покой. Это было не просто сон – это было заклятие, барьер, отрезавший их от происходящего кошмара. Надежда, слабая искорка, погасла, оставив только леденящий ужас. — Танцы! Танцы! — завизжало одно из новых существ, низкое и горбатое, с единственным кривым рогом. Оно схватило за ножку тяжелый дубовый стул и с легкостью швырнуло его в угол. Дерево треснуло с оглушительным грохотом. — Музыку! — рявкнуло другое, более массивное, с клыками, торчащими из нижней челюсти. Оно ударило копытом об пол, и от удара по комнате прокатилась низкочастотная волна, заставившая задрожать стекла в окне и зубы у Тома. Это и стало сигналом. Хаос материализовался в звук: дикая, нестройная какофония, как будто десятки расстроенных скрипок и барабанов играли каждый свое, сливаясь в оглушительный, ритмичный гул. Существа затопали копытами, закружились на месте, сталкиваясь друг с другом с хриплым хохотом, их тени сплетались в безумный танец на стенах и потолке.       Первое существо, желтоглазое, скользнуло обратно к кровати. Оно наклонилось так близко, что Том увидел каждый жесткий волосок на его морде, почувствовал исходящий от него жар, как от печи, и запах – смесь гари и старой крови. — Не хочешь поговорить? — прошипело оно, и в его голосе уже не было насмешки, только холодная, хищная угроза. — Не хочешь знать, сколько раз твоя красивая шкурка будет гореть, прежде чем ты станешь тем… кем хочешь? — Его желтый глаз мерцал. — Кто станет первой твоей жертвой и чей шлейф будет тянуться за тобой попятам всю жизнь? Кого еще ты потеряешь и убьешь на своем пути?       При упоминании убийств и первой будущей жертвы его действий Том внутренне содрогнулся. Оно знает. Оно не просто пришло – оно пришло из-за этого. Его собственное проклятие, материализованное в самой кошмарной форме, обернулось против него. — Н-нет… — хрипло вырвалось наконец у Тома. Это был не отказ отвечать, а животный крик отрицания происходящего, отрицания собственного бессилия. Его рука, дрожащая и холодная, судорожно рванулась в сторону тумбочки, к заветному куску дерева и фениксового пера.       Желтый глаз сузился в щелочку. Черная, обожженная лапа метнулась быстрее змеи. — Ах, не-не-не! — Существо легко поймало его запястье.                         Прикосновение было ледяным, как могильный камень, и обжигающим одновременно. Оно сжало – не сильно, но с такой непреодолимой силой, что кости Тома заныли. Боль, острая и унизительная, пронзила руку. — Не играйся, человечек. Танцуй с нами… или… — Оно оскалилось, обнажив ряды мелких, острых, как иглы, зубов. — …мы поиграем с тобой. Друзья! — оно крикнуло, не отрывая взгляда от Тома. — Наш почетный гость заскучал! Покажем ему наш фирменный танец… «Унесенные в Бездну»?       Вибрация от топота копыт усилилась. Гул «музыки» превратился в оглушительный рев. Существа сомкнули круг вокруг кровати, их горящие глаза – десятки пар красных, желтых, зеленых точек – уставились на Тома. Их дыхание, зловонное и горячее, обволокло его, как саван. Воздух стал густым, его не хватало. Желтоглазое существо все еще держало его запястье, его когти впивались в кожу. Оно наклонилось к самому его уху, и шепот прозвучал громче любого крика, ледяной иглой вонзаясь в мозг: — Лорд? Хе-хе… Посмотри на себя. Ты даже нас боишься. Какая уж тут власть над смертными…       Том Реддл, будущий Повелитель Тьмы, затрясся, не в силах вырваться, не в силах крикнуть, не в силах даже думать – только чувствовать всепоглощающий, первобытный ужас перед тем, что пришло по его душу, пусть и невольному, и теперь нависло над ним в полумраке студенческой спальни, готовое утащить в пляшущую Бездну.       До самого рассвета Том Марволо Реддл был вынужденным свидетелем этого кошмарного торжества нечисти, явившейся прямиком из преисподней. Бесы, тени и прочая нечисть с визгом носились по его комнате, опрокидывая склянки с зельями, царапая стены когтями и насмешливо передразнивая его заклинания. Он, наследник Салазара Слизерина, чья воля никогда не подвергалась сомнению, был беспомощен перед этой бесовской вакханалией.       Лишь с первыми лучами солнца, по громкому, издевательскому хлопку рогатого нечто, этот адский карнавал прекратился. Комната замерла в зловещей тишине, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием. Но прежде чем исчезнуть, существо обернулось. В полумраке на миг вспыхнули его горящие, как раскалённые угли, глаза и безумная, растянутая до ушей ухмылка, обещающая одно: это было не прощание, а «до скорой встречи».       Тишина, наступившая после исчезновения сущности, была оглушительной. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от остаточной, тёмной энергии, а беспорядок, царивший вокруг, красноречиво свидетельствовал о пережитом кошмаре. Том Реддл стоял посреди комнаты, его идеально отутюженная пижама была смята, а на обычно безупречном лице застыла смесь ярости, унижения и… холодного, пронзительного интереса.       Гнев кипел в нём, требуя немедленного возмездия. Мысль о том, чтобы найти эту выскочку-Жданову и заставить её сожалеть о каждом произнесённом слове, была сладка и соблазнительна.       Но ярость постепенно отступала, уступая место куда более опасному чувству – ледяному, безжалостному анализу.       Он медленно обвёл взглядом комнату, его проницательный ум уже работал, отсекая эмоции и выстраивая факты в стройную, пугающую логическую цепь. Она не стала кричать. Не стала угрожать ему в ответ. Она даже не попыталась применить заклятие в открытую, что было бы глупо и бесполезно против него. Вместо этого она использовала нечто… иное.       Слова, которые он сначала счел просто грубой, эмоциональной вспышкой, сказанные на ее родном языке, оказались не метафорой. Они были буквальными. Они были заклятием. Но каким? Он не почувствовал привычного всплеска магии, не увидел света от палочки. Ничего. Лишь слова, произнесённые с ледяной вежливостью.       Он, величайший знаток тёмных искусств своего поколения, был атакован чем-то, что не мог сразу идентифицировать. Чем-то, что пришло не из учебников по защите от тёмных сил, не из трактатов о проклятиях. Это была не изведённая народная магия. Дремучая, примитивная, но… невероятно эффективная.       И в этом заключалась гениальность её ответа. Она не стала бить его его же оружием. Она ударила тем, чего у него не было. Тем, что он презирал и считал ниже своего достоинства – грубым, неотёсанным, но могущественным фольклорным колдовством. Она доказала ему, что его сила, его знания – не абсолют. Что существуют иные формы власти, над которыми он не властен.       Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. Это была улыбка хищника, учуявшего новую, незнакомую добычу.       Ярость никуда не делась. Она просто превратилась в холодную, обжигающую решимость. Унижение было отброшено как ненужная эмоция. Остался лишь факт: Мария Жданова оказалась умнее, изобретательнее и опаснее, чем он предполагал.       Она не просто бросила ему вызов, она показала ему его уязвимость. И теперь она интересовала его куда больше, чем просто как препятствие или объект для мести. Она стала загадкой, проблемой, которую нужно было тщательно изучить, разобрать на составляющие и… присвоить.       Метод её проклятия был для него пока книгой за семью печатями, но он будет раскрыт. Он достанет эту тайну, вырвет её, если потребуется. Её знание станет его знанием, её сила – его силой.       Том выпрямился, его взгляд снова стал острым и ясным. Беспорядок в комнате больше не имел значения. В его голове уже рождался новый, куда более сложный и изощрённый план.       Война между ними только что перешла на качественно новый уровень, и Том Реддл никогда не проигрывал.