Глава 16

      В то самое время, пока двое юных волшебников яростно сражались друг с другом, отстаивая свои идеалы, главная игра судьбы разворачивалась вопреки всем хитросплетениям планов Альбуса Дамблдора. Сидя в своем кабинете, где лишь трепещущий свет камина отбрасывал гигантские, пляшущие тени на стены, увешанные спящими портретами, он в отчаянии схватился за голову. Его волосы были растрепаны, а обычно спокойные глаза пылали холодным огнем бессилия.       Яростно, почти с одержимостью, он вновь и вновь перебирал каждую папку, в который раз перечитывая раздражающе бесполезные документы. Его человек в Министерстве снова не принес никакой новой информации! Все силы авроров были брошены на поиски той проклятой, дряхлой папки, и мысль о том, что хоть одна душа сможет ее найти, заставляла его кровь стынуть в жилах.       Да, он уничтожил всю известную в узких кругах информацию и даже прибегнул к убийству пары уж слишком проницательных людишек. Но это не помогло. Это лишь глубже затянуло петлю на его шее. А этот магловский премьер-министр Британии, этот жалкий сквиб Уинстон Черчилль, с настойчивостью, достойной иного применения, требовал предоставить ему всю информацию из той самой папки! О, будь руки Альбуса развязаны, он бы давно стер этого ничтожного человечишку в порошок одним взмахом волшебной палочки. Но шаткая репутация, этот зыбучий песок, на котором он строил свое влияние, не позволяла ему сделать и шага.       С тяжелым, глубоким вздохом, от которого содрогнулось пламя в камине, он отшвырнул письмо в сторону. Глаза его, подернутые дымкой размышлений, уставились в огонь. Что же такого компрометирующего хранилось в той папке? Старые грехи, темные союзы, письма, которые никогда не должны были увидеть свет… Может, еще есть возможность что-то перевернуть? Свалить на других? Подставить кого-то? Мысленный взор принялся лихорадочно перебирать старых «друзей» и врагов, выискивая самую подходящую жертву для своего спасения. Игра была далека от завершения, и Альбус Дамблдор не собирался сдаваться.       Первым в памяти всплыло, конечно же, сотрудничество с этим никчемным хлюпиком и хвастуном – бывшим королем Эдуардом VIII. Именно его, самое слабое звено во всем магловском правительстве, выбрал Альбус для своей игры. Он обрабатывал его тонко и искусно, словно шелковыми нитями кукловод.       Но опять этот назойливый сквиб Черчилль влез в его планы! А вскоре и сам малодушный король, не выдержав давления, отрекся от престола. Казалось бы, план рухнул окончательно. Но разве великий Альбус Дамблдор позволит себе такие поражения? Нет. Он нашел другой выход.       Именно он, Альбус, мягко и настойчиво направил опозоренного Эдуарда в лапы к набиравшему силу правительству Германии, шепнув на прощание о необходимости «налаживать близкие связи». Он помнил, как этот смазливый мальчишка объездил пол-Германии и какую леденящую ярость вызвал в нем его последующий отказ от продолжения сотрудничества. Трусливо поджал хвост!       Но даже тогда Дамблдор не сдался. Он пробрался в сознание оплошавшего мужчины, который наконец осознал, что потерял из-за своего малодушия, и вправил ему «правильные» мысли. Он шепнул ему о том, что как только Германия победит, благодарное руководство непременно вспомнит о его преданности и восстановит его права на британский престол. И мальчишка, ослепленный этой идеей, пошел на все! Он с пылом советовал немецким генералам, как яростнее бомбить его же собственную страну, лишь бы правительство быстрее сдалось.       Уже сам Альбус мысленно рисовал себе картину будущего: вот он восходит на пост Министра магии, безжалостно уничтожает всех свидетелей своих темных деяний… Но Черчилль! Этот проницательный сквиб! Он все понял, почуял неладное и сумел сделать невозможное — укрепил британский дух, сплотил нацию перед лицом зла. И вновь провал.       А потом о его связях каким-то образом прознало и само Магическое министерство. С тех пор за ним установили пристальное, неусыпное наблюдение. И вот уже долгие годы он, как затворник, не покидает стен Хогвартса, вынужденный изображать мудрого и доброго преподавателя, дабы обелить свое запятнанное имя. Каждая его прогулка по территории школы отзывалась в душе едким разочарованием – он, величайший волшебник современности, заключен в золотую клетку собственного прошлого.       Вторым всплыло в памяти, конечно же, его сотрудничество с нацистской авиацией: долгое, изматывающее, кропотливое. Сколько лет он положил на то, чтобы обзавестись нужными связями в самом сердце вражеской машины, – он уже и не сосчитает. Перед его мысленным взором поплыли воспоминания, одно темнее другого: вот он ведет изящную игру с самим Германом Герингом, а рядом, словно назойливая муха, постоянно мельтешит его брат, Альберт Геринг, такая же жалкая, слабовольная мямля, как и Эдуард! Вечно он что-то бормотал о равенстве всех людей и о «бесчеловечных убийствах» – как любило выражаться это ничтожное магловское правительство в своих газетенках, обращаясь к толпе с пафосными призывами о «неполноценных расах».       Однажды этот Альберт даже осмелился высказать свое никчемное мнение лично Дамблдору. Зачем ему, величайшему волшебнику, знать о том, что происходит за стенами каких-то лагерей или на грязных улицах? Какая-то жалкая, непонятная даже ему самому борьба. Его-то цель была больше, значительнее, грандиознее! А тут какие-то слезливые проповеди о неправильности убийств. Даже смешно. Леденящая ярость охватывала его всякий раз при этих воспоминаниях.       С раздражением он открыл потайной ящик, запертый на десяток заклятий, и вытащил оттуда маленькую красную записную книжку, кожух которой был исчерчен заклинаниями паранойи. Он принялся лихорадочно перечитывать свои старые записи – все свои гениальные мысли, коварные планы и отчаянные отступные пути.       Третий, самый сокрушительный провал, случился в конце октября прошлого года. Советские волшебные войска, к ужасу его агентов, впервые не просто устояли, а яростно контратаковали, дали сокрушительный отпор врагу. А потом, словно заразившись их безумием, к ним подтянулись и маглы, с диким, звериным упорством отбивая каждую пядь земли. И этот их Левитан! Этот голос, который немецкая пропаганда объявила опасным для духа своих же солдат!                   Чистейшей воды бред. Как может какой-то радиодиктор, сидящий в уютной студии, быть опаснее заклинания «Смертельного проклятия»? Альбус не мог этого понять, не мог принять. Как можно заставить армию сражаться одним лишь голосом из тарелки репродуктора? Глупые выдумки испуганных генералов!       Именно тогда он, опасаясь утечки, направил своего человека с единственным приказом – уничтожить ту самую папку, содержавшую самую интригующую и опасную информацию. Но этот ни на что не годный малец смог лишь выяснить, где хранятся инвентарные списки на нее, и не более. Пришлось, как всегда, брать все в свои руки. Списки он уничтожил, но до самой папки так и не добрался! Эта мысль жгла его изнутри, как раскаленная сталь.       И теперь, когда до нового, 1944 года оставались считанные месяцы, а советские солдаты все неумолимее теснили противника на запад, Альбус с леденящим душу ужасом осознавал: рано или поздно длинная рука правосудия доберется и до него. А этого он допустить не мог. Ни за что. Никогда.       Явно не после того, как он все эти долгие и упорные годы восстанавливал свою репутацию и доброе имя своей семьи! А этот маленький, близорукий глупец Аберфорт не понимал его высших мотивов и грандиозных действий. Он даже осмелился отречься от собственного брата!       «Ничего, — твердо решил про себя Альбус, — он просто еще не понимает, что все это я делаю для великих целей». Для установления той высшей справедливости, ведомой только ему одному. Именно так он всегда и оправдывал свои самые темные поступки, находя в этом пугающее успокоение.       Четвёртое и, пожалуй, самое сложное и чётко распланированное за эти годы предприятие – Том Реддл. Единственный, кто неуклонно следовал его плану и двигался в строго заданном направлении. В его направлении. Узнав о том, что наследница Салазара Слизерина, Меропа Гонт, скончалась и, как ему поначалу показалось, к сожалению, оставила после себя наследника, мысль быстро пришла в голову, осенив его гениальной догадкой. Воспитать? Нет, конечно, не самому. Куда лучше – отдать в самый нищий, Мерлином забытый приют в какой-нибудь богом забытой глуши и наблюдать со стороны. Смотреть, каким он вырастет. Насколько этот младенец, оставленный на холодном пороге в последний день декабря 1926 года, будет полезен в будущем.       И он не разочаровался, когда годы спустя увидел замкнутого, озлобленного одиннадцатилетнего мальчишку. Узнав, что тот еще и змееуст, счастью его не было предела! Его ум уже лихорадочно прокладывал путь вперед, выстраивая, как обыграть этот дар в своих целях. Но, к его досаде, видя, как мальчишка начал расцветать на факультете своих предков, пусть и с травлей со стороны некоторых сокурсников, Альбус принял новое, судьбоносное решение. Он попросил Геринга как можно чаще направлять самолеты Люфтваффе в сторону того самого приюта, где мальчишка проводил летние месяцы. И это дало свои плоды! Мальчишка начал панически бояться смерти – немудрено, после массовых атак и всего увиденного ужаса. Он ожесточился душой, пусть внешне этого и не было видно.       Позже он лично подкинул в школьную библиотеку одну особенную книгу: «Тайны крестражей». И Том принялся изучать их с особым, лихорадочным рвением. Вот он – его главный, резервный ход. Если все пойдет как надо, то примерно к 1980 году он сможет с чистыми руками уничтожить мальчишку, который окончательно сойдет с ума, разорвав душу на части ради бессмертия. Идеальное орудие, которое в итоге уничтожит само себя.       А если его самого все-таки прижмут за совершенные ранее преступления? Что ж, он ничего не терял. Пусть другие разбираются с действиями его монстра.       Но тут его пальцы, скользившие по страницам, замерли на самой последней, самой страшной записи. Февраль 1943-го. В памяти всплыло то самое письмо, от которого по спине пробежал холодок. Конверт из грубой, желтоватой бумаги, пахнущий дымом и железом, с печатью, которую он узнал бы из тысяч. Письмо от некого немецкого волшебника.       Тот настойчиво, почти что приказывая, просил присмотреть за какими-то Ждановыми, если те вдруг поступят в Хогвартс. Взамен этот господин из самого ада обещал не остаться в долгу и выполнить любую просьбу Дамблдора, когда тому потребуется помощь. Сделка с дьяволом, чистой воды. Но разве не ради великих целей он шел на куда более страшные компромиссы?       И вот предсказанное свершилось: на пороге школы действительно появились те самые Ждановы. Двое детей с слишком серьезными глазами, в которых читалась отболевшая тоска. Альбус так и не смог взять в толк, чем именно эти сироты могли так насолить высокопоставленному волшебнику Третьего рейха. Но разбираться в чужих проблемах, когда его собственный мир трещал по швам, не было ни малейшего желания.       С ледяным спокойствием, заглушающим слабый укол совести, он отправил краткий, сухой ответ: «Подтверждаю. Ждановы в школе. Находятся под моим наблюдением». И отправил письмо своим верным филином, чувствуя, как с каждым взмахом его крыльев на душу ложится еще один, едва заметный слой тьмы. Еще одна ниточка, связывающая его с неведомыми силами.       И вот главный вопрос: что делать с этими детьми? Его пальцы нервно постучали по пожелтевшей странице. «Старшая, Жданова… — Альбус скривился, в памяти всплыл образ дерзкой когтевранки с горящими глазами. Ярая сторонница этих коммунистических бредней. —Может ли она быть полезной? Посмотрим…»       Его взгляд скользнул к следующей строке. Младший же спокоен, уравновешен и, что куда интереснее, сблизился с Альфардом Блэком. Вот это… вот это уже может дать неожиданные плоды в будущем.       Внезапно страницы записной книжки вздулись, исторгнув из себя нечто отвратительное. Книга зашевелилась, и в полумраке кабинета зазмеились бледные, полупрозрачные щупальца. На мгновение в воздухе повисло туловище, когда-то напоминавшее человека, увенчанное парой горящих красных глаз, полных невыразимой муки. Но чего-то не хватало. Одного щупальца! Оно было оторвано. — Что произошло?! — прошипел Дамблдор, вскакивая из-за стола. Его голос прозвучал как удар бича. Призрачное существо лишь бессильно завопило, издавая хриплые, разорванные стоны, не в силах донести ни единой внятной мысли. — Была бесполезным отребьем при жизни, осталась им и после смерти! — холодная ярость заставила его руку сжать волшебную палочку. — Исчезни!       Существо, повинуясь не столько заклинанию, сколько чистой силе его воли, с жалким воплем схлопнулось, утянутое обратно в глубины пыльного тома, дабы и дальше оплакивать свою вечную, безысходную участь. Альбус тяжело дышал, а в голове уже крутился новый, тревожный вопрос: кто и каким образом сумел повредить его хранилище душ? Это был не просто провал. Это был вызов.

***

      После бессонной ночи Том сделал несколько отточенных взмахов палочкой, и весь беспорядок в комнате был устранен за считанные секунды. Однако его взгляд зацепился за стены – следы когтей, оставленные ночным кошмаром, бесследно исчезли. Его словно и не было.       Что же предпримет Жданова дальше? Как бы он ни старался убедить себя, что встреча с низшими тварями преисподней ничуть не напугала его, внутри он с холодной ясностью понимал: он лжет сам себе. А вранье, даже обращенное внутрь, он не переносил на дух.       Так в чем же заключался умысел этой девицы? Напугать? Но зачем прибегать к столь откровенно демонстративным, рискованным действиям? Это была загадка. Сложная, многоходовая логическая задача, и он жаждал решить ее как можно скорее: узнать все ее знания и способности, научиться мыслить на несколько шагов вперед, чтобы предугадывать каждый ее ход. И эта опасная игра заставляла его мозг работать на пределе, открывать новые грани магии и собственного характера, что заводило его с какой-то стороны. Но уязвленная гордыня резко обрубала эту мысль, не позволяя ей развиться.       Приведя себя в безупречный порядок, его взгляд упал на злополучное досье. Что ж, нужно будет выловить Александра и провести с ним еще одну беседу, ненавязчиво намекнув на темные дела его сестры.       Сзади раздался протяжный вздох – это Лестрейндж наконец смог открыть глаза и явить миру свое сонное лицо. — Ты ничего не слышал ночью? — резко, без предисловий, спросил Том, оборачиваясь к другу. — Нет. Я впервые, кажется, за всю свою сознательную жизнь так крепко выспался, — томно зевнул тот и потянулся в сторону умывальницы, попутно растолкав храпевшего Эйвери. «Бред! — яростная мысль молнией пронзила сознание Тома. — Они не могли не слышать этого вопящего кошмара!»       Сжав кулаки, он с грохотом захлопнул за собой дверь и стремительно спустился вниз, в гулкие своды замка, оставив за спиной оцепенение обыденности.       И действительно, никто из обитателей гостиной великого Салазара Слизерина даже не подозревал о ночном кошмаре, разыгравшемся за стенами их комнаты. Лишь старый и преданный домовой, притаившийся в щели между камнями, слышал собственными большими ушами леденящие душу крики и адские танцы сборища из преисподней. Единственное, что он мог сделать тогда, — это подкрасться к кровати Саши, видящего уже свой десятый сон, и прижаться к его боку сильнее, дрожа от неподдельного ужаса.       Теперь же он все понял. Маша все-таки решилась проклясть этого мальчишку! Только не цыганскими заклятьями, а самым что ни на есть обычным, бытовым проклятием – проклятием слов. Тех, что вольготно гуляют и в магическом, и в магловском мире.       «А егоза-то молодец! — мысленно одобрительно кивнул он, все глубже зарываясь в теплое одеяло. — Пусть мальчишка над своим поведением поразмыслит! Не дело это – возомнить себя главным да самым умным!»       Теперь, наблюдая за бледным лицом Тома, на котором явственно читались следы бессонной ночи, Мишутка решил пойти за ним по пятам и немного пошутить. Хуже никому не будет, а польза – чтобы не зазнавался.       Стоило Тому начать спускаться по лестнице, как домовой ловко сбросил тяжелую картину, и та с оглушительным грохотом рухнула прямо к его ногам.       О, Мишутке доставило истинное, почти детское удовольствие то, как мальчишка вздрогнул всем телом, молниеносно выхватив палочку. Как его глаза, полные внезапной, дикой подозрительности, принялись лихорадочно обыскивать тени вокруг, выискивая невидимого врага. Не обнаружив никого, Том сжал палочку так, что костяшки побелели, и двинулся дальше, а за спиной у него лишь едва слышно хихикал довольный собой домовой.       Зайдя в Большой зал в числе первых и по пути обменявшись парой фраз со Слизнортом о последних новостях, Том двинулся дальше, чувствуя на себе пристальный, неотрывный взгляд Дамблдора. Начали собираться первые студенты: вездесущая Макгонагалл, читающая нотации подравшимся первокурсникам; Моррисон, погруженный в книгу за завтраком и лишь изредка бросающий взгляд на подружку Кох; непутёвая староста Пуффендуя Грейс Хадсон, носилась по залу как ужаленная со своим бесконечным списком дел. Мир вращался в привычном ритме. Не хватало лишь одной детали – Ждановой, чтобы наконец с ней разобраться.       И в течение всего дня он методично, с маниакальной настойчивостью, выискивал ее в толпе. То она мелькала на краю его поля зрения, то исчезала так же внезапно, словно призрак. Увидев ее говорящей с братом в коридоре, он ринулся к ним, но стоило ему на секунду отвлечься – и коридор оказался пуст. Совершенно пуст! Словно они были лишь плодом его воспаленного воображения!       Уже начав всерьез задумываться, не сходит ли он с ума, он со злости снял несколько баллов с какого-то пуффендуйца, оказавшегося под рукой. Им двигала слепая, всепоглощающая ярость. Жданова играла с ним! Играла в кошки-мышки, и, как ни яростно было его сопротивление, приходилось признать – сейчас кошкой была она. Что она пыталась ему доказать? Свое превосходство? Его беспомощность? Указать на что-то? Придя к выводу, что логику Ждановой способен понять лишь психически больной, он сменил цель.       Александр Жданов, мирно болтавший с ребятами с других факультетов, как раз раздавал списывать домашнее задание по Зельеварению. — Александр, не отвлекаю? — голос Тома прозвучал неестественно мягко, он указал на занятых ребят. — Нет, Том, ты что-то хотел? — Саша приподнял бровь, изучающе глядя на оппонента.       Внутри него все кипело. Как же он был зол, когда Мишутка на рассвете разбудил его и поведал об ужасах прошедшей ночи! И как потом перед завтраком Маша с довольной ухмылкой хвасталась тем, что провернула с Реддлом. — И на кой ляд ты это сделала!? — злобно шипел он тогда, в то время как ничего не подозревавший Альфард ждал его неподалеку. — Пусть помучается, остынет. А потом я выдвину ему условия. Мне нужно только его молчание и твоя безопасность. И если не глуп, заткнется добровольно!       Смотря на собранное, натянуто-спокойное лицо Реддла, или, скорее, на его добродушную маску, Саша внутренне усмехнулся. Жданов-младший не понимал, о чём именно должен молчать Реддл. «Надо будет выпытать у Маши всё, что ей известно», — промелькнуло у него в голове, но сейчас он ждал, что же предложит или скажет Реддл. — Отойдём? — Том едва заметно кивнул в сторону укромного прохода за тяжёлой занавесью и, дождавшись короткого кивка, направился туда. Два слизеринца скрылись в полумраке, окутанные напряжённой тишиной. — Так что же ты хотел, Том? — спросил Саша, стараясь говорить ровно. — Мне бы хотелось узнать, где сейчас находится Мария. Видишь ли, у нас есть общая тема для разговора. Но, к сожалению, нигде не могу её найти, — Том наигранно тяжело вздохнул, но его глаза оставались холодными и внимательными. — Мы сегодня пересекались, но она не поделилась своими планами на день, — пожал плечами Саша, делая вид, что не замечает леденящей вежливости Тома. — Печально… Но позволишь задать ещё один вопрос? — это прозвучало не как просьба, а как мягкий приказ. — Да, конечно. — Не хотелось бы бередить старые раны, но… вы прибыли в Англию одни? — голос Тома стал тише, но приобрёл опасную, ядовитую нотку. — Да, живём у одного из родственников семьи. А что такое? — Саша почувствовал, как по спине пробежал холодок. — И неужели никого не осталось из ваших близких, раз вы прибыли в другую страну совсем одни? — настойчиво, с притворной заботой в голосе, допытывался Том, не отпуская ребёнка пронзительным взглядом. — Как же ваши родители? — Никого, — голос Саши дрогнул, но он старался держаться. — У нас нет родителей, а некоторые родственники предпочли остаться на родине. Бабушка, наша единственная опекунша, решила отправить нас сюда. — А где же сейчас ваши родители? Или эта бабушка-опекун? — Том наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный интерес. — Нам это неизвестно, Том. Бабушка осталась там. В основном эвакуируют детей, а места для неё на корабле не нашлось. Она была вынуждена остаться, — Саша почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — С какими целями ты интересуешься? — Слизнорт попросил составить отчёт обо всех новоприбывших на нашем факультете, — Том отвёл взгляд, делая вид, что это простая формальность. — Записи прошлых лет у него сохранились, а на вас нужно заполнить новые бумаги, Александр. И советую поторопиться на урок, — с лёгкой, почти незаметной улыбкой, в которой читалось что-то неуловимо опасное, Том развернулся и двинулся вглубь коридора, оставив Сашу в тягостной, гулкой тишине под холодными сводами.       Том вышел из-за занавеси, и его лицо, обычно непроницаемое, задумчиво смягчилось. Он медленно прошелся по пустынному коридору, его шаги отдавались эхом под высокими сводами. Вместо привычного раздражения его охватило странное, почти любопытное чувство.       Мария...       Его мысли текли неспешно, как будто он разгадывал сложную, но увлекательную головоломку. Она не была подобна другим: не пустая болтушка, не напуганная овечка, не честолюбивая интриганка, коих было полно в этой школе. В ее глазах, когда они мелькали в толпе, он видел тот же огонь, ту же остроту ума, что горела в нем самом. Она не убегала – она вела игру. И каковы бы ни были ее мотивы, это вызывало в нем не злость, а уважение.       Она не прячется. Она делает вызов. Осознанно.       Уголки его губ дрогнули в легкой, почти незаметной улыбке. Он представил ее не как препятствие, а как шахматную фигуру, равную по силе. Возможно, даже как потенциальную союзницу. Ее смелость, ее изобретательность – пусть и направленная пока против него – были качествами, которые он ценил превыше всего. В мире, полном посредственностей, найти того, кто способен бросить тебе вызов – это было редкостью. Драгоценностью.       Он остановился у высокого арочного окна, глядя на расстилающиеся внизу озера и луга. Солнечный свет заливал каменные полы. «Где же ты сейчас?» — подумал он без привычной ярости, а с холодным, чистым азартом охотника, который наконец-то выследил достойную добычу. – «Играешь в прятки? Или строишь следующий ход?»       Вместо того чтобы пытаться подавить ее, ему вдруг захотелось понять. Увидеть мир ее глазами. Понять логику ее действий. Возможно, именно в этом и был ключ – не сломать ее, а переиграть на ее же поле. Или, кто знает, предложить правила новой игры.       Он повернулся от окна, и его взгляд стал собранным и ясным. Поиски продолжались, но теперь это была не погоня за врагом. Это было знакомство. Выслеживание противника. И впервые за долгое время Том Реддл чувствовал не просто интерес – он чувствовал некое подобие предвкушения.       Но его остановил Рейналф. Приятель быстрой, размашистой походкой приблизился и принялся уговаривать Тома пойти на урок Домоводства, настойчиво твердя, что там будет зрелище, которое он никогда не забудет. Решив из любопытства согласиться на глупые, но столь уверенные доводы, Том направился к кабинету. Возле входа их уже поджидал Малфой с самым самодовольным видом, который только можно представить. А позади него, будто парад несчастных теней, шли побледневшая Макгонагалл, уж слишком довольная Вальбурга Блэк и, завершая шествие, Мария Жданова, которая, казалось, пыталась успокоить Макгонагалл.       И тут её взгляд столкнулся с изучающим, холодным взором Тома. Она слегка пошатнулась, будто физически ощутив этот удар. Её строго выстроенный план дал трещину. Она планировала встречу с Реддлом в другом, куда более уединенном месте, но, увидев его бледное лицо и темные синяки под глазами, с удовлетворением поняла: проклятие сработало на славу. Если он не согласится на ее условия, дальше будет только хуже. Для него же самого. — Абраксас, что происходит? — Том с идеально поднятой бровью обратился к союзнику, его голос был ровным, но в глубине глаз плескалось жгучее любопытство. — Спикл попросила прийти на ее урок, где Жданова публично извинится передо мной за свой… поступок, — с насмешкой указал он на свои волосы, где розовый оттенок лишь слегка поблек, но не исчез полностью.       Зайдя в кабинет по приглашению профессора Спикл и услышав просьбу Тома и Лестрейнджа присутствовать, та милостиво разрешила, и они устроились на задних партах, готовые наблюдать за разворачивающимся спектаклем. — Леди и джентльмены, — кивнула профессор Спикл собравшимся ученикам, — перед началом нашего урока я хочу предоставить мистеру Малфою возможность принести личные извинения за тот неприглядный инцидент, что омрачил пребывание в наших стенах новой ученицы. Мисс Жданова, прошу.       Мария вышла к доске, держа в руках два аккуратных свитка. Первое, что бросилось в глаза, – Макгонагалл побледнела ещё больше, выпрямилась и вцепилась пальцами в свой конспект, будто пытаясь сдержать порыв. Вальбурга Блэк лишь слегка склонила голову набок, с нескрываемым азартом изучая свою соседку по парте. — Что ж, профессор, позвольте мне зачитать мои извинения на моём родном языке? — голос Марии звучал искренне и почти смиренно. — Конечно, конечно, мисс Жданова, приступайте, — довольно улыбнулась пожилая волшебница, устраиваясь поудобнее на своём стуле. — Я, Жданова Мария Константиновна, искренне сожалею о том, что Абраксас Малфой — полное ничтожество и моральный урод, не способный удерживать собственные мысли при себе и считающий, что может травить других учащихся. Лично я считаю, и не только я, а все представители коммунизма и равенства, что такого ирода и дегенерата стоит…       И она зачитала весь текст от начала до конца, мастерски меняя интонации, добавляя в нужных местах дрожь в голосе и бросая на профессора и Малфоя полные мнимого раскаяния взгляды. Каждое ругательство на русском звучало для непосвящённых как высокая поэзия скорби. …и хочу закончить своё выступление тем, что в ближайшем будущем коммунизм победит на всей планете, и справедливость восторжествует. Благодарю за внимание, — с почтительным кивком она передала свиток профессору Спикл, которая с сияющим видом спрятала его в ящик стола как драгоценную реликвию. — Мистер Малфой, вы удовлетворены извинениями мисс Ждановой? — торжественно поинтересовалась профессор. — В полной мере, профессор, — довольно ухмылялся Малфой, не ведая, какими поистине красноречивыми выражениями он только что был «почтён».       Тишина в классе повисла густая, как сливочный крем на торте, который демонстративно взбивала на своем столе профессор Спикл. Она довольно кивала, глядя на Малфоя, чье лицо сияло торжеством невежды, не понимающего, что его только что публично унизили на языке Толстого и Достоевского.       На задней парте Том Реддл не аплодировал. Он сидел совершенно неподвижно, пальцы сложены домиком перед лицом. Но глаза... Его глаза, темные и бездонные, были прикованы к Марии. В них не было ни ярости, ни унижения, которые она, возможно, ожидала увидеть. В них горел холодный, безжалостный интерес коллекционера, нашедшего уникальный, доселе неизвестный экземпляр. Уголки его губ поджались в едва уловимую, леденящую улыбку. Это был не провал. Это был шедевр.       Профессор Спикл хлопнула в ладоши, нарушая напряженную тишину. — Ну вот и прекрасно! Все недоразумения улажены. Теперь, леди, приступим к постижению истинного волшебства домоводства! Мисс Блэк, будьте добры, подайте мне серебряные ножи для нарезки. Аккуратнее, они острые!       Урок продолжился, но напряжение никуда не ушло. Лестрейндж, сидевший рядом с Томом, нервно постукивал пальцами по парте. — И что это было, Том? — прошептал он. — Она что, его на самом деле извинялась? — Нечто куда более интересное, — абсолютно бесстрастно ответил Том, не отводя взгляда от спины Марии. — Она сыграла на его глупости. И на невежестве профессора. Комбинация... изящная.       Вальбурга Блэк, подавая ножи, проходила мимо их парты. Она не сказала ни слова, но ее взгляд, полный нового, незнакомого уважения, был красноречивее любых слов. Макгонагалл же, все еще белая как полотно, смотрела на Марию с ужасом, смешанным с восхищением, будто та была гранатой с выдернутой чекой, закатившейся в Большой зал. — Молодые люди, у вас нет занятий на сегодняшний день? — вскинула брови Спикл. — Профессор, сейчас у нас свободное время, разрешите продолжить присутствие в вашем кабинете. Обещаю, мы не нарушим дисциплину на уроке, — состроив милое личико, уговаривал старую женщину Том. — Конечно, мальчики, оставайтесь, — добродушно улыбнулась волшебница.       Когда прозвенел звонок, Том поднялся с места с кошачьей грацией. Он не стал прорываться к Марии через толпу. Вместо этого он задержался у выхода, его взгляд скользнул по ней, задерживаясь ровно настолько, чтобы она это заметила. Это был беззвучный сигнал.       В следующее мгновение его пальцы стальной хваткой сомкнулись на её локте, резко притягивая её к себе. Он наклонился так близко, что его ледяное дыхание обожгло её ухо. — И что же было на самом деле в тех "извинениях" на русском, Жданова? — его голос был низким, ядовитым шёпотом, предназначенным только для неё. — Не верю, что ты так просто сдаёшься. — Если желаешь, могу и для тебя подготовить извинения в письменном виде, — прошипела она в ответ, её глаза метали молнии. — Если ты настаиваешь, я готов принять их. За все твои несуразные проделки, — он наклонился ещё ближе, в точности повторяя её угрожающую интонацию, — особенно за сегодняшнюю ночь. — Договорились, Реддл, — сквозь зубы выдохнула она, с силой вырывая руку из его железной хватки. Резко развернувшись, она направилась к Вальбурге и Минерве, которые наблюдали за этой сценой с затаённым дыханием, готовые высказать всё, что думают о её дерзком выступлении.       День прошёл невыносимо долго и тягостно. Бесконечная рутина, казалось, не имела ни конца, ни края, но вот она наконец подходила к завершению. Проведя собрание для старост факультетов, раздав новые указания и подведя итоги первых двух недель учёбы, Том отпустил всех. Он вышел последним, и тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком, оставив его в гулкой тишине пустующих коридоров.       Пришло время вечернего обхода. Школьная мантия развевалась за его спиной, как тёмные крылья, а шаги отдавались эхом под сводами, нарушая мёртвую тишину. Тусклый свет факелов едва разгонял мрак, который сгущался с каждым часом, сливаясь с тенями в причудливые, пугающие формы. Воздух был холодным и спёртым, пахнущим старыми книгами, пылью и чем-то ещё – чем-то древним и незримым.       И вот, в самой глубине этого лабиринта из камня и темноты, за его спиной раздался голос. Чёткий, властный и до боли знакомый: — Реддл. Остановись.

***

— Нет! Ты не можешь это прочитать всему классу! — вспыхнула Минерва, спрыгивая с подоконника, на котором секунду назад сидела, заслушавшись речью Ждановой. Её лицо побледнело, а в глазах читался неподдельный ужас. — Отчего же не может, Минерва? — холодно парировала Вальбурга Блэк, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по Макгонагалл. — Прозвучали вполне осмысленные и глубокие слова, отражающие суть извинений за идиотизм Малфоя. Куда более глубокие, чем он заслуживает. — Это же чистой воды кошмар! — прошептала Минерва, понижая голос, будто боясь, что стены услышат. — А если кто-то поймёт, что там на самом деле написано?! — Ну и что? — вызывающе скривилась Мария, убирая злополучный свиток в сумку. — Поймёт и поймёт. Что дальше-то? Наябедничает Спикл? — Она презрительно фыркнула. — Большая часть школы боится лишний раз дышать в её кабинете, не то что открывать рот. — Всё равно это как-то… не совсем правильно? — уже не веря собственной аргументации, слабо отстаивала свою позицию Макгонагалл, нервно поправляя очки. — А что тогда правильно? — молниеносно парировала Мария, её голос приобрёл опасные, стальные нотки. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд заставил Минерву отступить. — Молча ходить и терпеть травлю, которую устраивают такие, как Малфой, всем, кого они считают «недостойными»? Прекрасная справедливость, не правда ли?       Вальбурга тихо рассмеялась – коротким, сухим, одобрительным звуком. Минерва же замерла, поражённая напором Марии. В её принципиальном мире правил и порядка не находилось достойного ответа на эту горькую правду. — Да ладно тебе, пошли уже. Побыстрее принесу извинения и забуду об этом, как о страшном сне, — потянула она за рукав мантии гриффиндорку, и троица двинулась в сторону кабинета.       Подойдя ближе, сквозь толпу собравшихся учениц Мария увидела самодовольное лицо Малфоя с его гаденькой ухмылкой, искажающей идеальные черты. — А он что здесь забыл? — скривилась Мария, и ответом ей послужил шёпот одной из сокурсниц: «Спикл лично попросила Малфоя присутствовать на уроке, чтобы он решил, принимать твои извинения или нет».       Но тут за его спиной возникли ещё двое: Реддл и Лестрейндж. — Теперь точно не избежать неминуемого, — зашептала Минерва, теребя край своей мантии. — С чего бы? Главное – держать самое уверенное и бесстрастное лицо, полное раскаяния, — успокаивала её Жданова. — В конце концов, не тебя же отчислят, если что-то пойдёт не так, а меня. Расслабься. Как говорят у меня на родине: какие мысли, такие и дела. Если хочешь, можешь постучать по дереву три раза. — Зачем? — приподняла бровь Вальбурга, скептически оглядывая волшебницу. — Говорят, помогает избежать несчастья, — пожала плечами Мария. — И что, действительно помогает? — недоверчиво спросила Минерва. — Ещё как! — Волшебники не одно столетие придумывают талисманы, зелья удачи, а в твоей стране достаточно постучать по дереву три раза? — Вальбурга осмотрела Жданову с ещё большим скепсисом. — Вы всё любите усложнять, — закатила глаза Мария. — Пошли, Спикл уже кабинет открыла.       Зайдя в кабинет, все уселись на свои места. Какой неожиданностью стало то, что Реддл и Лестрейндж напросились на урок домоводства! «Тем лучше, — пронеслось в голове у Марии. — Пусть присутствуют. Пусть слышат, какие слова для извинений я подобрала за эти три дня. И пусть даже они ничего не поймут, но знать, что они будут ухмыляться, радуясь своей мнимой победе, не ведая истины, доставляет особое, сладкое удовольствие.»       И вот она закончила своё выступление. Она обвела вокруг пальца всех – одним лишь виртуозным изменением интонации и игрой мимики. О, как же самодовольно сияли лица Спикл и Малфоя, опьянённые её ложным смирением! Они купились на каждое слово, не подозревая, что за каждым «прости» скрывалось ядовитое «будь ты проклят».       И только Реддл сидел, не сводя с неё пронзительного взгляда. Он изучал её с таким заинтересованным, таким аналитическим выражением, что у Марии по спине пробежали мурашки. Вернувшись на своё место, она почувствовала на себе всю тяжесть этого внимания. Она пыталась встретить его взгляд с вызовом, но под этим леденящим, почти хирургическим взглядом ей стало не по себе. Это было не то, на что она рассчитывала. Она хотела взбесить его, унизить его и его соратника, вывести из равновесия. А он... он просто изучал её, как уникальный, опасный экспонат.       О да, мысленно пообещала она себе, сжимая кулаки под партой. Я обязательно напишу для него персональные «извинения». Да такие, чтобы они встали ему поперёк горла. Говорит, за сегодняшнюю ночь? Значит, адова нечисть его таки посетила. И просто так она отпускать его не собиралась. Если он рассчитывал, что это было единоразовое явление, он жестоко ошибался. Дальше будет только хуже.       Выведав у ничего не подозревающего Георга после собрания старост, когда Реддл будет дежурить по школе, и получив нужный ответ, Мария решила действовать.                   Отмахнувшись от его вопроса, зачем ей эта информация, она уже строила планы. Вечерняя встреча обещала быть жаркой.       Вот он – холодный и расчетливый Том Реддл, блуждающий по коридорам древнего замка. Лунный свет, падающий из высоких арочных окон, оттенял его идеальные, словно высеченные из мрамора черты, делая его похожим на ожившую статую. Мария с ненавистью ловила себя на том, что замечает эту дьявольскую притягательность. Да, девчонки сходили по нему с ума, и в их восторженных вздохах была своя правда: в нём существовала какая-то гипнотическая, почти неестественная красота: острые скулы, идеальная линия губ, волосы, отливавшие в лунном свете тёмным шёлком. На мгновение она позволила себе признать это: да, он был прекрасен, как отполированный кинжал, готовый вонзиться в спину. Но это была красота ядовитого цветка, обманчивая и смертоносная. И пока другие слепо восхищались обёрткой, её тошнило от осознания той гнили, что копилась под идеальным фасадом. Он был шедевром, написанным самой Тьмой, и это одновременно восхищало и ужасало её до глубины души. — Реддл. Остановись, — раздался в тишине её голос, резкий и властный.       Мария вышла из глубокой ниши, которую он только что прошёл. Том замедлил шаг, затем плавно развернулся к ней. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах вспыхнули искры ледяного любопытства. — Тебе что-то нужно, Жданова? — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости таилась опасность. — Передумала и решила всё-таки принять моё предложение? Или трёх дней тебе показалось мало, и ты хочешь ещё? — Он сделал шаг вперёд, с лёгкостью используя своё преимущество в росте, но Мария не отступила ни на сантиметр. — Как ты вообще умудрилась попасть на факультет умников и зубрил? Или ты принесла свои извинения? — Его губы тронула едва заметная насмешливая улыбка. — Где же свиток? Лично я ожидал, что ты испишешь не менее пяти страниц, начиная с извинений за историю у озера и заканчивая сегодняшним днём.       Он наклонился к её лицу так близко, что она почувствовала его холодное дыхание. Но Мария не дрогнула. — Извинения? — она фыркнула, и в её глазах вспыхнул вызывающий огонёк. — О, я приготовила для тебя нечто куда более… содержательное. Но не здесь. Слишком много ушей у этих стен.       Она бросила быстрый взгляд по пустынному коридору, затем её пальцы легли на ручку двери в ближайший пустующий кабинет астрономии. — Осмелишься войти, Реддл? Или боишься, что одна советская ведьма переиграет самого великого колдуна в зародыше?       Не дожидаясь ответа, она толкнула дверь и скрылась в темноте комнаты, оставив дверь приоткрытой – молчаливый вызов. Том замер на мгновение, его разум лихорадочно анализировал риски, возможные ловушки. Но любопытство и жажда понять её игру перевесили. С лёгкой, почти кошачьей улыбкой он последовал за ней в темноту.       Присаживаясь на стул, она изучала Реддла с его идеальной осанкой и непробиваемой маской на лице, стоящего напротив. Тот в ответ изучал девушку с тем же леденящим вниманием. — Что ж, поговорим о моих извинениях, раз ты так этого жаждешь, — скрестив руки перед собой, начала Мария, её голос звучал насмешливо-размеренно. — Свиток принесу позже. И, конечно, я испишу все пять листов, раз уж ты настаиваешь. Сам понимаешь, нескольких часов мне не хватило, чтобы прочувствовать все муки совести и излить их на бумаге… — Конечно, понимаю, Жданова. И не тороплю тебя, — он с лёгким скрипом отодвинул соседний стул и уселся напротив, сохраняя безупречную выдержку. — Как и с твоим ответом на моё предложение. Можно ли считать, что ты его отклоняешь? — Да. — Её ответ прозвучал чётко и холодно, как удар стального молота о мрамор. — Что ж, я это понял уже после того, как прошла моя сегодняшняя ночь, — прошипел Том, чуть склонив голову набок. В его глазах вспыхнули тёмные искры. — Думаешь, напугала меня старыми фольклорными выдумками и теперь можешь властвовать надо мной? И чего же ты хотела этим добиться, а, Жданова?       Долгая секунда молчания повисла в воздухе, растягиваясь в вечность. Соперники измеряли друг друга взглядами под холодным, мерцающим светом Люмуса, исходящим от палочки Реддла. Тени плясали на стенах, усиливая гнетущую атмосферу. — Что ж, эти, как ты выразился, "фольклорные выдумки", как ты уже понял, вполне реальны, — наконец нарушила тишину Мария, её голос приобрёл опасную, сладковатую интонацию. — И поверь мне, они обожают новые забавы. И как же не любят их отпускать. — Она слишком пафосно вздохнула, играя в театральность. — Предлагаю выгодную для всех сторон сделку, Реддл. Ты не трогаешь Александра, а я взамен снимаю проклятие. И ты живешь спокойно и спишь сладко по ночам.       Том медленно поднялся со стула, его фигура казалась выше и темнее в тусклом свете. — Ты предлагаешь мне сделку? — его голос прозвучал тихо, но с такой концентрацией яда, что воздух словно загустел. — Мне? Ультиматумы – это не сделка, Жданова. Это акт войны. Ты действительно считаешь, что несколько ночных кошмаров дают тебе право диктовать мне условия? — Он сделал шаг вперёд, и свет от его палочки осветил её лицо, выхватывая из темноты. — Ты ошиблась в выборе противника. Твои демоны – всего лишь тени. А я… — его губы искривились в безжалостной улыбке, — я буду тем, кто затмит само солнце. И никакие детские страшилки не спасут тебя, когда это случится. — Действуй как знаешь, Реддл, я не настаиваю, — легко пожала она плечами, но в её глазах вспыхнула опасная искра. — Но вот только советую всё-таки присесть обратно.       Мария едва заметно кивнула на пустующий стул и, не дожидаясь ответа, взмахом руки под столом буквально пригвоздила Тома к сиденью. — Что ты творишь, Жданова?! — его голос прозвучал сдавленно, и в нём впервые зазвучал не ярость, а шок от потери контроля. — Это и не я вовсе, Реддл. Можешь сам убедиться – у меня нет в руках палочки, — демонстративно показала она свои пустые ладони, и в её шёпоте зазвучали колкие, почти пророческие нотки. — Это сама нечисть желает, чтобы ты услышал о своём ближайшем будущем. — Уделю пару минут твоей фольклорной нечисти, — сквозь зубы процедил Том, с пренебрежением закатив глаза, но внутри него всё насторожилось. Ведь палочки у неё и правда не было. В памяти всплыли испуганные шёпоты Коха о том, что Жданова владеет редкой беспалочной магией. «Она лжёт? Или говорит правду?», — пронеслось в его голове. Он действительно не имел никакой информации о тех ночных визитёрах, и эта неизвестность ядовитой змеёй точила его изнутри. — Постараюсь быть краткой, насколько позволяет ситуация, — её голос приобрёл медовую, ядовитую сладость. — Ты ведь сам знаешь из книг, что народная, а уж тем более древняя магия, подпитанная веками, сильна. А если она закреплена словами… — Мария криво усмехнулась, — то обретает особую, необратимую силу.       В воздухе повеяло ледяным сквозняком, и свет от люмуса на кончике палочки Тома дрогнул, отбрасывая на стену пугающие, изломанные тени. — В ближайшее время они станут активнее. Прошлой ночью было лишь… знакомство. Сегодня их будет больше. И они станут сильнее, ведь они питаются твоим страхом. И не смотри на меня так, будто не испытывал ужаса при их виде, — она бросила взгляд на его сжатые кулаки, и её улыбка стала ещё шире. — Они будут сводить тебя с ума. Медленно, неотвратимо. Каждую ночь. Это может длиться месяцы… или десятилетия. У них одна цель – сломать твой разум и добраться до самой твоей жизни. И поверь, они найдут любые, самые немыслимые пути. Сначала ты будешь сопротивляться, но это лишь распалит их. И тогда они начнут являться тебе не только ночью, Реддл. Они придут и при свете дня.       Том сидел не двигаясь, его лицо было бледным и непроницаемым, но пальцы, впившиеся в дерево стула, выдавали внутреннее напряжение. Он вслушивался в каждый её звук, анализируя, взвешивая, пытаясь отделить ложь от правды. И в глубине его холодного, рассчитанного разума впервые за долгое время шевельнулся червь сомнения.       Он с холодным ужасом признался сам себе: он не контролирует ситуацию ни на йоту. Вся информация, вся реальная власть сейчас в руках этой советской девчонки-коммунистки Ждановой, прибывшей с другого континента, где обитают совершенно иные законы магии и тёмные знания, неподвластные его пониманию.       Но сомнения насчёт её слов грызли его изнутри. У него был свой секрет, неизвестный пока ни единой душе. Дневник. Душа, разделённая на две части. «Доведут до смерти? Смешно», — ядовито усмехнулся он про себя, вспоминая о крестражах. Он уже бессмертен. Но неизвестность… Неизвестность всего происходящего парализовала его железную волю. На что способны эти гнилые твари из чужих кошмаров? И всё же, как ни крути, знания и реальная сила сейчас были на стороне Ждановой.       И что-то в этом бесило его до дрожи. Но что-то другое – холодное, аналитическое – начинало медленно просыпаться в нём, заглушая ярость. Интерес. Жгучий, острый, как лезвие.       Он поднял на неё взгляд, и в его обычно ледяных глазах вспыхнул новый огонь – не ярости, а жадного, ненасытного любопытства. — Твоя наглость не знает границ, Жданова, — произнёс он, и его голос приобрёл новую, странную окраску – почти уважительную. — Ты приходишь сюда, из ниоткуда, с магией, которую не в силах постичь наши лучшие умы, и бросаешь вызов мне. Ты играешь с силами, которые даже я не решаюсь призывать без защиты…       Он медленно поднялся, но на этот раз не для угрозы. Он изучал её, как редкий, опасный артефакт. — Ты права насчёт одного: сила есть сила. Неважно, в каких книгах она записана. И… это заставляет задуматься. — Его губы тронула едва заметная, заинтригованная улыбка. — Возможно, я поторопился с выводами. Возможно, уничтожать тебя – это слишком… просто. И бездарно.       Том сделал шаг вперёд, но теперь его движение напоминало не нападение хищника, а приближение коллекционера к долгожданному приобретению. — Ты становишься всё интереснее с каждой минутой, Жданова. И я начинаю понимать, что есть вещи куда ценнее, чем очередная смерть. Например… знания. Твои знания.       Резко встав с насиженного места Мария уперла руки в бока и с яростью уставилась на самодовольное лицо Тома. Ничего она добьется своего. Этот самодовольный мальчишка думающий что она будет дрожать перед ним и восхищаться его талантами? Никогда. Он будет ползать и умолять что бы она сняла это проклятие и заткнется. Все будет исключительно на ее услових. Его полная капитуляция и ее безоговорочная победа.       Внезапным, молниеносным движением Том закрыл расстояние между ними. Его руки упёрлись в холодный камень по обе стороны от её головы, запирая её в пространстве между его телом и стеной. Лунный свет, пробивавшийся из окна, выхватывал из полумрака его лицо – искажённое не яростью, но ледяной, хищной одержимостью. — Сила? Знания? — его голос прозвучал низко и густо, почти как рычание. — Ты думаешь, это даёт тебе право диктовать мне условия? Ты, приезжая из гнилого болота, которое ты называешь Родиной?       Мария не отпрянула. Напротив, она встретила его взгляд с такой яростной решимостью, что, казалось, воздух между ними затрещал от напряжения. — Это "гнилое болото" научило меня сражаться с такими, как ты, Реддл! — выдохнула она, и её слова бились о него, как камни. — А я имею дело с сущностями, которые пожирали целые цивилизации, пока твои предки ещё ползали в грязи!       Он наклонился ближе, его дыхание обжигало её кожу. — Говори, говори ещё, — прошипел он, и в его глазах плясали опасные огоньки. — Каждое твоё слово лишь доказывает, насколько ты ценна. И насколько глупо было бы тебя уничтожать. Ты будешь моей. Твои знания, твоя магия – всё это будет служить мне. — Никогда! — она попыталась оттолкнуть его, но его хватка была железной. — Я скорее умру, чем стану очередным винтиком в твоём больном механизме! — Смерть? — он рассмеялся — коротким, безжалостным звуком. — О, нет, Жданова. Смерть – это слишком милостиво для тебя. Привилегия. И слишком скучно для меня. Ты будешь жить. Ты будешь наблюдать, как всё, что ты любишь, рушится и обращается в прах. И в конце концов, ты сама преклонишь колени и предложишь мне свои знания в обмен на глоток воздуха. Это – не угроза. Это –предсказание.       Они замерли нос к носу, их сердца бились в унисон – не от страсти, а от чистой, неразбавленной ненависти и жажды власти. И в этой тишине, разорванной лишь их прерывистым дыханием, оба понимали: их игра только началась. И закончится она лишь гибелью одного из них.       И вдруг – удар. Резкий, оглушительный, наполненный всей яростью и презрением, которые кипели в ней. На идеальном бледном лице Тома Марволо Реддла расцвел алый отпечаток – чёткий след тонких пальцев и ладони. — Я тебя предупредила, Реддл, — ледяным, звенящим сталью голосом изрекла свой вердикт Мария. Его глаза расширились от не столько боли, сколько от абсолютного, всепоглощающего шока. Никто. Никто не смел поднять на него руку. — А дальше ты волен делать всё, что твоя гнилая душонка тебе позволяет!       Она попыталась протиснуться между ним и стеной, воспользовавшись его минутным оцепенением. — А ну, сгинь с дороги! — прошипела она на своём родном языке, с силой толкнув его в плечо.       Том отшатнулся на шаг, и этого было достаточно. Она прошла мимо, её прямая спина и высоко поднятая голова говорили об отвращении и победе больше, чем любые слова.       Он проводил её исчезающую в полумраке фигуру своим тёмным, почти чёрным взглядом. Щека пылала, но внутри бушевало нечто большее, чем ярость. Жданова оказалась сильнее, чем он предполагал. Медленно, почти с нежностью, он провёл пальцами по краснеющей коже, словно изучая новую, неизведанную территорию. В его сознании, привыкшем к рабскому поклонению и страху, этот удар приобрёл странный, извращённый вес. Она не просто напала. Она бросила вызов. На равных.       Она ворчала себе под нос что-то на своём языке, уходя. Новое проклятие? Или просто психическое заболевание? Неважно. Он обещал сделать её жизнь в этом замке адом. Обещал и предупредил.       Но теперь, стоя в пустом коридоре с горящей щекой, Том Реддл понимал, что его планы изменились. Уничтожать её? Слишком примитивно. Слишком просто для того, кто осмелился ударить его.       Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, опасной улыбке. Хорошо. Пусть так. Он сломает её. Не чтобы уничтожить, а чтобы перековать. Чтобы эта сила, эта ярость и эта непокорность служили ему. Она стала самой интересной загадкой, которую ему когда-либо приходилось разгадывать. И он не успокоится, пока не найдёт разгадку. — Игра только начинается, Жданова, — прошептал он ей вслед, и в его шёпоте слышалось леденящее душу восхищение. — И я с нетерпением жду каждого твоего хода.