Глава 17. Договор.

      Доведя ночной обход до конца, Том уже мысленно выстраивал планы на ближайшее будущее. Если Жданова думает, что сможет напугать его какой-то единоразовой нечистью, то у него есть куда более реальное оружие – Василиск. Нет, он не собирался убивать её, но припугнуть как следует определённо не мешало. Пусть поймёт, что не она одна держит в руках козыри, и что в этом древнем замке скрыты куда более страшные и могущественные существа, хранящие многовековые тайны.       Спускаясь в сырые подземелья, он не чувствовал того «потустороннего присутствия», о котором так пафосно вещала Жданова. Зато он точно знал, как заставить её ощутить на себе полную силу взгляда Василиска, даже если для этого придётся лишь слегка приоткрыть вход в Тайную комнату.       На выходе из гостиной Слизерина его встретил лишь потухший камин да пара учеников, тихо беседующих в самом дальнем углу. Уже поздно. Возвращаясь в спальню, он увидел лишь спящего Эйвери и пустую кровать Рейналфа. «Опять этот придурок сбежал к очередной юбке», – с раздражением подумал Том, закатывая глаза. Приготовившись ко сну, его внезапно посетила жуткая, но гениальная мысль:       «Найти контакт с этими тварями. Почему бы и нет? Выяснить точки соприкосновения. И если всё получится… подчинить их себе. Обойти Жданову не на шаг – на десять вперёд. Сломать её планы. Переиграть.»       На его идеальном лице появилась почти что удовлетворённая улыбка. Он устроился удобнее, взмахом палочки погасил свечу на тумбочке и погрузился в тишину. Он ждал.       Но шёл час, другой… ничего не происходило. Уже начал клонить в сон, как вдруг прямо у его уха прозвучал шепот: — Ку-ку… — и следом раздался противный, скрипучий хохот.       Том резко сел на кровати. В темноте комнаты зажглись пары красных глаз: сначала две, потом пять, десять… Они появлялись из теней, сползали со стен, а некоторые уже висели на старой люстре под потолком, перешёптываясь и покачиваясь в такт какому-то незримому ритму. Они смотрели на него – не нападали, не угрожали. Они ждали. Кого-то более могущественного.       И тогда Том Реддл, будущий Повелитель Тьмы, впервые за долгое время почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Не страха – нет. Предвкушения.       Вдруг в середине комнаты возникло оно. Высокое, покрытое колючей шерстью, с огромными кручёными рогами, от которых, казалось, трещал сам воздух. От него исходила такая мощь, что свечи на стенах погасли разом, и только красные глаза мелких тварей мерцали в кромешной тьме. И теперь весь этот ужас смотрел только на него.       Медленно, с неземной грацией, существо приблизилось. Том слышал, как мелкие твари зашептали: «Милорд…», «Господин…», «Посмотрите, господин, кого мы нашли!». Оно подошло вплотную, и Том почувствовал запах серы и древней пыли. Существо стало обнюхивать его, и Реддл окаменел, пытаясь сообразить, как установить контакт с этой невероятной силой, которую, казалось, сама Жданова призвала против него. — Ничтожество, думающее, что может переиграть саму смерть! — взревело существо так, что стены задрожали. Его рога чуть не рассекли лицо Тома, и тот едва сдержал вздрог. — Смертный, возомнивший, что может всех обмануть! — Оно разразилось оглушительным смехом, который подхватили все собравшиеся твари, и этот хор звучал как адская симфония. — Таких, как ты, мы любим больше всего. — В каком смысле – «переиграть смерть»? — Том старался, чтобы его голос звучал ровно и властно, но в нём проскользнула предательская трещина. — Не прикидывайся дураком, мальчишка! — прошипело существо, наклоняясь так близко, что его горячее, пахнущее пеплом дыхание опалило кожу Тома. — Ты расчленил свою душу! С такими… интересно играть. Особенно потом, когда вы, наконец, попадаете к нам и горите в наших котлах! — Попадает к вам… — Том не поверил своим ушам. Не может быть! Он же бессмертен! — Да! А ты что думал, смертный? — существо снова засмеялось, и этот звук был похож на ломающиеся кости. — Ты думаешь, ты первый и единственный? Думаешь, именно у тебя получится всех перехитрить? Жалкие людишки, не ведающие о силах, что стоят за гранью вашего жалкого понимания!       В его словах звучала не просто злоба – звучала насмешка тысячелетий над мимолётной дерзостью смертных. И впервые за всю жизнь Том Марволо Реддл почувствовал не просто страх – он почувствовал себя ничтожным. — Можно задать вам вопрос? — тихо, но чётко спросил Том, пытаясь смотреть прямо в горящие уголья глаз собеседника, хотя всё его существо рвалось отшатнуться. — Как ты обращаешься к нашему Господину, смертный?! — взревело существо, свисавшее с люстры, и его тут же поддержал жуткий хор остальных тварей. — Тихо! — рёв главного существа оглушил комнату, и наступила мёртвая, давящая тишина. — Я послушаю тебя, мальчишка. Говори. Что ты можешь мне сказать или предложить? Только… — оно наклонилось так близко, что Том почувствовал исходящий от него морозный жар, — думай очень хорошо. Ведь моё терпение может в любой момент лопнуть. Помни об этом. — Вас… призвали сюда? Просто ранее я не слышал о подобном проклятии, — голос Тома звучал неестественно ровно, выдавая титаническое усилие воли. — Призвала девчонка. Хороша она, всё-таки – такое развлечение нам устроила! — ухмыльнулся один из бесов, ковыряясь в когтях. — Думал, опять окажусь в каком-нибудь забытом уголке славянских земель. Но очутился здесь, где ещё не ступала моя нога. И видеть разделённого… — он захихикал, и звук этот был похож на сухие сучья, ломающиеся под ногой, — не каждому дьяволу доводится такое увидеть. Продолжай. — Вы можете… направить своё влияние на эту девчонку? — в голосе Тома прозвучала почти незаметная надежда. — Нет. Она нас призвала, и к чему нам на неё нападать? — главное существо фыркнуло, и из его ноздрей вырвался сноп искр. — Она указала нам на новое развлечение. На тебя. — И вы не уйдёте? — Нет. Пока проклятие на тебе висит, мы и не собираемся уходить, — его смех, низкий и вибрирующий, подхватила вся нечисть, и комната наполнилась леденящим душу хором. — А как можно снять проклятие? Вы можете сказать? — Спрашивай у своей девчонки. Только думаю, она вряд ли тебе поможет, раз призвала нас всех разом. — Существо повернулось к собравшимся, и в его позе читалось нетерпение. — А теперь, друзья, предлагаю повеселиться. — Может… мы сможем прийти к компромиссу? — прошептал Том, с ужасом осознавая, что это полное поражение. Жданова его унизила. — И к какому же? — рогатый склонил голову, и в его взгляде читалась чистейшая, неподдельная насмешка. — Что ты, жалкий смертный, можешь предложить нам? — У меня есть связи! Влияние по всей Англии и не только! — голос Тома сорвался на повышенные тона, выдавая отчаяние. — И зачем нам это? — существо рассмеялось так, что задрожали стёкла в окнах. — Ты ещё не понял, мальчишка? Нас это не интересует! Наше дело – куда больше, масштабнее! Какое нам дело до твоих жалких связей и влияния, когда у нас есть власть над самим страхом?       Начался кромешный ад. Его личный ад. Существа плясали в безумной какофонии теней, их тела извивались в немыслимых позах, отбрасывая уродливые силуэты на стены. Они не просто кричали – они выли, насмехаясь над его беспомощностью, передразнивая его гордую осанку и надменные интонации. — Смотрите-ка, король без короны! — визжало что-то с потолка. — Думал, твои безделужки спасут? — прошипело другое прямо у его уха, и тонкая струйка дыма поднялась от обожжённой кожи на его руке. — Это чтобы в аду сразу тебя узнать, милорд!       Каждое их прикосновение оставляло на коже не ожоги, а ледяные шрамы, которые пылали внутренним огнём. Хохот, многоголосый и пронзительный, резал слух, сводя с ума.       И в самый пик этого безумия, когда казалось, что рассудок вот-вот треснет по швам, его пронзила унизительная, ясная как удар молнии мысль. Мысль, которую он отчаянно отгонял, но которая теперь вонзилась в самое сердце его гордыни.       Она знала.       Жданова не просто наслала на него кошмар. Она знала именно это. Знала, с чем он столкнётся. Знала, что его бессмертие, его крестражи, его величие — ничего не значат перед этой древней, неумолимой силой, которую она призвала.       И чтобы остановить это, ему придётся просить. Её.       Унижение было горче пепла, слаще самой изощрённой пытки. Признать, что её знание тёмной магии глубже, что её понимание потустороннего превосходит всё, с чем он когда-либо сталкивался.       Сжав зубы так, что челюсти свело болью, заливаясь ледяным потом от боли и ярости, Том Реддл позволил этой мысли осесть в сознании, приняв её как приговор.       Ему нужна Жданова.       И он найдёт её. И произнесёт эти слова, какие бы унизительные они ни были. Потому что альтернатива – вечность в этом хаосе.       Нет. Он не собирался сдаваться. Пасть к ногам Ждановой, умоляя о милости снять её же проклятие? Это было немыслимо. Он – будущий повелитель магической Европы, его планы выверены на десятилетия вперёд. Он уже опутал паутиной влияния чистокровных наследников и ключевых фигур Министерства, посещающих клуб Слизнорта. Мысль о капитуляции была оскорблением самой его сути.       Нужно было действовать. Ждать он не намерен – выносить этот кошмар каждую ночь было выше его сил. Что она сказала? «Станут сильнее… Будут появляться чаще». С рассветом – в библиотеку. Хотя шансов было мало: он изучил её вдоль и поперёк и не припоминал трудов по славянской магии. Тайная комната тоже была исчерпана. Оставалась Выручай-комната… Возможно, она могла предоставить нужные фолианты.       Надавить на младшего Жданова? Слишком рискованно. Эта исступлённая коммунистка окончательно озвереет и может наслать нечто ещё более ужасное, чем то существо, что сейчас раскачивалось на его стуле, разрывая пергаменты когтями. От одной этой картины становилось физически тошно.       И тогда его осенило. Ясное, холодное, безжалостное осознание. Она нужна ему не как враг, а как союзник. Как ресурс. Чем её приманить? На что надавить? Нужна встреча. Нужно позволить ей увидеть его – якобы – сломленным, позволить упиваться мнимым превосходством. А затем… заставить её служить себе. Жданова снимет чертово проклятие, и тогда он… — А ну-ка, мальчик думает о чёрте! — пронзительно взвизгнуло маленькое горбатое существо, тыча в него грязным пальцем. — Думает, как обмануть свою избавительницу!       Комната взорвалась оглушительным, нечеловеческим хохотом. Твари подхватили эту мысль, начали передразнивать его, разыгрывать целые сценки его мнимого унижения перед Марией.       Том стиснул зубы, впиваясь ногтями в ладони. Унижение жгло его изнутри, но теперь в нём родилась новая, ядовитая решимость. Он превратит это поражение в тактическую хитрость. Он заставит её заплатить за каждый свой смех.       С рассветом этот хаос прекратился так же внезапно, как и начался. Последнее, что он услышал перед тем, как остаться в гнетущей тишине, – это злобный, оскорбительный хохот и мерзкое хихиканье, будто царапающее душу.       «Они сказали, что я не первый, кто после бессмертия попадает в ад?» Эта мысль, возникшая внезапно, стала пощечиной – настолько ощутимой, что даже отразилась на его идеальном лице гримасой подавленной ярости. Но такого не может быть! Он уже создал один крестраж, который мирно лежал в его тумбочке. Но это говорят не выдумки Ждановой, а многовековые существа… Неужели они станут лгать? Оставлять такие метки – просто так? Мысли крутились, как шестеренки в огромном механизме, безуспешно пытаясь выстроиться в логичный ряд.       Поход в Выручай-комнату откладывался до вечера. Твари сказали, что проклятие может снять только Жданова. Что же остаётся? Заключить с ней… перемирие? Перемирие. Пусть. Пойти на всё, лишь бы больше не видеть этих тварей. А уж потом он продумает, что делать дальше. Всё равно самое важное лежало в папке в той же тумбочке, что и его дневник. Её еврейская кровь. Этот козырь он придержит до нужного момента.

***

      Гордо вышагивая по коридорам Хогвартса, Мария сжимала в руке четыре свитка, на каждом из которых было выведено всего по одному слову. Этот зазнавшийся слизеринский выскочка, староста школы, не заслуживал того, чтобы она тратила на него больше чернил. Обойдется и тем, что есть. Пусть попробует перевести — таких выражений он точно не найдет ни в одном словаре, а знатоков великого и могучего русского языка в этих стенах и вовсе не наблюдалось.       Зайдя в Большой зал, её взгляд сразу же выхватил из толпы идеально прямую спину Тома Реддла. Он сидел, погруженный в чтение газеты, его пальцы с изящной небрежностью тянулись к кружке с кофе.             Отлично. Сейчас он получит свои «извинения» в полной мере. Рядом перешептывались Лестрейндж и Эйвери, указывая на газету в его руках.       Гордо подняв подбородок и игнорируя насмешливые взгляды со стороны стола Слизерина, Мария направилась к ним, кивнув лишь Вальбурге, Альфарду и Саше. Последний проводил её недоуменным взглядом – явно надеясь вечером получить ответы на все свои вопросы. — Том, Жданова, — успел прошипеть Альберт, но было уже поздно.       Мария оказалась за спиной Реддла и наклонилась к его уху так близко, что её губы почти коснулись кожи. — Подавись, — прошипела она, опаляя его ледяным дыханием и вручая замешкавшемуся от ночных кошмаров Реддлу злосчастные свитки.       Том вздрогнул – не от страха, а от ядовитого унижения. Его пальцы сжали свитки так, что бумага смялась. Тени под его глазами стали ещё явственнее, а на идеально бледных щеках выступил едва заметный румянец ярости. Он медленно повернул голову, и его взгляд – холодный, отточенный как лезвие – впился в Марию. Но прежде чем он успел что-то сказать, она выхватила у него из рук газету. — Что это? — с издевкой в голосе протянула она, нарочито медленно вчитываясь в каждое слово, наблюдая за движущимися картинками с преувеличенным интересом.       Том замер. Вся его поза выражала сдержанную ярость: плечи напряжены, пальцы сжаты в белые костяшки. Он не двигался, но казалось, будто воздух вокруг него сгустился и зарядился молчаливой угрозой. Он не спускал с неё глаз – ни на мгновение.       Он впитывал каждую её эмоцию, словно губка: как сдвигались её брови, как вспыхивало удивление в глазах, как она с лихорадочной сосредоточенностью анализировала каждую строчку. Развернув четыре данных ему свитка, он увидел лишь по одному слову на каждом. «У Ждановой всё-таки не такой уж ужасный почерк», — мелькнула у него ироничная мысль, — «по крайней мере, когда она пишет на своём языке». Он обязательно переведёт их, найдёт какой-нибудь словарь и узнает, что же она такое написала. Что вообще она могла написать?       А Мария тем временем лихорадочно изучала газету, её лицо постепенно бледнело. «ОПАСНОСТЬ МАГИЧЕСКОГО СООБЩЕСТВА, ГРОЗЯЩАЯ ВЫЙТИ ЗА ПРЕДЕЛЫ МАГИЧЕСКОГО МИРА! Читайте на странице 2», – гласила первая полоса.       Перевернув страницу, она увидела тревожные фотографии: волшебники в бою, разрушенные улицы Парижа, не знакомые лица… «Геллерт Гриндевальд устроил очередную диверсию на окраинах Англии и в столице Франции! Париж, захваченный магическими и магловскими войсками Германии, объят хаосом. На сторону Гриндевальда перешли силы Италии, включая магловские, во главе с Бенито Муссолини, являющимся лидером как магической, так и магловской части страны. Их встреча датируется десятым сентября 1943 года. Источник неизвестен. Сотрудники Министерства магии Греции перешли на сторону Гриндевальда, передав ему информацию из тайных свитков. Ватикан открыто раскритиковал политику "революционера", как он себя называет, и отказался впускать его на священную землю. Судьба священников и Папы Римского Пия XII остается неизвестной, однако мы надеемся на налаживание контактов и помощь нуждающимся, оказавшимся в блокаде. Швейцария отказывается принимать любую из сторон в обоих войнах, согласно закреплённому Парижскому договору 1815 года, хотя и активно сотрудничает со всеми странами, храня их сбережения в своих банках.       Что касается более восточных стран, СССР ведёт медленные наступательные операции, тесня противника на запад. Ходят слухи об объединении Англии, США и СССР для уничтожения немецкого режима, захватившего большую часть западной Евразии. Лидер СССР мистер Сталин и глава Магического министерства СССР мистер Крылов после съезда партии коммунистов и общего собрания, проведённого в стенах Кремля, твёрдо заявили, что не намерены сотрудничать с Гриндевальдом. Далее цитата В. Крылова:       «Сотрудничать с волшебником, намеревающимся объединиться с лидерами, убивающими наших людей на поле боя и в тылу, сжигающим наши города и сёла, зверски пытающим женщин и детей, мы не намерены».       Такое заявление руководство сделало в ночь с пятого на шестое сентября 1943 года, о чём было объявлено по радио в магической части страны.       Премьер-министр Уинстон Черчилль заявил, что… Галлеон обесценивается как мировая валюта, наследникам великих чистокровных родов грозит банкротство!». Дальше не было ничего, что могло бы удержать её внимание, и газета с треском захлопнулась. — Жданова, не соизволите ли вернуть газету? — Том приподнял бровь, наблюдая, как волшебница замерла, пристально разглядывая фотографию Гриндевальда. Его голос звучал ровно, но в глубине глаз тлела искра раздражения. — Не смею более отвлекать, товарищ, — съязвила она, с насмешкой протягивая газету обратно.       Но едва её пальцы коснулись бумаги, его рука молниеносно сомкнулась вокруг её запястья. Он притянул её ближе, заставив наклониться, и его губы оказались в считанных миллиметрах от её уха. Его шёпот был сладким ядом, обжигающим кожу: — Жданова, я согласен на твои условия, если ты снимешь с меня это проклятие. — Знала, что мы сможем договориться, Реддл, — так же тихо, почти интимно, прошептала она в ответ, наклоняясь ещё ближе. Её дыхание смешалось с его. — И когда же ты согласен на встречу? — Сегодня вечером. Или у тебя есть другие планы? — В его глазах вспыхнул вызов. — Для тебя я выделю время в своём распорядке дня, Реддл, — она резко вырвала запястье из его хватки, но не отошла. — Во сколько ты ложишься спать? — Зачем тебе столь личная информация? — Он усмехнулся, но в его взгляде промелькнуло лёгкое недоумение. — Ты думаешь, что такую силу можно изгнать парой слов? — Она приподняла бровь с преувеличенным удивлением. — Разочарую тебя, но нет. Неужели твой кругозор мира так ограничен?       «Подлец. Но красивый, зараза», — пронеслось в голове у Марии, пока она изучала его идеальные, но такие холодные черты. Солнечный свет падал на его высокие скулы, оттенял безупречную линию челюсти, делая его похожим на изваяние из мрамора — прекрасное и бездушное. «Был бы ещё не идиотом — глядишь, и волшебником порядочным был бы».       Её взгляд скользнул по его губам – тонким, изящно изогнутым, способным на смертельные заклинания и на шёпот, от которого по коже бежали мурашки. В них была какая-то дьявольская, порочная притягательность.       Он был воплощённым парадоксом – совершенная внешность, скрывающая абсолютную испорченность. И самое отвратительное было то, что её тело, предательски, реагировало на эту красоту. Его красота была подобна идеально отточенному клинку – холодному, смертоносному, но от которого невозможно отвести взгляд. И в этот миг, ненавидя его всей душой, она не могла не признать: он был чертовски прекрасен. — Мой кругозор весьма обширен, Жданова, и… — начал он, но она его перебила. — Реддл, тебе бы в комсомольцы – цены бы тебе не было. — Что? — Он откинулся назад, искренне ошарашенный. Он ожидал угроз, насмешек, но не предложения вступить в комсомол. — Говорю, сегодня в семь встретимся возле библиотеки. И прихвати какого-нибудь дружка своего, — она кивнула в сторону Лестрейнджа и Эйвери. — Только не Малфоя, — скривилась она. — Он портит всё настроение. А то вдруг я случайно что-нибудь перепутаю, и это останется с тобой навсегда.       Резко развернувшись, она направилась к брату, оставив Тома наедине с бурлящими мыслями.       Том смотрел ей вслед, его лицо было каменной маской, но внутри всё кипело. Эта девчонка… она обращалась с ним так, как не смел никто. Она не боялась. Не трепетала. Она играла с ним, как с равным – нет, даже свысока. И самое отвратительное было то, что он был вынужден подчиниться. Мысль о том, чтобы снова погрузиться в тот кошмар, была невыносима.       "Комсомолец", – с горькой усмешкой повторил он про себя, сжимая пальцы так, что на белой коже проступили красные полосы. Она была непредсказуема, дерзка и опасна. И от этого в его жилах закипала не просто ярость – что-то более тёмное, более личное.       Он ненавидел её. Ненавидел её уверенность, её насмешки, её способность смотреть на него не со страхом, а с вызовом – как на равного, а то и свысока. Но вместе с тем её бесстрашие зажигало в нём нездоровый, жадный интерес.       Это бесит, сводит с ума. Но именно это и заставляет его снова и снова возвращаться к ней мысленно, выискивая слабые места, строя планы, пытаясь понять, как подчинить себе эту бурю.       Она не должна быть сильнее. Он должен быть тем, кто приручит этот ураган. И когда-нибудь… когда-нибудь он заставит её смотреть на него не с вызовом, а с покорностью. Но пока… пока он почти с наслаждением ждёт их следующей схватки.       Заметив яростный взгляд Кох, которая буквально кипела от негодования, Том лишь обольстительно улыбнулся ей, когда их взгляды встретились. Её глаза, полные ревности и гнева, были устремлены на Жданову. Определённо, с этой истеричной курицей надо поговорить и успокоить, пронеслось у него в голове. Она ещё пригодится как источник информации. Как раз о её задании – шпильки для волос. Определённо, надо поговорить с ней. Но не здесь. Не хватало, чтобы по школе поползли новые сплетни, и он узнал о себе что-то новое из утренних пересудов. — Том, мальчик мой, не отвлекаю? — раздался у него за спиной бархатный голос профессора Слизнорта.       «Отвлекаешь», — внутренне прошипел Том, но на его лице расцвела идеальная, беззаботная улыбка. Он повернулся, демонстрируя полное внимание. — Конечно нет, профессор. Что-то требуется? — Ничего серьёзного. Сегодня возвращается мисс Кадаре. Предупреди остальных преподавателей о её прибытии вечером. С завтрашнего дня она будет присутствовать на выбранных дисциплинах, — улыбнулся Слизнорт, его глаза блестели. — Хорошо, профессор, — кивнул Том, мысленно пробегаясь по списку предметов, которые изучала их однокурсница. — Вижу, юные волшебницы продолжают осаждать вас записками, — с лёгкой ухмылкой Слизнорт указал взглядом на четыре свитка в руке Тома. — Но мисс Жданова, кажется, стала первой, кто вручает их вам столь… публично. — Это её конспекты, профессор, — голос Тома был ровным, но в нём прозвучала лёгкая готовность защищаться. — О-о, — профессор приподнял бровь в искреннем удивлении. — Интересная молодая волшебница. И, как я вижу, с крутым нравом. Советую присмотреться к ней, мой мальчик, — он многозначительно подмигнул и двинулся к выходу из Большого зала. Проходя мимо Марии, он одарил её понимающей, почти одобрительной улыбкой. — Вот видишь, — прошептал Рейналф, наклоняясь к Тому с нагловатой ухмылкой. — Не я один считаю, что тебе необходимо переспать со Ждановой или хотя бы обратить на неё своё… внимание. — С проворством, которого от него нельзя было ожидать, он выхватил один из свитков из рук Тома и развернул его. — Это обязательно надо перевести, — с преувеличенной серьёзностью кивнул он, — кажется, я где-то встречал подходящий словарь в библиотеке. — Отдай! — Том выхватил пергамент обратно с такой стремительностью и напряжением, будто это была не безделица, а величайшая тайна, которую нельзя осквернять чужими глазами. Его пальцы сжали пергаменты так, что бумага смялась. — Я сам всё сделаю.

***

      Саша надеялся провести это утро в тишине и спокойствии, но если ты делишь комнату с Альфардом Блэком – о покое можно забыть. Тот, как истинная «ранняя пташка», проснулся сам ровно в шесть утра по своей привычке, в то время как Альфард, который ещё вчера слезно умолял разбудить его, теперь сладко посапывал, зарывшись лицом в подушку.       Со вздохом, предвидя неминуемый хаос, Саша привёл себя в порядок и принялся будить друга. Тот яростно сопротивлялся, бормоча что-то неразборчивое сквозь сон, а когда Саша настойчиво тряхнул его за плечо – и вовсе взорвался. — Отстань! — просипел Альфард, сгребая одеяло с головой. — Убить за такое можно! Иди уже без меня!       Но стоило им обоим, наконец, спуститься в Большой зал на завтрак, как Альфард будто подменили. Завидев Сигнуса, томно ожидавшего утреннюю почту, он выпрямил спину, поднял подбородок и прошёл мимо с таким надменным и холодным видом, будто был королём, а не студентом, которого пять минут назад чуть ли не силком вытащили из кровати. Его взгляд скользнул по Сигнусу с лёгким презрением, а на губах играла едва заметная, высокомерная улыбка.       Саша лишь покачал головой, смирившись с очередной метаморфозой своего невыносимого и обаятельного друга. С Альфардом никогда не бывало скучно, но покой здесь был лишь несбыточной мечтой.       Стоило им присесть, как рядом, словно из ниоткуда, появилась Вальбурга. Она гордо уселась напротив двух мальчишек. Её лицо было каменной маской холодной ярости. С отточенными, почти механическими движениями она яростно принялась расправляться с завтраком, словно каждое движение ножа было личной местью всему миру. — Ты чего, Вальби? — удивлённо прошептал Альфард, с тревогой взирая на старшую сестру, чьё настроение напоминало грозовую тучу. — Фиона возвращается, — скривилась Блэк, и её нож с противным скрежетом проехался по тарелке. — Слизнорт всё настроение испортил, назвав это "прелестной новостью". — Она с такой силой вонзила вилку в сосиску, что та чуть не отскочила. — И она уже с утра отправила свою сову с письмом, в котором так и сквозит её мерзкое превосходство надо мной!       Саша мог лишь беспомощно переводить взгляд между братом и сестрой, надеясь на объяснение. Тревожить Вальбургу в таком состоянии боялись все, сидевшие вокруг. Некоторые поспешили отодвинуться подальше, а те немногие, кто осмелился подойти с вопросом, тут же разворачивались, едва замечая её ледяной, смертоносный взгляд. — Да ладно тебе, Вальби, — попытался Альфард успокоить сестру. Его голос звучал мягко и заботливо. — Родители тоже вечно сравнивают меня со всеми наследниками наших знакомых. И ничего. — Он гордо выпрямился, пытаясь придать своим словам вес. — У них всех есть один, но очень существенный недостаток. — И какой же? — приподняла она бровь. Её гнев понемногу начал уступать место любопытству. — Они – не Блэки. Сама посуди: кто они, и кто мы с тобой? Пыль, которая недостойна даже рта раскрывать. — Заметив недоумевающий взгляд Саши, он поспешил смягчиться. — Кроме, конечно же, тех, кто относится к нам с уважением. Род Блэков никогда не забывает тех, кто им протягивал руку помощи, Александр. — Он подмигнул другу и с изящным жестом протянул ему тарелку с пирожными. — Тебе. — Благодарю, лорд Блэк, — ухмыльнулся Саша, беря одно из пирожных. — А кто такая Фиона? Да, Вальбурга, я уже понял, что ты к ней относишься… не очень тепло. Но почему? — Она просто существует, и это её главный недостаток, Жданов, — зло прошипела Вальбурга. — Фиона Кадаре, дочь маминой подруги, — пожал плечами Альфард, понижая голос до конспиративного шёпота. — Идеальная волшебница, у которой из причёски никогда не выпадает ни пряди, танцует лучше любого преподавателя, знаний у неё – будто у всех профессоров Хогвартса, сложенных вместе, а поклонников – больше, чем студентов в школе. — Серьёзно? — удивился Саша, впечатлённый таким списком совершенств. — Нет! — прошипела Вальбурга, её глаза метнули молнии. — Дура, которая всего добивается благодаря своей внешности и тому, что она на какую-то там долю вейла! — Она закатила глаза с совершенно неаристократичным раздражением. — Она может одурманить любого идиота в этом замке, и он будет готов ползать у её ног. И мать её такая же. Ей лишь бы повыше выдать дочь замуж да посплетничать о высших магических кругах Британии. — Но разве её фамилия английская? — поинтересовался Саша. — Нет, они из Албании, — ответил за сестру Альфард. — Да ладно тебе, Вальби, не злись. Вспомни, как Кадаре будет унижать Малфоя, заставляя его ползать у её ног! Зрелище незабываемое, сегодня увидишь, — объяснил он Жданову. — Каждый её визит в гостиную заканчивается одинаково. Малфой, — он кивнул на входящего волшебника, у которого розовая краска на волосах почти полностью выцвела, — как гласят слухи, с третьего курса бегает за ней как умалишённый, но каждый раз получает лишь удар по самолюбию и напоминание о своём месте. — И где же его место, по мнению этой Фионы? — спросил Саша, окончательно запутавшись в интригах слизеринского общества.       Вальбурга хмыкнула, и в её глазах вспыхнуло злорадное удовольствие. — Где-то между пылью на её туфлях и грязью под каблуком. И это единственное, в чём мы с ней согласны.       Допивая чай, Сигнус с самодовольным видом протянул руку к пролетающей сове, ожидая очередного письма с одобрением от родителей. Но стоило ему пробежать глазами по изящному почерку матери, как его лицо исказилось от неподдельной ярости. Пальцы сжали пергамент так, что бумага пошла волнами.       «Как они могли?!» — бушевало у него внутри. Восхищаться Вальбургой после того, как она унизила Ориона? Хвалить этого выскочку Альфарда за успехи в зельеварении?! Это не могло быть правдой. Он же ясно, в мельчайших деталях, описал в своём письме, как эти двое позорят их фамилию! А в ответ – лишь восторженные похвалы и гордость за «талантливых детей».       Его взгляд, раскалённый от гнева, переметнулся на Вальбургу и Альфарда, которые беззаботно беседовали с Ждановым, словно и не ведали о буре, которую вызвали. Кровь ударила в виски. — Ответ дяди? — раздался голос Ориона сбоку. Он провожал Марию оценивающим взглядом, одновременно следя за Томом. — Да, — скривился Сигнус и протянул письмо кузену.       Орион принялся вчитываться в каждую строчку, и его лицо постепенно приобрело мертвенную бледность. Пальцы сжимали пергамент так сильно, что костяшки побелели, а по тонкой бумаге поползли замины. — Они не могли такого написать! — вырвалось у него наконец. Голос был низким, сдавленным от ярости. — Не после того, как эти двое опозорили нас! — Он бросил уничтожающий взгляд на Вальбургу и Альфарда, которые как раз заканчивали завтрак, словно ни в чём не бывало. — Это точно твои родители написали? Не очередная подлая выходка Альфарда? — Ты видел печать, — мрачно кивнул Сигнус, его взгляд метнулся к кузену. — Магическая подпись отца на месте. Может, Вальбурга нас опередила? Как обычно, смогла всё обернуть в свою пользу? Оправдать своё и этого идиота жалкое поведение? — Кто знает, Сигнус, — Орион покачал головой, его ум лихорадочно работал, выстраивая и опровергая возможные версии. — Обсудим, что делать дальше, у меня в спальне. Это, — он едва заметно кивнул в сторону уходящей троицы, — не должно пройти для них бесследно. Никогда.       Его глаза сверкнули холодной, неумолимой решимостью. Оскорбление их гордости требовало ответа, и он был намерен его получить.

***

— Том, мне кажется, я буду лишним на вашей встрече, — ухмыльнулся Рейналф, поправляя тёплую мантию и изучая напряжённое лицо друга. — Знаешь, это интересно: Жданова назначает тебе встречу у полупустой библиотеки. Я пойму, если ты сейчас скажешь мне уйти и провести время с ней наедине. И советую: в следующий раз всё-таки сам назначь встречу, как настоящий мужчина, — с напускной серьёзностью произнёс он, наблюдая за реакцией Тома. — Когда-нибудь я тебя убью, — прошипел Том, озираясь, чтобы убедиться, что никто не слышит их разговор. — Это деловая встреча, если ты не заметил, во-первых. Жданова сама лично, как ты слышал, сказала привести кого-то – это во-вторых. И твои советы мне не нужны – это в-третьих, — он пригнулся ближе, его глаза вспыхнули ледяным огнём. — Молчу, — сдавленно кивнул Рейналф и принялся с преувеличенным интересом изучать последних студентов, выходящих из библиотеки.       В этот момент из-за поворота коридора появилась Мария. Она шла неторопливо, словно владея всем пространством вокруг. Её потрепанный и растянутый свитер неуклюже смотрелся на ней, а в руках она держала старый свиток, исписанный непонятными символами. Её взгляд скользнул по Рейнальфу с лёгкой насмешкой, а затем устремился на Тома – острый, изучающий, будто взвешивающий его на невидимых весах. — Ну что, господин Реддл, готов к экскурсии в ад? — её голос прозвучал низко и почти игриво, но в нём чувствовалась стальная уверенность. — А вот и твой… телохранитель, — она кивнула в сторону Рейнальфа, и в уголке её губ дрогнула улыбка. — Надеюсь, он не испугается, если что-то пойдёт не по плану.       Том выпрямился, его лицо вновь стало маской холодного спокойствия, но внутри всё сжалось от ярости и любопытства. Она снова играла с ним – и он ненавидел то, как это его заводило. — Пройдемте, друзья, — она кивнула в сторону пустующего кабинета, и в её голосе звучала не приглашающая мягкость, а стальная уверенность командира. — Нам есть что обсудить.       Гордо развернувшись, она двинулась вперед, молча указав обоим волшебникам на место. На этот раз она не села, а осталась стоять, упираясь руками в стол, и смотрела прямо в глаза слизеринцам. Её взгляд был тяжёлым, изучающим, будто она читала каждую их мысль, каждую скрытую эмоцию. — Что ж, начну сразу, — её голос прозвучал чётко, без колебаний. — Реддл, если ты хочешь, чтобы я изгнала этих тварей, есть несколько условий. Они… безобидны, — она сделала легкий, почти презрительный жест рукой. — Никакого дискомфорта тебе не доставят, можешь не волноваться. — Конечно, Жданова, — Том ответил с ледяной вежливостью, но его глаза сузились. — Но зачем здесь Рейналф? Мы взрослые волшебники, можем и сами обсудить нашу… проблему. — Не можем, — она отрезала резко, как будто рубанула ножом. — Что ж, я озвучу условия. — Дождавшись его кивка, она продолжила: — Ты и твои приспешники никогда не навредите Александру – ни физически, ни ментально. Наше происхождение останется между нами. Всё. — И это всё? — он приподнял бровь, в его голосе зазвучало лёгкое, почти оскорбительное недоумение. — Что ж… Не сочти за наглость, но могу я тебя кое о чём спросить? — Слушаю тебя, Реддл, — она кивнула, медленно разворачивая свиток на столе. Её пальцы скользили по пергаменту с почти ласковой уверенностью. — Мои слова, действия и поступки моих друзей… ты никогда не сможешь огласить их вслух и кому-то рассказать. Это останется между нами. — Он произнёс это не как просьбу, а как условие, в его глазах вспыхнул холодный расчёт. — Хорошо, — пожала плечами советская волшебница, ещё не зная, на что дала своё согласие. Её лёгкость была подобна шагу над пропастью. — Записывай своё пожелание. Как видишь, я сегодня щедра на добрые поступки, — она протянула ему свиток и заострённое перо, чёрное, как ночь.       Поражённый такой простотой, он почти выхватил свиток и быстро, чёткими движениями вписал свои условия. Затем протянул всё обратно. Мария проделала то же самое, её почерк был размашистым и уверенным. Затем она наклонилась к нему ближе, и её глаза загорелись тёмным огнём. — А теперь будь любезен… оставь каплю крови на пергаменте. И твой друг тоже. — Зачем тебе это, Жданова? — его голос потерял долю уверенности, в нём прозвучала лёгкая, сдерживаемая тревога. — Я не верю словам. Они пусты, — её голос стал тише, но от этого только опаснее. — А договор, скреплённый кровью, остаётся закреплённым на века. Или ты… передумал? — Она смотрела на него с насмешливым вызовом, и в её взгляде читалась непоколебимая воля.       Произнеся режущее заклинание, два слизеринца оставили по капле крови на пергаменте, повторив жест Марии, и отступили, ожидая её дальнейших действий. Та же, с торжествующим видом, сложила свиток, будто только что поставила печать на судьбе всего мира. — Почему ты согласилась на мою просьбу, Жданова? — Том пристально следил за каждым её движением, его голос был низким и подозрительным. — Реддл, — она повернулась к нему, и в её глазах читалась ледяная, почти безразличная уверенность, — как только появится хотя бы единственная возможность уплыть с этого чёртового материка, я в тот же день соберу свои немногочисленные чемоданы, и мы отправимся на Родину. — Она ухмыльнулась, и эта улыбка была острее любого лезвия. — Там нет зазнавшихся мальчишек, мнящих себя великими колдунами. Меня абсолютно не интересует, что будет здесь, когда мы уедем. Хоть весь ваш материк затонет в своём тщеславии – мне плевать. Вы можете гнить в своих амбициях, а я буду жить своей жизнью. Дома.       Том замер. Сначала на его лице не было ни единой эмоции – лишь абсолютная, леденящая пустота. Но затем по нему прошла тень, медленная и тяжёлая, как предвестник бури. Его пальцы сжались в белые кулаки, а в глазах вспыхнуло нечто тёмное и яростное – не просто гнев, а нечто большее: одержимость.       Она думала, что может просто уйти? Исчезнуть, как будто её и не было? Свести на нет всё их противостояние, все эти игры власти, все эти обжигающие взгляды и шепотки, полные ненависти и… чего-то ещё? — Ты думаешь, всё так просто? — его голос прозвучал тихо, но в нём слышался свистящий от ярости шёпот. — Ты пришла сюда, вломилась в мой мир, бросила вызов, насмехалась, унижала… а теперь просто возьмёшь и уйдёшь?       Он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него словно сгустился. — Ты ошиблась, Жданова. Ты стала частью этой игры. Моей игры. И я не позволю тебе просто так из неё выйти. — Его глаза горели мрачным огнём. — Твой дом останется там, где ему и положено – в твоих воспоминаниях. Потому что здесь… — он почти коснулся её лица, но не дотронулся, лишь ощутимо провёл пальцем по воздуху, — здесь ты принадлежишь мне. В моей игре. И я никогда не отпускаю свои фигуры.       Он отступил, его лицо вновь стало маской холодного спокойствия, но в воздухе повисло невысказанное обещание – угроза, что бы она ни планировала, он найдёт способ удержать её здесь. Навсегда. — Сколько же амбиций для такого немощного мальчишки с завышенной самооценкой, не находишь, Реддл? — прошипела она ему прямо в лицо, её дыхание обжигало его кожу. — Думаешь, ты можешь мне указывать? Никто не указ мне в этой жизни! — Ошибаешься, Жданова, — его руки, словно стальные тиски, схватили её за плечи и с силой прижали к холодной каменной стене. Пальцы впились в ткань свитера, почти достигая кожи. — В этих стенах я буду решать, что тебе делать. Когда ты можешь встать или сесть. Только с моего позволения ты сможешь дышать.       Том Реддл низко наклонился к её уху. Его шёпот был похож на шипение разгневанной змеи, готовой ужалить – тихий, но полный неумолимой угрозы: — Жданова, когда-нибудь я тебя убью.       Каждое слово было отточенным лезвием, пропитанным ядом. Но Мария не отступила. Её глаза сверкали не менее опасным огнём, а на губах играла дерзкая, вызывающая усмешка. — Ой, а силёнок-то хватит, Реддл? — она бросила ему прямо в лицо, почти касаясь его лба своим. Её голос звучал ядовито и насмешливо, будто она не была прижата к стене, а стояла над ним.       И вдруг за спиной Тома раздался театрально-возмущённый голос: — Довольно вам секретничать! — Рейналф Лестрейндж стоял, скрестив руки на груди, и с преувеличенной обидой качал головой. — Что это за манера – всё скрывать от своих друзей! — голосил он, явно наслаждаясь моментом и их напряжением.       Не меняя положения и не отрывая взгляда от пылающих глаз Тома, Мария тут же парировала. Её голос внезапно стал сладким и игривым, словно она делилась безобидным секретом: — Не мешай, Лестрейндж! Он объясняется мне в любви! — Она сказала это с такой искренней, наглой убедительностью, что Том на секунду остолбенел. Его хватка ослабла, а на его обычно бесстрастном лице промелькнуло чистейшее недоумение. Рейналф фыркнул сдержанным, но довольным смешком.       Том не отпускал её сразу. Его пальцы всё ещё впивались в её плечи, но теперь в его взгляде, помимо ярости, читалось нечто новое – ошеломлённое, почти животное любопытство. Она не просто не боялась. Она играла с ним, превращая его угрозы в шутку, его ярость – в публичный фарс. — Объясняюсь в любви? — его голос прозвучал низко и опасно. Он наклонился ещё ближе, так что их носы почти соприкоснулись. Его шёпот был предназначен только для неё, ядовитый и обжигающий. — Я покажу тебе, что такое настоящая любовь, Жданова. Она будет состоять из боли и полного подчинения. Ты будешь молить о пощаде, но не получишь её.       Он намеренно, почти медлительно, провёл пальцем по линии её челюсти. Этот жёсткий, властный жест был полон притворной, ядовитой нежности. От его прикосновения по коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в ледяной комок. Эта фальшивая ласка была словно паутина, сплетённая из стали: она не согревала, а лишь опутывала и сковывала леденящим душу страхом. В ней таилась немая, удушающая опасность, которая была в тысячу раз страшнее любой открытой угрозы. Кажется, сама тишина вокруг замерла в ожидании чего-то неотвратимого и ужасного.       Мария не дрогнула. Она лишь приподняла подбородок, её глаза сузились, а на губах застыла та же дерзкая усмешка. — Не боишься, Реддл, что я наведу на тебя нечто куда более страшное и весомое, чем эта гнилая погань? Ты думаешь, это самое ужасное и могущественное, что есть? О, как ты ошибаешься... Это всего лишь низшие адовы твари, весьма безобидные по сравнению с теми, что живут глубоко под землей. — Для начала убери то, что ты привела сюда, — холодно парировал он, — а потом мы обсудим иерархический строй подземного мира, Жданова.       Мария проигнорировала его требование, и её взгляд, полный ледяного любопытства, скользнул к Рейналфу. — А как ваши сокурсники относятся к представителям других факультетов? — её голос прозвучал сладко и ядовито. — Без особой любви, — усмехнулся Рейналф, и в его ухмылке читалось надменное презрение. — Отлично, — прошипела Мария Тому, и её глаза вспыхнули торжествующим огнём. — В таком случае, друзья, мы идём в гостиную Салазара Слизерина. — Зачем? — ледяным, насмешливым тоном произнёс Том, едва заметно приподняв бровь. — Мы можем сделать всё здесь. К чему эти ненужные телодвижения… — Реддл! — прошипела Мария, яростно дёрнувшись, чтобы высвободиться из его железной хватки. Её глаза метали молнии. — Раз ты такой всезнайка, тогда сам себя и спасай! Если я сказала, что нам нужно в вашу гостиную, значит, мы идём именно туда. Идиот слепой!       Её слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Том не ослабил хватку, а лишь наклонился чуть ближе, его взгляд стал по-змеиному пристальным и опасным. — Ты забываешься, — его голос прозвучал тише, но от этого лишь страшнее. Каждое слово было обточено, как лезвие. — Ты привела сюда эту… грязь. Ты нарушила моё пространство. И теперь пытаешься диктовать мне условия? Говори. Быстро. Зачем нам идти в гостиную? Мария на мгновение замерла, затем её губы искривила горькая, безрадостная улыбка.

***

      Поход в гостиную Салазара Слизерина прошёл в гнетущем молчании, прерываемом лишь эхом их шагов по холодным каменным коридорам. Изредка в пустоте возникали силуэты перепуганных первокурсников, шарахающихся в стороны при их появлении, и парочка влюблённых, слившихся в поцелуе в тёмной нише.       Реддл останавливался каждый раз с ледяной вежливостью, его пальцы с щелчком выхватывали палочку. — Нарушение правил, — его голос звучал как скрежет льда, и с его слов исчезали ещё пара баллов. Он делал это с механической точностью, но в уголках его губ играла едва заметная усмешка – ему нравилась эта власть, это мгновенное подчинение. Жданова наблюдала за этим с саркастической ухмылкой, не упуская момента бросить язвительное: — Ни себе, ни людям, Реддл, — её слова висели в воздухе загадкой, значение которой он всё ещё не мог разгадать. Что это должно было означать – эта странная русская поговорка? Что он не оставляет шансов ни другим, ни себе? Или что-то иное?       На его вопросительный взгляд она лишь пожимала плечами, продолжая молчание, которое сводило его с ума больше любых слов.       Наконец, они достигли места назначения. Скрытый вход в гостиную открылся перед ними, и Мария впервые задержала взгляд на интерьере.       Комната была погружена в зелёноватый полумрак, подсвеченный призрачным светом, пробивающимся из-под озера. Высокие арочные окна открывали вид на таинственные глубины, где проплывали тени подводных обитателей. Кожаные диваны и кресла, тёмное дерево, старинные гобелены на стенах – всё дышало холодным величием и многовековой историей.       Но, несмотря на внешнюю импозантность, в воздухе витало ощущение ледяного уюта, больше похожего на роскошную тюрьму. Здесь царила своя иерархия, свои законы, и каждый взгляд, брошенный в её сторону, был взвешен на невидимых весах – оценивающий, вычисляющий, враждебный.       Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было не просто место – это был оплот амбиций и интриг, и она, как никто другой, понимала, что оказалась в самом сердце лабиринта, из которого ещё предстояло найти выход.       Но всё внимание собравшихся в гостиной было приковано лишь к двум гордым волшебницам, замершим в самом центре зала. Они пронзали друг друга взглядами, исполненными такой лютой ненависти, что воздух между ними, казалось, трещал от напряжения, – и лишь сладкие, притворные улыбки на их лицах выдавали игру.       Вальбурга стояла с идеально прямой, королевской осанкой. На ней было уже не школьное манто, а дорогое платье изумрудно-зелёного цвета в мелкий горошек, туго перехваченное изящным ремнём, который подчёркивал её тонкую талию – та самая деталь, что без слов говорила о статусе наследницы древнего рода Блэк. Её холодный, стальной взгляд, полный надменного презрения, был направлен на стоящую напротив соперницу.       Та, в свою очередь, была её злой пародией, дерзким и вызывающим отражением. Идеальная укладка из каштановых волос до мельчайшей завитушки повторяла причёску Вальбурги. Даже платье было выбрано то же по фасону — но не в холодном, а в тёплом, почти солнечном оттенке, словно насмешка и вызов, брошенный ей в лицо.       И немой вопрос повис в напряженном воздухе гостиной: кто кого переиграет? Наследница могущественного и самого богатого рода Англии, Вальбурга Блэк, или – для Марии – неизвестная студентка, смотрящая на соперницу с ледяной, мнимой любезностью, за которой скрывалась стальная воля. — Делаю ставку на Вальбургу, — едва слышно прошептала Мария Лестрейнджу, стоящему по левую руку от неё. — Согласен, — лишь кивнул Рейналф и с хищной ухмылкой двинулся в толпу, чтобы распространить информацию о начавшихся пари.       Осматривая собравшихся, Мария заметила брата, переговаривающегося с Альфардом, пару слизеринцев, чьи имена были ей неведомы, но лица знакомы – она мельком видела их перед тем, как швырнуть Реддла в озеро. И Малфоя. Что удивило её больше всего, так это не праздный интерес, а то, с каким чувством он наблюдал за происходящим. Восхищение? Нет, это было нечто большее. Гораздо большее. Одержимость – вот что читалось в его взгляде. И направлен этот пылкий взгляд был исключительно на незнакомую волшебницу. — Фиона, рад приветствовать тебя. С возвращением в наши ряды, — произнёс Том, выходя в центр. Его голос был маслянисто-гладким и полным скрытой силы. — Надеюсь, ты не покинешь нас на столь долгий срок.       Медленно, будто нехотя, оторвав взгляд от Вальбурги, Фиона обратила внимание на Реддла, одарив его той же сладкой и ядовитой улыбкой. — Здравствуй, Том. Я тоже рада видеть тебя спустя такое долгое время. Кажется, ты стал ещё властнее в наших кругах, — обвела она взглядом собравшихся, и её холодные голубые глаза на мгновение остановились на Марии. — С чего же такие выводы, дорогая Фиона? — он приподнял бровь с наигранным удивлением, но в его глазах вспыхнул острый, заинтересованный огонёк. — Наконец-то Малфой смог замолчать и перестать докучать мне своим вниманием, — элегантно пожала она плечами. — Ты же помнишь прошлый год и мою просьбу? — Конечно, помню. И могу заверить, что Абраксас более не станет тебе досаждать, — ответил Том, и в его тоне прозвучал не вопрос, а окончательный вердикт, что чётко уловила Мария. — Но и ты могла бы относиться к нему менее… злобно. Не забывай, что мы один факультет. Мы – друзья, — обратился он уже ко всем, и его голос зазвучал громче, обволакивая и гипнотизируя. — И мы должны стоять друг за друга – что в этих стенах, что в будущем. Не забывайте, что именно вы достойны учиться на факультете Салазара Слизерина и должны нести эту честь с гордостью, пресекая любые раздоры изнутри.       Он медленно обвёл всех взглядом, и его глаза, наконец, остановились на Марии. — И, конечно же, мы рады гостям. Друзья, кто ещё не в курсе, – с нами Мария Жданова.       Мария наблюдала за этой картиной с леденящим спокойствием, но внутри у неё всё переворачивалось. Она лишь сейчас с абсолютной, кристальной ясностью поняла: он не просто был лидером, он был центром. Абсолютным центром, вокруг которого вращалась вся эта своенравная, гордая элита. Это было не просто уважение или страх – это было безоговорочное признание его власти. Один его взгляд, одно случайно брошенное слово – и язвительный Малфой превращался в почтительного вассала. Наследница древнейшего рода замирала в ожидании его вердикта. Вся гостиная, каждый её обитатель, дышали в унисон с его речью. Он не требовал тишины – она повисала сама собой, стоило ему только захотеть говорить. Он не приказывал подчиняться – они жаждали его одобрения. Это была не студенческая тусовка, это был двор молодого короля. И этот король только что представил её своей свите.       Медленной, величественной походкой, полной надменной грации, Фиона приблизилась к Марии. Её насмешливый взгляд скользнул по фигуре девушки, будто ощупывая и оценивая каждый элемент её одежды. Он задержался на явно не новых брюках – и в глазах Фионы мелькнуло неподдельное недоумение, граничащее с брезгливостью, ведь подобный наряд совершенно выходил за рамки её понимания о том, как должна выглядеть благородная волшебница. Затем она отметила простой тёплый свитер, в некоторых местах безнадёжно растянутый, и эти рыжие волосы, небрежно собранные сзади в простой низкий пучек, а не уложенные в сложную причёску. — Фиона Кадаре, — произнесла она со слащавой, мёдовой улыбкой, не протягивая руки для рукопожатия. Её интонация была унизительно снисходительной. — Мария Жданова, — коротко кивнула та, демонстративно игнорируя её тон, и тут же перевела взгляд на Реддла. — Мы можем идти? — едва заметно приподняла она бровь, и в её вопросе звучал немой вызов. — Конечно, Мария, — кивнул он, его голос выдавал лёгкое раздражение и желание поскорее покончить с этим. — Что ж, друзья, не будем вас отвлекать.       И словно по мановению невидимой руки, всё собравшееся общество мгновенно потеряло к ним интерес, рассеиваясь по углам гостиной.       Они уже сделали несколько шагов по направлению к лестнице, как за спиной у них раздался мелодичный, но кинжально-острый голос. — Том, не сочти за наглость, — Фиона снова обмерила Марию уничижительным взглядом, — но что же будет делать мисс Жданова в твоей спальне? — Она наигранно приподняла бровь, изображая искреннее недоумение. — Ведь благородным волшебницам не позволительно находиться в спальнях юношей. И, Мария, прошу, не сочти за наглость и не принимай мои слова близко к сердцу, но… — её губы скривились в ядовитой, ястребиной ухмылке, — в подобном виде являться к молодому человеку крайне неуместно. Советую сменить наряд. — О, Фиона, твои слова для меня — что об стену горох, — парировала Мария с ледяным спокойствием. — Во-вторых, Том сам меня позвал к себе в спальню. — Она кивнула в сторону Реддла. — И, пожалуй, молодому человеку первому следует обновить свой гардероб, прежде чем приглашать к себе девушек, не находишь? — О, если мои слова тебя задели, прошу прощения, — ядовито протянула Фиона, но её глаза сверкали торжеством. — Но мы ведь все понимаем, что ты собираешься делать в комнате Тома. — А что он будет со мной делать, ты уже догадалась? — в той же сладкой, смертельно опасной манере ответила ей Мария. — Он же ведь мужчина, насколько я могу оценить взглядом. И уже он будет решать, что мы будем делать в его спальне, Фиона. — И что же вы планируете делать? — шипела Фиона, и её вопрос был направлен уже не Тому, а советской волшебнице, впиваясь в неё взглядом.       Мария наклонилась чуть ближе, чтобы её не слышали остальные, и прошипела на чистом русском, глядя в побелевшие от непонимания глаза албанской волшебницы: — Трахаться.       И, гордо вскинув подбородок, она повернулась и двинулась вверх по лестнице, оставив застывшую в шоковом оцепенении Фиону и Тома с едва заметной, но самой довольной ухмылкой, тронувшей уголки его губ.       Проходя мимо дверей с табличками, Мария нашла ту, на которой были выведены имена: Реддл, Лестрейндж и Эйвери.             Толкнув тяжёлую дверь, она замерла на пороге. Комната встретила её ледяным, безупречным порядком. Книги на полках стояли идеально ровно, будто вымеренные по линейке; на письменном столе не было ни единой лишней вещи. Сама атмосфера кричала о тотальном, почти маниакальном перфекционизме. — Ну, как тебе обстановка, Жданова? — раздался у самого её уха низкий, шепчущий голос Реддла. Он подошёл совершенно бесшумно. — И чем же мы будем заниматься? Что ты такое сказала Кадаре? — До осмысливания глубины и нравственности моих слов ты ещё не дорос, Реддл, — отрезала она, даже не оборачиваясь. — И пришла я не для этого. В этой стерильной комнате найдётся какая-нибудь ёмкость для воды?       Том с усмешкой указал на массивную хрустальную вазу, одиноко стоявшую на столе. — Можешь пользоваться ею. — Отлично, — схватив увесистый сосуд, она направилась к следующей двери, ведущей, очевидно, в ванную.       Пока вода с глухим гулом наполняла вазу, Мария кожей спины чувствовала на себе его пристальный, изучающий взгляд. Он, словно раскалённое жало, впивался в неё, не давая собрать разбегающиеся мысли воедино, смущая и раздражая одновременно. — Вальбурга выиграла, — раздался в дверном проёме насмешливый голос Рейналфа. Он вошёл в комнату вместе с Эйвери, бегло окинул взглядом происходящее и ухмыльнулся. — Нам выйти? — Ваше присутствие мне не мешает, — сквозь зубы бросила Мария, возвращаясь с полной вазой воды. Она с силой поставила её на стол, и вода захлопотала, плескаясь через край. Закрыв глаза, она начала шептать: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Царь земной, царь морской, царь небесный, спаси и помилуй раба Божьего Тома…»       Том наблюдал, заворожённый каждым её движением. Её пальцы складывались в сложные жесты, осеняя воду крестным знамением. Она шептала что-то на своём странном, певучем языке, полностью отрешившись от окружающих, погружённая в свой ритуал. Эта сосредоточенность наконец дала ему возможность рассмотреть её без помех.       Рыжие волосы слегка растрепались, и несколько прядей выбились из-за шпилек; одна упала на шею, касаясь кожи. Тонкие запястья казались хрупкими, а длинные пальцы двигались с гипнотической грацией. Худое лицо говорило не о благородной аристократической бледности, а о настоящей нужде, о голоде. И эти брюки… мужские? Эта мысль ударила его, как пощёчина. В голове внезапно застучала ярая, бессмысленная злоба. Чьи это брюки? Где она их взяла? На ком они были до неё? Челюсть его непроизвольно сжалась, а взгляд стал ледяным. — Всё, — выдохнула Мария, обрывая шёпот, и повернулась к Тому. Её глаза, утратившие мистическую отрешённость, вновь стали острыми и насмешливыми. – Реддл? — Жданова, откуда у тебя брюки мужского кроя? — прошипел Том с ледяным, смертельно опасным спокойствием. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — О, это долгая история, Реддл, а времени у нас, увы, мало, — отмахнулась она, но вдруг её взгляд зацепился за что-то за его спиной. Лицо её моментально преобразилось, стало сосредоточенным и острым. — Не шевелись, — резко приказала она шёпотом и, пригнувшись, двинулась к его кровати.       В зеркале напротив он увидел то, что привлекло её внимание: из-под его кровати неестественно торчали два маленьких, сморщенных чёрных копыта. Они дразняще покачивались, напоминая, что они здесь явно не одни.       Одним резким движением Мария сорвала покрывало и с силой выплеснула половину воды из вазы под кровать. Раздался пронзительный, нечеловеческий вопль, от которого кровь стыла в жилах. С диким, яростным рёвом существо выпрыгнуло из укрытия и начало метаться по комнате, сшибая всё на своём пути. Эйвери и Лестрейндж инстинктивно выхватили палочки, готовясь защищаться, но, встретив ледяной, повелительный взгляд Тома и его резкий отрицательный кивок, опустили их, оставаясь в напряжённой готовности.       А Жданова уже принялась окатывать нечто водой под его оглушительные крики и шипение, бормоча слова на непонятном языке. Затем она с яростью достала из кармана тех самых брюк маленький складной складень-иконку в рамке и принялась исступлённо кричать на существо, тыча в него святым образом.       Не выдержав этого освящения, оно начало медленно, с дымящимся шипением, таять, пытаясь спастись то под другой кроватью, то поползти по стене к потолку. Но Мария преследовала его неумолимо, каждым движением изливая на тварь всю силу своей ярости и веры.       Когда существо с последним клокочущим рёвом окончательно исчезло, в комнате повисла гробовая тишина. Мария медленно повернулась к Тому. Её лицо было бледным от гнева, а зелёные глаза пылали таким праведным огнём, что даже он почувствовал лёгкий укол страха. — Реддл, ты разговаривал с ним?! — зашипела она, делая шаг в его сторону. Голос её низко вибрировал от сдерживаемой ярости. — Нет, — моментально, почти рефлекторно солгал он, подняв подбородок. — А что? — Не смей врать мне в глаза, идиот! — она с грохотом поставила пустую вазу на стол так, что дребезжало всё вокруг. — Я задала чёткий вопрос. Соврёшь – до завтра не доживёшь. Оно ушло не навсегда, а лишь для того, чтобы рассказать своим сородичам, что я решила снять проклятие. Говори! — Да, Жданова! Да, я пытался с ним поговорить! Договориться! Довольна?! — внезапно взревел он, срываясь с места и надвигаясь на неё. Его собственное хладнокровие изменило ему под давлением её бешенства. — А теперь скажи, на что это, по-твоему, повлияло?       С тяжёлым, сдавленным вздохом Мария вдруг поникла. Она опустилась на край его кровати, закрыла лицо ладонями и принялась что-то бешено бормотать себе под нос на русском. Затем её взгляд резко поднялся и обжёг всех троих присутствующих – Тома, Рейналфа и Альберта. — Так, запомните раз и навсегда, товарищи, — её голос звучал устало, но с железной, не терпящей возражений интонацией. — Никогда и ничего не просите. Особенно у тех, кто сильнее вас. Они сами предложат и сами всё дадут. Всё, что вы получите через просьбу, будет иметь двойную цену и тройное проклятие внутри. Это был ваш первый и последний урок. Надеюсь он усвоен?       Три немых кивка последовали за её словами. С тяжёлым, уставшим вздохом Мария принялась окроплять углы комнаты оставшейся водой, бормоча заклинания на своём странном, певучем языке. Затем она поставила небольшую, потемневшую икону на его прикроватную тумбочку. — Перед сном выпей это, — резко кивнула она на вазу, которую поставила рядом с иконой. Вода в ней, казалось, всё ещё слабо пульсировала. — И ляжешь спать. И до самого рассвета не смей открывать глаза, Реддл. Что бы ты ни слышал, что бы ни чувствовал. Не открывай.       И, гордо вскинув подбородок, она двинулась к выходу, оставляя за собой ошеломлённую тишину и трёх слизеринцев, переваривающих только что увиденное. — Так… откуда у тебя брюки мужского кроя? — его голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь стиснутые зубы. Этот вопрос жёг его изнутри, не давая покоя, заглушая даже пережитый только что ужас.       Мария остановилась в дверном проёме, обернулась. На её лице играла лёгкая, беспечная, дразнящая ухмылка. — А, это? Один из моих многочисленных любовников, убегая на рассвете после бурной ночи, забыл их в моей комнате. Грех было такой добротной вещи пропадать – вот я и оставила себе. — Она беззаботно пожала плечами и, щёлкнув дверью, исчезла.       Дверь закрылась с тихим щелчком, который в гробовой тишине комнаты прозвучал громче любого хлопка.