Глава 18. Ссора и сплетни.

      Дверь закрылась с тихим щелчком, который в гробовой тишине комнаты прозвучал громче любого хлопка.       Том застыл на месте. Слова её повисли в воздухе, ядовитые и обжигающие. «Многочисленные любовники». «Бурная ночь». В его сознании вспыхнули яркие, отвратительные картинки: чужие руки на её талии, чужие губы там, где… Челюсти его сжались так, что кости затрещали. По телу прошла судорожная дрожь слепой, иррациональной ярости. Он чувствовал, как зеленеет от зависти, и это новое, незнакомое чувство было отвратительно и всепоглощающе.       Были те кому она открылась? С теми с кем она не выстраивала стены и не проклинала? Чем же они были лучшего него? — Любовники? — прошипел он так тихо, что это было похоже на шипение змеи. Его пальцы впились в спинку стула так, что побелели костяшки.       Эйвери и Лестрейндж переглянулись, почуяв исходящую от него опасность, и инстинктивно отступили на шаг назад. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как перед грозой. — Нам… выйти, Том? — осторожно пробормотал Рейналф.       Том не ответил. Он не слышал их. Весь его мир сузился до одной точки – до щели в двери, где только что исчезла её рыжая голова. В его глазах бушевала буря – ревность, злоба, дикое, первобытное желание обладания и острое, жгучее желание узнать имя. Узнать и стереть того, кто посмел прикоснуться к тому, что он, сам того не осознавая, уже считал своим. — Нет, — наконец выдохнул он, и его голос был низким, звенящим от сдерживаемой ярости. — Никуда вы не уйдёте. Мы будем пить. — Он мотнул головой в сторону вазы. — И мы будем делать то, что она сказала.       Но в его глазах горела совсем другая мысль. Он заставит её рассказать. Он узнает о ней все что ему интересно начиная от ее знаний заканчивая этими чертовыми дурацкими брюками! — Что это, во имя Мерлина, было? — прошептал Альберт, всё ещё смертельно бледный. Его глаза бегали по комнате, выискивая в тенях малейшее движение, будто чудовище могло материализоваться в любой момент.       Том медленно повернулся к нему. Его собственные нервы были натянуты как струны, но на лице – лишь холодная, отстранённая маска лидера. Он не мог, просто не мог признаться Эйвери, что его, Тома Реддла, загнала в угол какая-то советская девица, и он был вынужден идти на унизительное перемирие. Он не мог ударить в грязь лицом перед своим же сторонником! — Жданова наложила проклятие на подземелье, — произнёс он голосом, не допускающим возражений, с лёгким намёком на скучающее превосходство. — Сегодня мне удалось… договориться с ней о его снятии. — Он многозначительно кивнул в ту сторону, где несколько минут назад исчезло кошмарное создание. — У тебя остались ко мне какие-либо вопросы, Альберт?       В его интонации прозвучал такой немой, стальной приказ замолчать, что Эйвери съёжился. — Н-нет, — тут же пробормотал он, торопливо мотая головой. — Никаких. — Отлично, — коротко кивнул Том, разрывая мучительный зрительный контакт. — Тогда предлагаю готовиться ко сну. Завтра нас ждёт долгий день, друзья.       Он резко развернулся и направился в ванную комнату, чувствуя на спине тяжёлые, полные немых вопросов взгляды соседей. Он прекрасно отдавал себе отчёт, что этот разговор не окончен. Рейналф, этот проницательный кровосос, непременно будет донимать его расспросами, пытаясь выведать, что же на самом деле произошло между ним и Ждановой. И, зная его любовь к сплетням и интригам, он наверняка намекнёт на какую-нибудь романтическую подоплёку их конфликта. Эта мысль заставила Тома с раздражением закатить глаза. Этого ему ещё только не хватало.       Если ранее ему казалось, что прошлые ночи были адом, то теперь ему было с чем сравнить. Те твари были в настоящей ярости: они не просто угрожали – они выли, царапали стены, пытаясь прорваться сквозь невидимый барьер, который создала её святая вода. Они кричали хриплыми, надтреснутыми голосами, что найдут его в самых глубоких кругах ада и будут вечно терзать его расколотую душу. Они клятвенно обещали растянуть его страдания на вечность. И самое мерзкое – они с подленькой, змеиной хитростью вновь предлагали заключить сделку, тот самый мир, от которого он с таким высокомерием отказался в прошлый раз.        «Мир? Уж точно не с теми, кто отказал мне, когда я предлагал его им», — ядовито шипел внутренний голос Тома. Но ещё одной причиной отказа стала яростная тирада Ждановой и её разгневанное, одухотворённое яростью лицо. Интересно, что бы она с ним сделала, узнай он сейчас о его тайных мыслях? Вырвала бы сердце или просто усмехнулась бы с презрением? Обдумать это он решил позже.       Если захочет, он всегда сможет вызвать их сам и договориться. Подчинить не получится – это он понял окончательно. Эту нечисть невозможно приручить, как нельзя приручить бурю.       Внезапно ожог на запястье, оставленный призрачным прикосновением твари, отозвался странным, щемящим покалыванием. Это было живое напоминание об их обещании. Обещании найти его. Это было клеймо, выжженное на нём, как на скотине, – метка добычи.       Ближе подойти адовой нечисти мешала икона, оставленная Марией на тумбочке. Она издавала едва уловимый, тёплый свет, от которого твари слепли и заходились нечеловеческими рыданиями, яростно выкрикивая проклятия на своём гортанном языке.       Он сделал всё, как она велела. И с первыми лучами рассвета кошмар исчез со страшным, завывающим рёвом, растворившись – как он надеялся – навсегда. Этот пункт нужно уточнить у самой Ждановой. В их договоре ведь не было прописано, что он не может ей навредить, верно?       Правда, ниточку с информацией в лице её брата, Александра, он упустил, возможно, навсегда. Расспросить мальчишку Альфарда? Тот наверняка откажет – жалкий слизеринец, находящийся на великом факультете лишь благодаря влиянию и деньгам своей семьи. Вальбурга? Наследница древнего рода Блэк никогда не шла на поводу у чужих просьб, а лишь гордо вскидывала подбородок, отвечая ледяным отказом.       Кох? Пусть пока остаётся. Может, ещё принесёт какую-то пользу. Стоит напомнить ей о её задании – ему всё ещё были нужны те самые шпильки для изучения. Скорее всего, артефакты имеют еврейское происхождение, а их природа могла пролить свет на многое. И на то странное существо с красными глазами, что следило за ним и напало на Кох. Что именно было привезено в Хогвартс и пробудилось?       Сначала он даст Ждановой возможность расслабиться. Пусть поверит, что всё утихло, что он, будущий министр магии Англии и, возможно, всей Европы, остыл к ней, что она стала ему неинтересна. Пусть почувствует себя в безопасности.       А потом… потом он нанесёт сокрушительный удар. Естественно, лишь после того, как соберёт на неё достаточно компрометирующей информации. Она что, правда надеется собрать чемоданы и вместе с братом уплыть на первом же пароходе обратно на Родину?       Нет.       Эта мысль ударила его с силой заклинания. Он не позволит этому случиться! Он поднимет все свои связи, задействует влиятельных родителей своих сторонников, применит «Империо», посадит на цепь, если потребуется, – но он не выпустит её! Слишком ценные знания, слишком буйная, яростная сила уплывёт на другой континент, и найти её потом будет практически нереально. Он позаботится о том, чтобы её не выпустили из Англии. Чтобы она всегда была у него на виду. Чтобы её судьба навсегда осталась в его руках.       В сознании Тома, словно ядовитый паук, сплелась новая, идеальная и чудовищная мысль: амортенция.       Напоить Жданову зельем. Не сразу, а медленно, методично, с коварством настоящего мастера. Каждый раз – чуть увеличивая дозу, чтобы этот яростный, колючий огонь в её глазах померк и сменился туманной, сладкой преданностью. Чтобы она смотрела на него не с вызовом, а с обожанием, ловя каждое его слово. Чтобы её острый ум, её дикие, неукротимые знания принадлежали только ему – полностью, безраздельно. Чтобы её воля растворилась в его воле, и она стала бы самым совершенным его инструментом, продолжением его собственного существа.       И чтобы... чтобы она наконец перестала носить эти чужие, отвратительные брюки и носила его.       Последняя, абсурдная, навязчивая мысль оказалась настолько нелепой и чужеродной для его величественного замысла, что Том с силой шлёпнул себя ладонью по лбу, словно пытаясь выбить эту дурь из головы. «Что со мной?» — пронеслось в его сознании с редкой долей самоненависти. Он, Том Реддл, будущий повелитель мира, размышляет о гардеробе какой-то девчонки, как одержимое животное!       Но, даже отшвырнув эту бредовую мысль, как он её назвал, он не мог избавиться от её послевкусия. Образ Марии, одетой в его одежду, вызывал странное, тёплое и одновременно раздражающее чувство собственности, гораздо более глубокое, чем желание просто обладать её умом. Это было примитивно, инстинктивно и оттого нестерпимо соблазнительно.        Но холодный, безжалостный разум тут же поднял голову, шипя ядовитой змеёй в его сознании. «Не опускайся до уровня той жалкой женщины», — прошипел внутренний голос, полный презрения и острой, давней ненависти.       Он говорил о своей матери. О той глупой, слабоумной женщине, которая осмелилась влюбиться в маггла. В ничтожного, убогого маггла, опозорив своим поступком всё величие крови Слизеринов, что текла в её жилах. Именно из-за её слабости, её предательства по отношению к своему собственному наследию, он, Том Реддл, наследник Салазара Слизерина, был вынужден всё своё детство прозябать в том убогом, отвратительном приюте для никому не нужных отбросов!       Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впиваясь в ладони, пока он снова, в тысячный раз, прокручивал в памяти эти унизительные картины. Он был вынужден делить вонючую, промозглую комнату ещё с десятком таких же грязных мальчишек. Они издевались над ним, над его «ненормальностью», как они это называли. Над его тишиной, над его странной силой, которую он ещё не умел контролировать, над тем, что он был не таким, как они.       «Ничего, — ледяная ярость затопила его, смывая на мгновение даже мысль о Ждановой. — Ничего. Придёт день, и они все до единого будут рыдать у моих ног, моля о пощаде. Они пожалеют о каждом сказанном слове, о каждом толчке, о каждой насмешке».       Ещё в детстве, засыпая под их издевательский хохот, он дал себе клятву. Он поклялся, что сожжёт этот нищенский приют дотла. Он будет наблюдать, как горит заживо миссис Коул, эта лицемерная старая карга, которая закрывала глаза на всё, что творилось с ним. Весь её персонал, вся эта свора подонков получит по заслугам. И особенно… особенно тот мальчишка. Кристиан Дэнисон. Тот, кто превратил его жизнь в кромешный ад. Он умрёт самым последним. И самым мучительным образом.       Эта мысль согревала его ледяную душу, возвращая чувство контроля. Он был не жертвой. Он был бурей, которая всего лишь ждала своего часа.       А где-то далеко от стен Хогвартса, в роскошном кабинете, залитом мягким светом люстр, маг-альбинос с лицом, высеченным из льда, дочитывал свежий выпуск «Вестника пророка». Каждая строчка на странице пылала, как раскалённый уголь, обжигая его гордость.       Его славное имя… очернено! Обвинения в сотрудничестве с Беннито Муссолини? Да, где-то в 1935 году он действительно летал в Италию. Воздух тех встреч до сих пор пахнет ему оливками и пылью римских руин. Он лелеял план – объединить под своими знамёнами итальянских волшебников, увидеть их древние рода, склонившимися перед его величием. Но то, что он услышал… их жалкая, приземлённая политика, их рабское пресмыкательство перед магловским режимом… Это вызвало у него лишь горькое разочарование и острую тошноту. Он разорвал все переговоры и вернулся во Францию, смывая с себя прах той неудачи.       — Источник неизвестен, — прошипел он, и его тонкие губы изогнулись в ледяной, зловещей ухмылке. Он впивался взглядом в каждую буковку, будто пытаясь выжечь её силой одного лишь взгляда. Конечно, «неизвестен». Это или чей-то жалкий наёмный писака, или… или человек Дамблдора. Да, это его почерк. Искусная, ядовитая ложь, приправленная крупицей правды, чтобы сделать укус смертельным. — Играешь по-крупному, Альбус? — тихо прошептал Геллерт, и в его голосе звенела не ярость, а холодная, безграничная уверенность хищника, почуявшего достойную добычу. — Что ж, прекрасно. Я всегда был готов ответить тем же.       С этими мыслями Геллерт Гриндевальд с отвращением швырнул газету на полированный стол. Бумага шуршала, словно испуская последний предсмертный вздох.       Его мрачные размышления прервал тихий стук в дверь. В кабинет бесшумно вошла пожилая женщина в безупречно сидящем элегантном платье. Её движения были отточены годами службы. — Геллерт, вас ищет мистер Рихтер, — её звонкий, но почтительный голос нарушил тишину. Она поправила идеально гладкие складки на своём платье. — Кажется, он упоминал что-то о ваших общих делах и о… взаимной помощи.       Гриндевальд медленно поднял на неё свои пронзительные, разноцветные глаза. На его лице не было и тени тех бурь, что бушевали в душе. Лишь спокойная, непроницаемая маска величия. — Сейчас спущусь, Гертруда, — его голос был ровным и властным, и одновременно мягким. — Можешь идти отдыхать. На сегодня твои дела окончены.       И лишь когда дверь за экономкой закрылась, он позволил себе глубокий, сдержанный вздох. Он поправил безупречный покрой своего дорогого костюма, сглаживая невидимые складки. Маска снова была надета. Игра продолжалась. И на этот раз ставки были выше, чем когда-либо.

***

      Не только Том Реддл провёл эту ночь в тревожных раздумьях. В башне Когтеврана Мария ворочалась с боку на бок, пытаясь загнать в угол свои беспокойные мысли. Но раздражение, колючее и навязчивое, никуда не уходило. — «Не даёшь мне быть мужчиной! Почему ты мне ничего не сказала!» — тихо, с едкой насмешкой, передразнила она Сашу, переворачиваясь на спину и уставившись в полог кровати. — Давно ли он вообще стал "мужчиной"? — закатила глаза Мария, мысленно вызывая образ своего взбешённого брата.       Александра Жданова обычно было невозможно вывести из себя. Он был как каменная глыба, мастерски скрывающая любые эмоции за маской невозмутимости. Но если уж его удавалось разозлить по-настоящему… Пожалуй, это была единственная черта, доставшаяся ему от мамы – способность обрушить такой гневный шквал, что у любого присутствующего возникало ощущение, будто отчитывают именно его. Великая и неоценимая способность держать аудиторию в страхе. Жаль, что ей, Марии, не досталось этого дара — подбирать умные, убийственные слова из книг. Её речь была прямой и рубящей, как у отца. Её гнев не был ледяным и плавным, как у матери или Саши; он был яростным, взрывным, заставлял её метаться по комнате, не церемонясь с подбором выражений.       И вот память снова услужливо прокручивала ту самую сцену в гостиной.       Стоило ей переступить порог, как на неё тут же обрушились взгляды последних оставшихся обитателей. И тут Саша, обычно такой сдержанный, за два шага преодолел пространство гостиной, схватил её за локоть и взглядом – невероятно тёмным, обещающим немедленный и безоговорочный разговор – дал понять, что сейчас слово будет за ним.       Не забывая о манерах даже в гневе, он пропустил сестру вперёд и тут же захлопнул дверь, отсекая внешний мир. Несколько секунд он просто стоял к ней спиной, его плечи были напряжены, а кулаки сжаты. Он пытался взять себя в руки, выстроить ход мыслей в идеальный, неопровержимый аргумент. Мария в это время молча опустилась за стол, приготовившись к буре.       Из-под кровати высунулся Мишутка. Его умные глаза с беспокойством обводили обоих Ждановых. — Диты, шо такое стряслось? Из-за чего пацапались? — спросил он, с тревожным прищуром оглядывая их нахмуренные лица. — А теперь, — с идеальной, ледяной осанкой Саша развернулся к сестре, — всё. По порядку. Немедленно. — Он не кричал. Он шипел, и от этого его тихий, сдавленный голос звучал в сто раз страшнее любого крика.       Он надвигался на Марию, которая старалась сохранять маску спокойствия. — Пару дней назад Реддл поделился тем, что ему известно, кто мы, — поправляя прядь волос, чтобы скрыть дрожь в пальцах, начала Мария. — Что мы на четверть… — она сделала мучительную паузу, — евреи, — прошептала она последнее слово так тихо, будто это был смертный приговор. — И сказал, что если я не поделюсь с ним знаниями нашей страны, он… — она оглянулась на Сашу, замершего в ожидании, как тигр перед прыжком, — не даст тебе спокойно жить. Точнее, выжить в этом змеином кубле.       Минута молчания тянулась мучительно долго. Мишутка, который всё знал, но скрывал от младшего Жданова, с тревогой наблюдал, как карие глаза Александра темнеют, наполняясь грозовой тучей. — И что ты сделала? — прошипел Александр, делая ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Воздух вокруг него казался раскалённым. — Дала ему наглядные знания нашей страны, — она сделала вид, что пожала плечами с безразличием, но голос выдавал напряжение. — Две ночи его мучали черти. На третью ночь он понял, что не выдержит, и пришёл заключать мир, — беззаботно продолжила она свой рассказ, упорно глядя в сторону, а не на брата. — И мы его заключили. Больше тебя никто не тронет. По крайней мере, среди тех, кто обучается на твоём факультете, и уж тем более сам Реддл. Договор на крови.       Тишина снова повисла в комнате, на этот раз ещё более тягучая и гнетущая, разрываемая лишь тяжёлым дыханием Александра. — Ты знал, — не поворачиваясь к домовому, констатировал он факт. Его голос потерял всякую эмоцию и стал гладким и опасным, как лезвие бритвы. — Конечно, ты знал. Такое невозможно было не услышать для такого древнего существа, как ты. Я думал, ты как обычно импульсивно приняла решение, которое рассказала мне в коридоре. — Сынок, ну шо ты в самом деле… — залепетал Мишутка, беспомощно глядя, как лицо его подопечного заливает мертвенная бледность. — Мы же как лучше хотели! — это было единственное жалкое оправдание, которое смог выжать из себя старый дух. — КАК ЛУЧШЕ?! — вдруг гаркнул Александр, и от этого рёва, вырвавшегося из самой глубины его груди, задрожали стёкла в окнах. Мария и Мишутка вздрогнули и замерли, будто вкопанные. — Почему дело, которое касается меня, моей жизни, моего будущего, вы решаете за моей спиной ОДНИ?! — Не смей кричать на Мишутку! — прошипела в ответ Мария, вскакивая на ноги и встречая его ярость своей собственной. — Не дорос ещё, чтобы на него голос повышать! И что, позволь узнать, ты бы сделал на моём месте? Променял бы знания нашей семьи, нашей страны, на спокойную жизнь этому… этому… — она задохнулась от ярости, не в силах подобрать слово. — Да он псих! Сумасшедший тиран! С ним можно говорить только на языке силы! — Я бы предпочёл знать, что мой враг стоит передо мной, а не плетёт сети у меня за спиной с помощью моей же сестры! Вы отняли у меня право на мой собственный бой! — парировал Александр, его лицо было искажено болью и гневом. — Для нашей спокойной жизни в этих стенах – да! — выкрикнул Саша. — Думаешь, я выложил бы ему всё? Я дал бы поверхностную информацию, которой хватило бы, чтобы успокоить его ненасытное любопытство и заставить оставить нас в покое! Чтобы он перестал шантажировать нашей семьёй! Чёрт возьми, можно было рассказать ему о тех же бесах, и он был бы доволен! Ты же сама знаешь, что нам осталось продержаться здесь всего несколько месяцев, и мы уплывём обратно! — С кем ты предлагаешь договариваться? Ты себя слышишь? С психопатом, у которого явно не одна личность поселилась в голове! — её голос сорвался на высокую, истеричную ноту. — Ты же лучше разбираешься в этой теме! — она резко ткнула пальцем в сторону книг, лежащих на столе. — Я не читаю книги по психиатрии! — прошипел Саша, его лицо исказилось от гнева. — Плевать! — отмахнулась она и с размаху плюхнулась обратно на стул, смотря на брата с вызовом. — Ты же и сам знаешь, мы не представляем, на что он способен. Его потенциал... но судя по тому, как его слушают, раскрыв рты, даже старшекурсники, он далеко пойдёт, — с горькой прямотой признала Мария то, о чём боялась думать вслух. Она замолчала на секунду, а потом добавила тише, почти шёпотом, полным внезапной уязвимости: — Кто-то проникал в мои мысли. На совместном уроке со слизеринцами.       Она увидела, как взгляд брата стал острее. — Кто способен бесшумно проникать в сознание и рыться там, как в собственном сундуке? — Её голос стал задумчивым, аналитическим, будто она сама для себя выстраивала логическую цепочку. — Талантливый... — В её голове всплыл образ Реддла, легко и изящно отражающего атаки манекенов на Защите. — Умный... — Вот он первый тянет руку, чтобы блеснуть знаниями на зельеварении. — И самый незаметный... или тот, на кого никто никогда не подумает. Кто же это? — Она подняла глаза на Сашу, и в её зелёных глазах читался немой вопрос, смешанный с ужасом от догадки. — А, Саша? — Мне плевать на то, что здесь творится! — взорвался Саша, его голос гремел, наполняя маленькую комнату. — Ты, видимо, забыла, что я уже не тот семилетний мальчишка, который боялся идти в первый класс и цеплялся за твой школьный фартук! Я мужчина! Глава нашего рода! — он шипел, сжимая кулаки, мысленно уже отмечая её страшный вопрос для дальнейшего разбора. — Я старше! — это был её последний, отчаянный козырь, выброшенный в надежде вернуть себе хоть каплю былого авторитета. — На жалких четыре года, Маша, а не на целую жизнь! — парировал он, и в его голосе звучала не просто злость, а горькое разочарование, боль от того, что она до сих пор видит в нём ребёнка. — Хватит! — вдруг крикнул Мишутка так, что воздух задрожал, а по спинам обоих Ждановых пробежал ледяной холодок. — А теперь слушайте того, кто старше вас не на четыре года и не на век, а на целые эпохи! — его голос, обычно такой добродушный, приобрёл металлическую твёрдость. Он посмотрел на Сашу. — Сашенька, перестань кричать на сестру. И на меня не серчай. Мы хотели как лучше, а вышло, как всегда, — он тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнула вековая усталость. — Сам же видел и слышал – теперь ты в безопасности. Разве не этого мы хотели? — Но Маша… — начал было Александр, но его голос уже потерял прежнюю ярость. — А я пригляжу за нашей егозой, — тихо, почти ласково усмехнулся Мишутка. — В обиду не дам, сам знаешь. — Затем он повернулся к Марии, и его взгляд стал строгим. — А ты, Машенька… И не знаю, что с тобой, окаянной, делать. Отныне я буду рядом с тобой ходить, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Если что, своей магией укрою тебя от любого вражьего взгляда, от тех, кто дурно о тебе мыслит. — Он хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как точка в споре. — А теперь – быстро по кроватям! Утро вечера мудренее, завтра накричитесь ещё. На сегодня с вас обоих хватит.       Его слова повисли в воздухе, неопровержимые и полные древней, покровительственной силы. Гнев брата и сестры начал угасать, сменившись усталостью и смутным пониманием, что старый домовой, как всегда, прав.       Вот так и закончился их громкий спор, отголоски которого успели подслушать студенты, затаившиеся за дверью. И уже на следующее утро Том узнает от этих же болтливых источников, что между сестрой и братом Ждановыми разгорелся не на шутку жаркий конфликт.       А пока же в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Мишутка, устроившись на краю кровати, с нежностью слушал, как старшая ворчливо передразнивает младшего, и тихо посмеивался, вспоминая свою хозяйку и её братьев – такие же ссоры, такие же примирения... — Ну и чего ж нам не спится? — ласково промурлыкал он, заглядывая в глаза Марии. — Не терзай себя, золотко. Спи. — Он с материнской заботой подоткнул одеяло, укрыв её по самый подбородок. — Расскажи, как бабушка с дедушкой познакомились, — тихо попросила Мария, поворачиваясь к нему всем лицом и кутаясь в одеяло, как в кокон. — И сразу спать! — с напускной строгостью прошептал Мишутка, прижимаясь к её плечу и погружаясь в воспоминания. Те далёкие, по человеческим меркам, годы были для него всего лишь каплей в море времени.       И вот перед его внутренним взором ожила картина: его хозяйка, а тогда ещё совсем маленькая девочка лет семи, Фенечка, бегала босиком по двору, помогая своей матушке, покойной Авдотье Степановне. А её старшие братья в это время обучались у отца кузнечному делу, их смех и звон молотов наполняли воздух. — Ой, гляньте-ка! Сват наш пожаловал! — вдруг звонко рассмеялась женщина, заметив несуразного темноволосого мальчишку, который украдкой подсматривал через щель в заборе за её дочерью. Стоило мальчишке понять, что его заметили, и увидеть грозные, недовольные взгляды четырёх братьев Фенечки, как он тут же пустился наутек, словно ошпаренный. — Мама! — воскликнула девчушка, смущённо откидывая длинную чёрную косу за спину. — Да он не сват он вам с папой! — Отчего же не сват, доча? — сделала женщина удивлённое лицо, пряча улыбку в уголках губ. — Я никогда замуж не выйду! Я учиться буду! — с детской непосредственностью голосила девочка, топая ногой по земле, что вызывало у матери новый приступ мягкого, тёплого смеха.       Ох, как же ей не нравилось, что этот мальчишка Андрейка, живший на краю улицы, вечно бегает за ней по пятам и пытается вовлечь в свои мальчишечьи забавы! То предлагал пойти воробьёв пострелять, а то и вовсе – с гордостью протягивал ей свою заветную, самодельную рогатку.       Вот уже Феодосии шестнадцать. Девочка-подросток расцвела, как дикий полевой цветок: угловатость форм сменилась нежной женственностью, а длинные волосы струились по спине тёмным водопадом. И по-прежнему на всю хату она кричала, что после Колдотворца будет учиться дальше, а не мужу щи да кашу варить!       А тот самый мальчишка, Андрей, уже не бегал за ней с рогаткой. Теперь он лихо скакал на вороном коне вдоль их улицы, отчаянно надеясь, что его невеста, как он уже мысленно её называл, хоть мельком взглянет на него. Но Феня лишь гневалась, краснея под добрым хохотом матери и одобрительными смешками отца. Даже братья начали подтрунивать: «Годик-другой, и наша учёная жар-птица замуж выйдет за этого нахала!». А нахал тот уже и не воробьёв звал, а на деревенские танцы приглашал! Наглец! Неужели не видит, что она с подружками сговорилась на речке купаться?       Возвращаясь домой с речки весёлой гурьбой, Феодосия не заметила, как из её волос выпала одна из резных шпилек – фамильная реликвия, переданная матерью. — Феня, ты обронила! — вдруг раздался сзади знакомый, уже окрепший голос.       Андрей Гаврилович, словно появившись из ниоткуда, уже спрыгнул с коня и поднял с земли заветную вещицу. И странное дело: шпилька в его крупной руке вдруг засветилась тёплым, мягким светом. — Отдай! — порывисто выхватила она шпильку из его ладони, сердце её бешено застучало. — Чего уставился, Андрейка? — попыталась она говорить строго, но голос дрогнул. — Хочешь на моём коне прокатиться? — прошептал он, не отводя от неё взгляда. Его глаза, тёмные и серьёзные, изучали каждую черту её лица, залитого румянцем. — Куда захочешь – отвезу. Ты только скажи!       И тут Феодосия задумалась. Почему она всё время отказывает этому парню? Рукастый, работящий, красавец – спору нет, первый жених на всю округу. И все его выходки в школе она терпела, а когда надо – он всегда заступался. И смотрит на неё так, что подкашиваются колени и перехватывает дыхание. Но признаваться в этом первой? Ни за что! Она девушка гордая. Однако и отказывать ему, как в детстве, уже не хотелось. В груди что-то ёкало и сладко сжималось от его настойчивого внимания. — Хорошо… — наконец сдалась она, и на её губах дрогнула самая настоящая, непритворная улыбка. — Только завтра. Сегодня я с делом, — кивнула она на подруг, которые тут же принялись перешёптываться и хихикать. И, гордо развернувшись, чтобы скрыть охватившее её смущение, она пошла прочь, не оборачиваясь, под восторженный смех подружек.       Андрей Гаврилович Кузнецов остался стоять как вкопанный, сияя от счастья, словно только что выиграл целое состояние. Его сердце колотилось в унисон с копытами его коня. Она согласилась! Фенечка, его неуловимая мечта, наконец-то согласилась провести с ним время один на один. — Вот так-то ваша бабушка Феодосия Семёновна и согласилась встречаться с вашим дедушкой Андреем Гавриловичем, — тихим, убаюкивающим шёпотом закончил Мишутка, возвращаясь из тёплых объятий прошлого в прохладу спальни. — А коли моя хозяйка, ваша прабабушка, разрешение давала, так они до самой ночи по пустующим улочкам гуляли, пока ваш прадедушка Семён не видел, — с лёгкой, хитрой улыбкой добавил он.       Его ласточка, Мария, уже давно видела десятый сон; её дыхание было ровным и спокойным, а на губах играла едва заметная улыбка. Это не могло не радовать старого домового. Он уже собрался пристроиться рядом, чтобы послушать её тёплое дыхание, как вдруг отчётливо услышал – не ушами, а всем своим существом – тихий, но настойчивый зов.       В мгновение ока он сорвался с места, и мир вокруг поплыл, сменив уютную башню Когтеврана на мрачные, сырые своды подземелий Слизерина. Он материализовался в комнате Саши, его форма едва заметно светилась в темноте. — Звал, сынок? Что случилось? — тут же забеспокоился Мишутка, его глаза-угольки забегали по комнате, выискивая малейшую опасность. Издалека, словно сквозь толщу воды, доносились слабеющие вопли нечисти, отступающей перед священным заревом рассвета. — С Машей… всё хорошо? — спросил Саша, всё ещё обиженный, но в его голосе уже пробивалась тревожная нотка, а гнев понемногу сменялся пониманием и раскаянием. — Хорошо с ней, родной, всё хорошо, — мягко улыбнулся Мишутка, видя, как камень обиды потихоньку скатывается с сердца его подопечного. — Только из-за этого звал? — Я… много лишнего сказал, — выдавил Саша, глядя в пол. Голос его дрогнул. — И прости, что накричал. На тебя и на неё. — Да забыли уже, мой соколёнок, и думать забудь, — тут же отозвался домовой, махнув рукой. — На обиженных воду возят, сам знаешь. Ещё чего-то тревожит? — Маша… она сильно обижена? — тихо спросил Александр, и в этом вопросе сквозила вся его братская забота, заглушающая собственную обиду. — Уже успокоилась, — с лёгкой усмешкой ответил Мишутка. — Оба наговорили сгоряча. Завтра же и помиритесь, — его глаза добро заблестели, будто он уже видел эту картину. — Вы же здесь только друг у друга и есть. Самые близкие люди на этой чужой земле. Крепче этой связи ничего нет и не будет.       И эти простые, мудрые слова, сказанные с безграничной любовью, наконец-то принесли в душу Саши долгожданный покой.       Саша медленно кивнул. Слова Мишутки, словно тёплым одеялом, укутали его тревожные мысли. Он потёр лицо ладонями, смывая остатки гнева и обиды. — Спасибо, что всегда рядом, — тихо произнёс он. В его голосе впервые за этот вечер прозвучала не подростковая надменность, а искренняя, детская благодарность. — Да я-то куда денусь, — мягко отозвался Мишутка. Его полупрозрачная рука коснулась плеча Саши, и по телу юноши пробежала волна удивительного, согревающего до самых костей спокойствия. — Мы с тобой ещё на век связаны, соколёнок. Как и с твоей упрямой сестрицей.       Он помолчал, прислушиваясь к ночной тишине подземелья, где даже отзвуки нечисти окончательно затихли. — А теперь спи, — повелел домовой, но уже не строго, а по-отечески заботливо. — Утро мудренее вечера. Завтра сам увидишь – всё наладится.       Саша кивнул, чувствуя, как тяжесть дня наконец отпускает его. Он лёг, а Мишутка устроился на тумбочке рядом, приняв свой привычный облик – больше похожий на старую, добрую куклу из лоскутков и носков. — Мишутка? — совсем уже сонно пробормотал Саша. — Я здесь, сынок. — Она ведь... она права. Насчёт Реддла. Он опасен. — Знаю, — тихо отозвался домовой. — Но вы не одни. Помните это.       И под этот шёпот, полный вековой мудрости и безусловной любви, Александр Жданов наконец погрузился в глубокий, исцеляющий сон, зная, что его семья под защитой – не только магических границ, но и чего-то гораздо более древнего и верного.

***

      Резво подорвавшись с кровати, Жданова принялась собираться, с раздражением отметив отсутствие соседок. Значит, завтрак она благополучно проспала, и следующим пунктом её расписания была нуднейшая «История магии» у профессора Бинса. До чего же скучно и монотонно можно рассказывать такой по-настоящему захватывающий предмет? Ведь нет дисциплины, которой можно было бы завладеть вниманием всего класса так, как историей! Стоило лишь подать материал ярко – и всё внимание аудитории было бы твоим. И почему этот занудный призрак вообще вёл предмет? Это хоть как-то соответствовало нормам?       Пробегая по винтовым лестницам вниз, она натыкалась лишь на пары учеников, перешёптывающихся за портретами и бросающих на неё косые, осуждающие взгляды. Что она успела сделать? Осуждающих взглядов было куда больше, чем простого удивления. Несколько особо ядовитых девчонок из Гриффиндора даже позволили себе отойти от группы и высказать всё в лицо. — Девица лёгкого поведения, — прошипела одна, русоволосая и конопатая, и её подружки поддержали кивками, сверля Марию ненавидящими взглядами. — С чего бы такие выводы? — с притворным безразличием приподняла бровь Мария, хотя внутри всё сжалось от непонятной тревоги. Что они успели придумать? — Не прикидывайся дурой! — вдруг резко направила на неё палочку главарьша маленькой стаи. — Гулящая девка! — Так что, чёрт возьми, произошло?! — голос Марии дрогнул от ярости и недоумения. — Уже вся школа знает, что ты творила в комнате Тома Реддла! — продолжала шипеть гриффиндорка, приближая кончик палочки к её лицу. — И что же мы там творили? — ядовито ухмыльнулась Мария, лихорадочно соображая, как вывернуться из этой ситуации с наименьшими потерями. — Любому взрослому волшебнику понятно! — и её подружки начали сжимать кольцо вокруг Марии. — Так скажите же, чёрт вас побери, что именно мы там делали наедине!? — вместо того чтобы отступать, Мария сама сделала шаг навстречу, заставляя их инстинктивно отпрянуть. — Всем всё «понятно», а сказать ничего не можете! Трусливое стадо! — Ты… да ты спала с ним! — выпалила наконец девушка, краснея от собственной "развращённости". — А ты, я смотрю, свечку держала в этот момент! — взорвалась Мария, её голос звенел от ярости и презрения. — С чего вы это вообще взяли, глупые курицы?! Ваши больные фантазии – это ваши проблемы, а не мои!       Испорченное настроение добила окончательно профессор Спикл, резво вынырнувшая из-за поворота. Вид её разгневанного, бледного лица заставил Жданову мгновенно сменить траекторию и рвануть в обратном направлении. Старая волшебница была бледна от бешенства, а её тонкие губы, сжатые в одну безжалостную ниточку, казалось, были готовы изрыгнуть самое ядовитое оскорбление, как только «эта коммунистка» появится в поле её зрения. — Жданова! Немедленно остановись! — пронзительно крикнула она, заметив знакомую копну рыжих волос. — Подойди ко мне!       Смирившись с неизбежным, Мария медленно развернулась и направилась к профессору, уже мысленно готовясь к многообещающему разносу. — Доброе утро, профессор, — выдавила она наигранно-вежливую улыбку, пытаясь хоть как-то смягчить ситуацию.       Лицо Спикл не дрогнуло, а лишь стало ещё злее и суровее. — Объяснись, — прошипела она, сверля девушку взглядом, способным прожечь камень. — За что именно мне нужно объясняться, профессор? — сделала попытку сыграть в неведение Мария. — А то ты не знаешь, Жданова?! — голос Спикл взвизгнул от ярости. — Что ты делала в комнате мистера Реддла?! — Ничего, — пожала она плечами с показным безразличием, и этот жест, словно спичка, поднесённая к пороху, запустил смертельный механизм. — Как это НИЧЕГО?! — взревела профессор, и её лицо исказилось. — Вся школа только и обсуждает, как ты нагло зашла в комнату к ученику мужского пола и провела там с ним время наедине! Это в твоей стране принято так вульгарно вести себя в столь юном возрасте?! — Вы верите слухам, профессор? — холодно приподняла бровь Мария, чувствуя, как внутри всё закипает от несправедливости. — Да, я действительно была в комнате мистера Реддла. Ровно две минуты. Он отдал мне свои конспекты по астрономии, и я тут же вышла. Можете спросить его соседей – Лестрейнджа и Эйвери, они всё видели. — Она сделала паузу, чтобы усилить эффект, и придвинулась чуть ближе, понизив голос до опасного, ядовитого шёпота: — И почему, собственно, никто не задаёт вопросов самому мистеру Реддлу? Это ведь его комната. Это он меня позвал. Почему виновата всегда девушка, по воле обстоятельств ставшая предметом грязных слухов? — У мистера Реддла есть манеры, в отличие от тебя, Жданова! — прошипела Спикл, даже не удостоив услышать её доводы. — А ты, прибывшая из страны варваров, определённо врёшь мне в глаза, наглая девчонка! Правильно говорят, что все русские девки гулящие, как кошки весной! — самодовольно выпалила она, поправляя складки своего платья с видом полного морального превосходства.       Ледяная ярость затопила Марию. Она выпрямилась во весь рост, и её зелёные глаза вспыхнули холодным огнём. — Может, тогда спросим самого мистера Реддла, что мы делали в его комнате, профессор? — её голос зазвучал так же тихо и остро, как у Спикл. — «Гулящая, как кошка»? Насколько это оскорбительное высказывание, основанное на больных фантазиях, соответствует уставу школы и званию преподавателя? Или оскорблять учеников, пороча целую нацию, – это теперь в порядке вещей?       Наступила мёртвая тишина. Профессор Спикл замерла, будто её облили ледяной водой. Её рот приоткрылся от изумления, а бледные щёки покрылись нездоровым багровым румянцем. Она явно не ожидала такого дерзкого и юридически подкованного ответа. Она привыкла, что ученики робко опускают глаза и бормочут оправдания, а не бросают ей вызов с холодной яростью в глазах. — Ты... ты угрожаешь мне, девочка? — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности, лишь аристократичное, оскорблённое шипение. — Я не угрожаю, профессор. Я прошу соблюдать устав и относиться ко мне с тем же уважением, что и к другим ученикам, — парировала Мария, не отводя взгляда. Её собственное сердце бешено колотилось, но она не позволила и тени страха промелькнуть в её позе. — Или вы предпочитаете, чтобы этот разговор продолжился в кабинете у директора Диппету? Я уверена, ему будет интересно узнать о ваших... этнических обобщениях.       Имя Диппета подействовало на профессора Спикл как заклинание «Петрификус Тоталус». Она выпрямилась ещё больше, если это было возможно, и её лицо приняло маску ледяного, абсолютного презрения. — Я прекращаю этот неприличный разговор, — прошипела она, с трудом выговаривая слова. — Но за твоим поведением, мисс Жданова, отныне будет установлен особый контроль. Один неверный шаг – и тебя выставят из этого замка с позором, который ты заслуживаешь. Ясно? — Как кристалл, профессор, — с лёгким, почти неуловимым кивком ответила Мария. Профессор Спикл резко развернулась, её мантии взметнулись за спиной, как крылья разъярённой летучей мыши, и она удалилась прочь, не оборачиваясь.       Мария осталась стоять одна в пустом коридоре, дрожа от выброса адреналина. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Победа была горькой. Она отстояла свою честь, но заработала себе смертельного врага в лице одного из преподавателей. И всё это из-за Реддла. Из-за его игр, его ядовитой репутации, которая пачкала всех, кто оказывался рядом.       Кто-то разнёс слухи и приукрасил их до неузнаваемости. Что ж, почему бы и ей самой не провернуть то же самое в ответ? Выйти победительницей из всей этой ситуации. Нужен лишь подходящий человек, способный разнести её версию и переврать её так, чтобы от первоначальной лжи не осталось и камня на камне. Уж Мария Жданова знала себе цену и опускать себя ниже плинтуса не позволит! — Мария, доброе утро, — раздался сзади мелодичный, сладковатый до приторности голос. — Всё в порядке?       Резко развернувшись, она увидела Фиону Кадаре, смотрящую на неё с преувеличенным, почти театральным участием и пристальным, изучающим вниманием. — Доброе, Фиона, — сухо кивнула Мария, мгновенно насторожившись. — Пока что терпимо. Тебе что-то нужно? — О, нет, мне ничего не нужно, — покачала она головой, изящным жестом поправляя складки своей безупречно сидящей дорогой мантии. Её движения были плавными, как у змеи. — За завтраком услышала эти... отвратительные слухи. Мне искренне жаль, — с лёгким, подобранным для нужного эффекта вздохом произнесла слизеринка. — Так низко – распространять невесть что и слушать высказывания этих полоумных девиц. Это просто мерзко, — она чуть скривила губы, изображая брезгливость. — Как я уже сказала, пока терпимо, Фиона, — кивнула Мария, стараясь сохранить нейтралитет и понять, куда клонит её новая "сочувствующая". — Спасибо за... понимание, — слегка улыбнулась советская волшебница, не опуская мысленного щита. — Не стоит благодарностей, Мария, — Фиона улыбнулась одними уголками губ, и её глаза остались холодными и расчётливыми. — Наше знакомство вчера не задалось, и мне бы искренне хотелось это исправить. Ты не против?       В её словах звучала идеально отрепетированная искренность, но где-то в глубине глаз читалась хитрая игра. — Нет, не против, — осторожно ответила Мария. — Я вчера была слишком резка в своих словах. — И я тоже, — тут же подхватила Фиона, с лёгкой, искусственной грустью в голосе. — Но этому... сопутствовал Малфой, который изрядно испортил мне настроение своим поведением. Настоящий павлин, — скривилась слизеринка, сбрасывая всю вину на Абраксаса. — Согласна, истинный павлин во всём его великолепии, — ядовито улыбнулась Мария, кивая слизеринке. — Я, пожалуй, пойду на урок. А у тебя что сейчас? — Зельеварение, — ответила Фиона с подобранной, светской улыбкой. — А у тебя? — История магии. К сожалению, наши пути лежат в разные стороны замка. — Надеюсь, сегодня мы сможем пообщаться? К примеру, после обеда, — настойчиво, но мягко предложила Фиона. — Постараюсь найти время. Я обещала Александру встретиться с ним, — осторожно парировала Мария. — Ничего страшного, если не получится. В любом случае, как бы этот замок ни казался большим, он слишком тесен, — с лёгкой, многообещающей улыбкой бросила Фиона, уже разворачиваясь. — Ещё увидимся! — махнула она рукой и скрылась в направлении подземелий.       На уроке истории магии Марию встретили не просто шёпотки – её провожали громким, нарочитым шушуканьем и колючими, ненавидящими взглядами со стороны немногих присутствующих. Одна особо смелая особа решила выразить своё мнение в письменном виде: на парту с характерным шлепком приземлилась смятая записка. Развернув её, Мария прочла всего одно слово, криво выведенное чернилами: «ШЛЮХА». «Что ж, оскорбления выходят на новый уровень, — с ледяным спокойствием подумала она. — Почему бы не сказать это прямо в лицо, а не швыряться бумажками, как испуганные первокурсники?»       Первой выскочив из кабинета после звонка, Мария продолжила ловить на себе волны косых взглядов и едких, шипящих комментариев. Вдруг какой-то гриффиндорец, проходя мимо, нарочно толкнул её плечом. — Подстилка реддловская! — выпалил он и уже приготовился плюнуть ей под ноги, его лицо было перекошено злобой.       Мария не отпрянула. Она лишь медленно, с преувеличенным интересом приподняла бровь, смерив его взглядом с высоты своего роста. — Мальчик, а давно ли первокурсники узнали такие слова? — её голос прозвучал нарочито спокойно и почти невинно. — Дома тебя таким вещам учат? — Что ты сказала?! — взревел волшебник, его лицо мгновенно побагровело. — Я не первокурсник! — Простите, второкурсник, — тихо, но отчётливо рассмеялась Мария, наблюдая, как алая краска заливает его лицо до цвета его же галстука. — Может, мне стоит уточнить у вашего декана насчёт твоего возраста? И, конечно, рассказать, что предшествовало моему внезапному интересу к нему? Как тебе такая идея? — Да как ты смеешь так со мной разговаривать, грязная... — но его голос внезапно оборвался. — Грюм! Что ты себе позволяешь?! — сзади, подобно грозовой туче, налетела МакГонагалл. Её лицо было бледно от гнева, а очки грозно сверкали на переносице. — Минус десять очков с Гриффиндора! За оскорбление ученицы и недостойное поведение! — Макгонагалл! — взвыл мальчишка, от неожиданности и ярости теряя дар речи. — Как ты можешь снимать очки с собственного факультета из-за какой-то...! — Ещё одно слово, Грюм, — её голос стал тихим и смертельно опасным, — и ты отправишься к директору для немедленного объяснения своих слов. Ясно? А теперь извинись перед мисс Ждановой и немедленно отправляйся на урок.       Но мальчишка лишь гордо вскинул подбородок, демонстративно повернувшись к ней спиной, – и в тот же миг с грохотом рухнул на каменный пол, безнадежно запутавшись в собственной мантии.       По всему коридору раздался оглушительный, не сдерживаемый более хохот. Десятки глаз, до этого следивших за конфликтом с притворным безразличием или злорадством, теперь слезились от смеха. Кто сказал, что Мария Жданова будет просто так терпеть оскорбления? Пока самодовольный гриффиндорец поворачивался, она сделала одно молниеносное движение: остроносой туфлей она наступила на край его развевающейся мантии, превратив ее в ловушку. — Извинения, Грюм, — ледяным, шипящим шепотом произнесла Мария, наклоняясь над распластанной фигурой. Ее голос был слышен только ему, но каждый в коридоре почувствовал его смертоносную холодность. — И можешь быть свободен. Если, конечно, сможешь подняться.       Она отступила на шаг, освободив его мантию, и с насмешливым, торжествующим изгибом бровей наблюдала, как он, красный от ярости и унижения, пытается выбраться из клубка ткани под аккомпанемент всеобщего хохота. Ее месть была быстрой, изящной и беспощадно унизительной. И все это видели.

***

      Стоило Тому спуститься на завтрак, как он тут же попал под шквал многозначительных взглядов. Парочка первокурсниц, завидев его, тут же бросилась прочь, всхлипывая, а их подруги швыряли в его сторону обиженные, полные упрёка взгляды, которые не смягчала даже его самая обольстительная улыбка. Что, чёрт возьми, успело произойти за ночь? Какая драная пикси всех их покусала?       Беспокойство, что причина может быть в нём самом, заставило его заскочить в ближайший туалет. Он дотошно оглядел себя в зеркале с ног до головы. Идеально уложенные волосы, безупречно отглаженная мантия, белоснежная рубашка, брюки с идеальными стрелками. Значок старосты на месте. Он отработал перед зеркалом улыбку – та же самая, чарующая и уверенная. Всё было в полном порядке.       Войдя в Большой зал, он тут же был атакован Лестрейнджем. — Том, клянусь, это был не я! — прошипел тот, пытаясь улизнуть, но несколько разгневанных девушек уже вцепились в его мантию, требуя ответов. «Чёртовщина, — с раздражением подумал Том. — Неужели Жданова намудрила со снятием проклятия? Как ещё объяснить это всеобщее сумасшествие?»       Его взгляд упал на холодную и невозмутимую фигуру Вальбурги Блэк. Идеальный источник информации. — Вальбурга, доброе утро. Не помешаю? — он указал на свободное место рядом с ней, его голос был ровным, но внутри всё кипело. — Присаживайся, — безразлично бросила она, не отрываясь от своей чашки с чаем. — Что-то хотел? — Меня волнует лишь один вопрос, — медленно, тщательно подбирая слова, начал Реддл. — Что произошло за ночь, что на меня обращено столь... пристальное внимание?       Вальбурга медленно повернула к нему голову, её холодные глаза сузились, а тонкая бровь едва заметно поползла вверх. — Мне откуда знать? — её голос был гладким, как лёд. — Кажется, что-то связанное с тобой и Марией Ждановой. Спроси у других. Мне не интересны подобные сплетни. — Благодарю, Вальбурга, — кивнул он, с трудом сохраняя маску спокойствия.       Уже приближаясь к Малфою, Том услышал взволнованный, слегка дрожащий голос декана Слизерина. — Том, мой мальчик, подойди-ка сюда, — прошептал Слизнорт. Его лицо было бледнее обычного под гневным взглядом профессора Спикл, которая, словно буря, ворвалась в Большой зал. — Что-то случилось, профессор? — ослепительно и безмятежно улыбнулся Том, уже оценивая разъярённую фигуру приближающейся Спикл. — Ходят слухи, мистер Реддл, не самые... порядочные, как ты, наверное, уже понял, — нервно вздохнул Слизнорт, потирая руки и подбирая слова. Но его тут же грубо перебили. — Мистер Реддл! — проскрипела профессор Спикл. Её голос звенел, как лопнувшая струна. Она ядовито поправила складки своего платья. — Что делала эта Жданова в вашей комнате? Какой неслыханный позор для юной девушки – оказаться в спальне юноши и провести там время! Я требую поднять этот вопрос на ближайшем собрании преподавателей! — Профессор, вышло досадное недоразумение, — мгновенно вклинился Том. Его голос стал маслянисто-успокаивающим. Он излучал чистоту и невинность. — Мисс Жданова действительно была в моей комнате, но это произошло совершенно случайно. Видите ли, она хотела навестить своего брата Александра и по ошибке перепутала дверь. Я же немедленно указал на её оплошность. — Он отчитался чётко и ясно, наблюдая, как гнев на лице женщины понемногу сменяется сомнением. — Но позвольте поинтересоваться, откуда у вас столь... интересная информация? — Об этом уже трубит вся школа! — внезапно гаркнула она, обращаясь уже ко всему залу, а не только к нему. — Со Ждановой я уже побеседовала, — ядовито добавила Спикл, скривив губы. — И что же она сказала? — придав своему лицу выражение неподдельного, почти детского любопытства, спросил Том. — Сказала, чтобы я узнала у вас, что она там делала. Но, — на лице Спикл расцвела торжествующая, хищная ухмылка, — Жданова утверждает, что заходила в вашу комнату за конспектами, а вы говорите совершенно иное. Так кто же из вас говорит правду, мистер Реддл?       На долю секунды Том почувствовал, как под маской спокойствия закипает ярость. Вот же сука... — О, профессор, прошу прощения, я, видимо, выразился неясно, — покачал головой он с лёгкой, извиняющейся улыбкой. — Мисс Жданова и вправду заходила за конспектами. Она просто ошибочно полагала, что в той комнате живёт и её брат. Как я и сказал, я тут же указал ей на ошибку. — Мисс Спикл, может, мы прекратим этот допрос? — раздался робкий, но настойчивый голос Слизнорта сбоку. — Уверяю вас, это всего лишь недоразумение и грязные сплетни. Мой лучший ученик и, между прочим, староста школы не мог допустить нарушения правил, не говоря уже о том, чтобы нарушать их самому. — Поверю на слово вам и ему на этот раз, мистер Реддл, — прошипела Спикл, в последний раз сверкнув на него глазами, полными недоверия, и удалилась с видом оскорблённой добродетели. — Можешь идти, мой мальчик, — успокаивающе похлопал Слизнорт Тома по плечу, вытирая платком вспотевший лоб. — Не обращай внимания на эти грязные сплетни. Мы обязательно найдём того, кто их распустил, — слабо улыбнулся декан. — Благодарю за понимание, профессор, — кивнул Том. На его лице играла лёгкая, благодарная улыбка, в то время как внутри мозг лихорадочно перебирал варианты: кто посмел? Кто мог так подставить его и запятнать его безупречную репутацию? — Но в следующий раз, — вдруг наклонился Слизнорт и заговорил тихим, заговорщическим шёпотом, — не давайте с мисс Ждановой поводов для новых... интригующих новостей. Или, — он многозначительно подмигнул юноше, — если уж хотите побыть наедине, находите места поукромнее.       С этими словами он повернулся и засеменил прочь, оставив Тома одного посреди зала с лицом, застывшим в идеальной маске, и с бурей леденящей ярости внутри.       За первый урок Том сумел привести свои мысли в идеальный, леденящий порядок. Его сознание работало с безошибочной точностью отточенного механизма, отсекая эмоции и оставляя лишь холодный расчёт. Какая ничтожная дрянь посмела опозорить его? Жданова? Возможно. Но всё обернулось против неё. Вряд ли она пошла бы на такой риск, тем более они заключили хрупкое, но перемирие. Слизеринцы? Они не идиоты: трепаться о делах, происходящих в гостиной, равносильно подписанию себе приговора. Все знали, какое наказание последует за предательство. — Рейналф, — обратился он к соседу по парте, не поворачивая головы. Его голос был тихим, но каждое слово отточено, как лезвие. — Найди того, кто распустил эти сплетни. До вечера информация должна быть у меня на столе. — Постараюсь, Том, — кивнул Лестрейндж, не отрываясь от своего котла, но по напряжённой спине было видно, что это не просьба, а приказ.       Выходя из кабинета Слизнорта, Том двинулся по коридору. Его пронзительный взгляд сканировал каждого встречного, анализируя малейшие реакции. Но что-то изменилось. Внимание, ещё недавно прикованное к нему, теперь было устремлено в другую сторону – в центр коридора. И тут раздался тот самый, знакомый до боли голос, низкий и полный смертоносной усмешки: — Извинения, Грюм, — прошипела Жданова, и её шёпот, ледяной и властный, резал воздух лучше любого заклинания. — И можешь быть свободен. Если, конечно, сможешь подняться.       Том замер как вкопанный. И вовсе не из-за унижения какого-то жалкого гриффиндорца. Его поразила она.       Власть.       Чистая, неразбавленная, животная власть, исходившая от неё в тот момент, заставила его кровь бежать быстрее. Он видел, как она стоит над распластанным телом, небрежно и опасно, как пантера, играющая с добычей. Её поза, её голос, её взгляд – всё кричало о силе, которая не нуждалась ни в палочке, ни в заклинаниях. Она была силой сама по себе.       И это... заинтересовало его.       Не просто нравилось. Восхищало. Заводило до дрожи в кончиках пальцев. Он, который ценил контроль выше всего, с почти болезненным удовольствием наблюдал, как она его теряет – но не в пользу хаоса, а чтобы явить миру свою дикую, ничем не укрощённую натуру. В ней не было фальшивого благородства Слизнорта. Была только грубая, честная правда силы. И он хотел обладать этой правдой. Приручить её. Направить. Или быть направляемым ею – мысль, которая пугала и манила одновременно.       Его первоначальный гнев, холодный и методичный, показался ему вдруг мелким, почти пошлым. Искать какого-то жалкого сплетника? Казаться оскорбленным? Это была игра для маленьких детей, пока на соседнем поле разворачивалась настоящая война титанов. Его инстинкты, всегда направленные на сбор и контроль информации, теперь переключились на новый объект изучения. Вся его сущность, вся его воля сфокусировались на Ждановой. «Вот оно. Вот истинная натура, не прикрытая условностями, — анализировал он, наблюдая, как она отворачивается от своей жертвы с таким презрением, будто только что раздавила насекомое. — Она не играет в силу. Она ею является. Не доказывает своего превосходства – она просто сносит всё на своем пути, и её право на это даже не обсуждается.»       И это зрелище вызывало в нем не просто возбуждение. Это был голод. Интеллектуальный. Он, считавший себя вершиной эволюции, носителем чистой силы воли, вдруг увидел другую ее форму – стихийную, необузданную, первозданную. И он захотел ее изучить. Разобрать на составляющие.       Проблема сплетен умерла, не успев родиться. Теперь у него была новая цель, несравненно более увлекательная. Весь мир сузился до одной волшебницы.       Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Это была не улыбка дружелюбия или радости. Это была улыбка хищника, уловившего самый восхитительный запах своей жизни.       «Хорошо, — прошелестело в его сознании, и это слово было обжигающе холодным. — Очень хорошо. Давай сыграем. Покажи мне, на что ты действительно способна».       И он с нетерпением ждал следующего акта.