Глава 19. Суженый-ряженый.

— Извинения? — прошипел Грюм, с трудом выпутываясь из собственной мантии. Его лицо пылало от ярости и унижения. — Будут тебе извинения! — он почти вырвал свою палочку и начал яростно выкрикивать заклинания одно за другим. — Грюм, хватит! Немедленно остановись! — её голос, резкий и властный, терялся в общем гуле. Минерва Макгонагалл пыталась пробиться через толпу зевак, смотрящих на дуэль с восторгом и ужасом.       Мария отступала. Она ещё не успела как следует изучить книги по заклинаниям, её палочка могла подчиняться лишь самым базовым чарам. Слабые магические щиты, которым её научила профессор Данкуорт, дрожали и рассыпались под напором атак Грюма. Он, опытный и сильный дуэлянт, сразу учуял её слабость и наступал всё яростнее, меняя тактики с молниеносной скоростью. Его заклинания свистели в воздухе, оставляя на стенах опалённые следы.       «Надо учить заклинания. Срочно», — прошипела она себе под нос, отчаянно пытаясь создать ещё один барьер. Щит вышел жидким, полупрозрачным и тут же разлетелся осколками под очередным красно-золотым зарядом. Грюм уже не слышал ни криков Макгонагалл, ни одобрительных возгласов своей братии. Им двигала слепая жажда мести.       Последняя попытка создать защиту и вовсе провалилась. И тут из кончика его палочки вырвался ослепительный луч жёлтого света – незнакомое, но явно опасное заклинание. Он летел к ней с неумолимой скоростью. Мария инстинктивно пригнулась, и луч пролетел мимо, угодив в какого-то случайного когтевранца, который с криком боли рухнул на пол. — Баубиллиус! — взревел гриффиндорец, замахиваясь для нового, финального удара.       Но произошло немыслимое. Луч, долженствовавший поразить Марию, отскочил от внезапно возникшего на её пути величественного серебристого щита. Он был не похож на её жалкие попытки – монолитный, сияющий холодным, неземным светом, испещрённый сложными узорами. Заклинание не просто отразилось – оно удвоило свою мощь и помчалось обратно к своему создателю с утроенной силой.       Аластор Грюм, лучший ученик по Защите от Тёмных искусств, будущий аврор из знатного рода, едва успел в ужасе вскинуть палочку. Отражённый заряд ударил его с такой сокрушительной мощью, что отбросил на несколько футов назад. Он рухнул на каменный пол, палочка выскользнула из ослабевших пальцев. Ноги подкашивались, в ушах звенело. Он не понимал: оно не просто вернулось, оно стало сильнее.       В наступившей гробовой тишине, разорванной лишь его тяжёлым дыханием, раздался голос. Спокойный, ледяной, веский, наполненный такой неоспоримой властью, что заставил содрогнуться даже самых отъявленных забияк. — Минус… — голос резал тишину, как лезвие. Все головы повернулись на звук. Том Реддл медленно вышагивал в центр толпы, его мантия развевалась за ним. Он шёл неторопливо, властно, его тёмные глаза, холодные и всевидящие, были прикованы к распластанному Грюму. Казалось, сама тень сгустилась и последовала за ним. — Тридцать… — он сделал паузу, давая каждому слову просочиться в сознание, ощутить весь его вес. — Очков… — он остановился, навис над гриффиндорцем, смотря на него с безразличием, с которым смотрят на насекомое. — С Гриффиндора.       Он не кричал, не повышал голос. Но каждое его слово падало на толпу свинцовой гирей, парализуя волю и заставляя сердца замирать. Он не просто делал выговор – он вершил суд.       И никто из присутствующих не смел оспорить его вердикт. Власть, исходившая от Тома, была почти осязаемой, сковывающей волю. — И еще минус двадцать баллов, — едва заметно ухмыльнулся Том, с холодным удовольствием наблюдая, как жалкий гриффиндорец пытается поймать равновесие, униженно потирая ушибленное место. — На каком, позволь спросить, основании? — вздернула подбородок Минерва Макгонагалл, её голос дрожал от сдерживаемого гнева. Она смотрела на старосту не как на ученика, а как на равного противника. — За унижение, — холодно, отчеканенно, отрезал Реддл, уже делая повелительный жест рукой, готовясь удалиться с триумфом. — И чье же именно? Если ты намекаешь на оскорбление в адрес мисс Ждановой, то… — За мое унижение, Минерва, — медленно, с театральной паузой, повернулся он к гриффиндорке. Его лицо выражало напускную, но идеально сыгранную обиду. — Позволить так порочить мою честь… — он покачал головой с видом глубоко оскорбленной невинности, — распространять грязные сплетни, которые пятнают репутацию старосты школы. Это неслыханный позор. Но если ты настаиваешь, — его голос стал сладким и ядовитым, — я с готовностью сниму еще несколько десятков баллов лично за оскорбление мисс Ждановой. Выбирай. — Он высокомерно приподнял подбородок, с высоты своего роста бросая на неё взгляд, полный ледяного превосходства. — А теперь, — его голос внезапно зазвучал громко и властно, разносясь по коридору, — прошу всех разойтись по классам. Немедленно.       И толпа послушно зашевелилась. Словно под гипнотическим внушением, студенты начали расходиться, покорные его воле, как стадо, повинуясь невидимому пастуху.       Пожалуй, это уже не было удивлением – то, как Реддл мог гипнотизировать толпу, что Мария не раз наблюдала в гостиной Слизерина. Конечно, он староста и имеет власть, но неужели не найдется никого, кто осмелился бы ослушаться? Бросить вызов? Как это бывало в Колдотворце, где уважение старосты должны были заслужить кулаками и силой, а его позицию оспаривали самые отпетые драчуны, остававшиеся порой на второй и даже на третий год лишь благодаря грубой мощи, которую уважали все.       Погружённая в свои мысли, Жданова и не заметила, как коридор опустел. Она подняла взгляд и увидела, что Том уже стоит перед ней. — Спасибо, — кивнула она с лёгкой неловкостью подошедшему к ней слизеринцу. — Реддл, ты чего? — воскликнула Мария, когда его пальцы с железной хваткой сомкнулись на её локте и поволокли в тёмную, укромную нишу. — А ну отпусти, придурок! Мало тебе сплетен, ты хочешь, чтобы их стало ещё больше?! — вырвалось у неё, но он был сильнее и неумолимее.       Вдруг резко остановившись, Реддл развернулся и вплотную приблизился к Марии, так что она почувствовала исходящий от него холод. Наклонившись к самому её лицу, он прошептал ледяным тоном, не терпящим возражений: — Заткнись, глупая курица, — прошипел он, и казалось, в его голосе зазвучало змеиное шипение. Его глаза горели не обычным гневом, а каким-то праведным, адским огнём, готовым испепелить всё на своём пути.       Со всей силой втолкнув Марию в пустующий кабинет, он щёлкнул палочкой, запирая дверь на все возможные замки и заклинания. Затем он медленно повернулся к ней. Волшебница стояла, потирая ушибленное о стол бедро, и смотрела на него с вызовом; в её глазах пылал собственный, неукротимый гнев. — Ты знаешь, кто это распустил? — заявил он, подводя итог всей ситуации. Это был не вопрос, а констатация факта, обвинительный приговор. — Нет, — резко ответила Мария, отступая на шаг под его надменным, давящим взглядом. — Отойди. По-хорошему. — Теперь мне понятно, почему ты пользуешься магловскими уловками, — довольно ухмыльнулся Том, с наслаждением наблюдая, как его соперница отступает. — Весь твой героизм заключается лишь в подражании магловским тактикам. Но владение палочкой… — он язвительно указал на бесполезное древко в её руке, — отвратительно. Просто жалко, — растягивая каждое слово и неумолимо приближаясь, он прижал её спиной к холодной стене. — Жданова, ты жалкая. И что же ты теперь предпримешь? — Бежать было уже некуда. — Отойди, — сквозь зубы повторила волшебница, и в её голосе зазвучала сталь. — В последний раз предупреждаю. — А то что, Жданова? — с притворным, издевательским страхом приподнял он бровь. — Если бы не я, Грюм прикончил бы тебя, пока ты коряво пыталась создать жалкие щиты, которые проходят на втором курсе. Я жду. Удиви меня.       Пряча панические мысли за маской ярости, Мария резко рванулась вправо, надеясь проскочить. Но он был быстрее, предугадал её движение. Она действительно не могла ничего сделать – не здесь, не в этом замке, не с помощью палочки, которая сейчас казалась бесполезной веткой. — Учиться, — вдруг неожиданно спокойно пожала она плечами, выдавливая из себя насмешливую улыбку. — Учиться и ещё раз учиться, как завещал нам своим потомкам великий Владимир Ленин, Реддл.       Секунда тянулась мучительно долго. Она была загнана в угол, он пытался вычислить все её слабости, все изъяны её психики. Этим мгновением она и попыталась воспользоваться, снова рванувшись в сторону, но он поймал её в жёсткую хватку. Её руки были с силой прижаты к стене над головой, а он приблизился так близко, что она чувствовала его дыхание. Слишком близко для того, кто только что кричал об очернённой репутации. — И это всё? Не учишься на своих ошибках, — наклонился он к её уху, и его голос прозвучал почти ласково, что было пугающе. — Я уже понял твои методы, даже перечислил их. Но ты не делаешь выводов. — Да пошёл ты… — выдохнула она, подбирая самые ядрёные слова из своего советского лексикона. — Интеллигенция вшивая! Отпусти, зараза! — она попыталась вырваться, но он лишь сильнее сдавил её запястья, с немым наслаждением наблюдая, как его противница полностью находится в его власти.       Определённо, в этом было что-то, доставлявшее ему особую, извращённую усладу. Вид сильной, яростной Ждановой, пойманной в ловушку, пытающейся вырваться и терпящей поражение, мимолётно отразился в его глазах мрачным торжеством. Именно это желал видеть всю свою бессмертную жизнь.       Вдруг Мария перестала сопротивляться, её тело обмякло. Но Реддл не ослабил хватку. Эта бешеная коммунистка могла выкинуть что угодно. И он не ошибся. Резко, с тигриной грацией, она попыталась поднять ногу, чтобы ударить его, причинить хоть какую-то боль.       Но он был готов. Его рука молниеносно перехватила её не просто за ногу, а высоко за бедро, с силой удерживая её на весу, полностью парализуя любую возможность атаки. Его пальцы впились в её кожу даже через ткань юбки.       И вместо того, чтобы отбросить её ногу, он вдруг замер. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по складкам её школьной юбки, задержавшись на колене. И тогда этот нахал… его пальцы, до этого сжимавшие её бедро с железной силой, внезапно смягчили хватку. Он медленно, почти с любопытством, провёл ладонью чуть ниже, едва заметно приподнял дешёвую ткань и принялся поглаживать её кожу через тонкий хлопчатобумажный чулок. Его прикосновение было неожиданно мягким, почти нежным, и от этого – вдвойне шокирующим и оскорбительным. — А ну быстро убери свои руки, извращенец! — забилась Мария в его хватке, пытаясь вырваться, но его вторая рука всё ещё, как стальной обруч, сковывала её запястья. Её тело напряглось от отвращения и странного, непрошенного трепета, пробежавшего по коже под его пальцами. — Извращенец? — приподнял он бровь, и в его глазах мелькнуло неподдельное, живое удивление, приправленное ядовитой усмешкой.       Его, конечно, обзывали по-разному: придурок, идиот, выскочка, псих, холодная змея. Но чтобы извращенец? Это было ново. И почему-то задело иначе, глубже, отозвавшись едким любопытством. Он вспомнил стопку тех самых, написанных её рукой пергаментов в его тумбочке. Почему он не сжёг их? Объяснение было простым и сложным одновременно: ему нужен был ключ, код к её странной, нелогичной натуре. Перевести каждое ядрёное словцо, понять скрытый смысл, разобрать по косточкам эту вспыльчивую, неукротимую душу. — Да! — выдохнула она, её лицо пылало. — Какой порядочный человек будет хватать девушку за… за бедро! — Какая порядочная волшебника будет атаковать волшебника ногой? — парировал он, его голос звучал тихо и насмешливо. Его пальцы не остановились, продолжая свой медленный, демонстративный путь по её ноге, чуть выше колена. — Так ты хочешь сказать, что я во всём виновата? — на её лице отразилось настоящее, неподдельное изумление. — Конечно. Точно не я, — самодовольно ухмыльнулся Том, и его взгляд стал томным, полным тёмного удовольствия от её смятения. Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось её щеки. — И приобрети нормальные чулки, — продолжил он, с лёгким презрением теребя ткань её дешёвых чулок.       От такой наглости Мария на секунду опешила, потеряв дар речи. Реддл, заметивший её замешательство, усмехнулся ещё шире. — Хорошо, — вдруг неожиданно спокойно, почти шёпотом, выдохнула она. Гнев в её глазах сменился странным, холодным решением. — Будут тебе нормальные чулки. Это я тебе могу обещать, Реддл. — Жданова, — покачал он головой, и его зловещая улыбка стала ещё шире. Он наклонился к самому её уху, его губы почти коснулись мочки, а голос упал до низкого, интимного шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — Мне нужны не просто чулки. Мне нужно…       Его мысли оборвались. Эти проклятые шпильки в её волосах… они словно начали светиться? Определённо, как только он наклонился к Ждановой, они подали едва уловимый, но ясный свет. По ощущениям он был тёплым, как летнее солнце в тот день, когда он сбежал из приюта и впервые гулял по городу, чувствуя свободу и тепло на своей коже. То же ощущение он испытал сейчас — мимолётный, обманчивый призрак чего-то светлого и доброго.       Не медля ни секунды, он откинул её ногу и, игнорируя её возмущённый крик, сорвал одну из трёх шпилек. Металлический аксессуар в его пальцах засветился мягким, солнечным светом, озаряя их лица в полумраке пустого класса неземным сиянием. Это был не магический луч, а скорее тёплое, живое свечение, словно в его руке оказался кусочек самого лета. — Что это значит, Жданова? — прошипел Том, и в его обычно бесстрастном голосе прозвучали ноты раздражённого любопытства. Он пригнулся к её лицу, его тёмные глаза, сузившись, впивались в неё, пытаясь выловить любую реакцию. — Если это ещё одна твоя дурацкая выходка, я требую немедленных объяснений!       А Мария лишь смотрела на шпильку в его руке, на её догорающий свет, и в её голове царил хаос. Что можно было понять в этом безумии? Её судьба – быть с маленьким пособником нацистов, от которых она бежала? Псих, угрожающий ей и её брату? Тот, кто пусть и дипломатично, но желал заполучить её знания, одновременно угрожая привязать её к себе, заставить плакать за её же характер и упрямство? Тот, кто без колебаний убил бы её, если бы понадобилось? Не сейчас, конечно. Лет через десять – так точно. И никто не стал бы её искать. Он сделал бы всё, чтобы её не нашли. — Я повторяю свой вопрос, Жданова! — его пальцы сжали её запястья с такой силой, что она вскрикнула от боли. Хватка была железной, не оставляющей надежды на освобождение. — Отпусти, — это прозвучало не как просьба, а как тихий, безнадёжный вздох, полный усталости и отчаяния. — Нет, — самодовольно заявил Реддл. Отпускать её он не собирался. — О, я слышу отчаяние в твоём голоске? — он глумился над ней, с холодным, научным интересом изучая каждую морщинку страха на её лице, каждый блеск непрошенной слезы на ресницах. Его власть над ней в этот миг была абсолютной, и он наслаждался ею, как гурман редким вином. — Хватит, Реддл, — вздохнула Мария, устало качая головой. В её голосе не было прежней ярости, лишь глубокая, почти физическая усталость от всей этой бесконечной игры. — Просто отпусти. Что в этом такого сложного? Не пристало молодым людям так откровенно зажимать девушку у стены.       Её слова, произнесённые с таким искренним, почти наивным упрёком, на мгновение озадачили его. Она говорила с ним так, будто он был просто неуклюжим кавалером, переступившим границы приличия, а не тем, кто только что угрожал ей. В этой обыденности был свой, особый вид дерзости.       Том не ослабил хватку. Наоборот, его пальцы слегка сжались, и он придвинулся ещё ближе, почти касаясь её лбом своего. Его дыхание было ровным и холодным. — «Не пристало»? — тихо, с лёгкой ядовитой усмешкой повторил он. — Милая Жданова, ты всё ещё мыслишь категориями своего захолустного Колдотворца. Здесь другие правила. Здесь ценятся не манеры, а сила. А сила, — он намеренно медленно провёл свободной рукой по её щеке, и она вздрогнула, но не отпрянула, — делает правила сама. И мне «пристало» всё, что я захочу. — Я не хочу с тобой воевать, — выдохнула она, и в её голосе впервые прозвучала не просьба, а усталая констатация факта. — О, это ложь, — парировал он мгновенно, его глаза сверкнули. — Ты хочешь. Ты жаждешь этого всей своей дикой, необузданной натурой. Ты просто не знаешь, как это делать правильно. Раньше ты билась головой о стену, а я предлагал тебе дверь. И вместо благодарности ты прокляла меня. Заставила унижаться.       Внезапно он всё же отступил на шаг, ослабив хватку, но не отпуская её запястий полностью. Его взгляд стал изучающим, аналитическим. — Хорошо. Предположим, я тебя отпущу. Что ты будешь делать?       Но вдруг его слова оборвались. Том резко скривился, на идеальной маске появились трещины мимолётной, но острой боли, и отпрянул, пошатываясь. Он отступил на шаг, давая ей передышку, которой она не ждала, всем видом показывая, что контролирует не только её, но и саму ситуацию до мельчайших деталей.       В глазах начало темнеть. Реддл, шатаясь, опёрся о ближайший стол, пытаясь совладать с накатившей волной боли, не имея ни малейшего понятия о её причине. Это было невыносимо – будто раскалённый гвоздь вонзили прямо в мозг. Ещё один невидимый удар, и на этот раз его ноги подкосились, заставив свалиться на холодный каменный пол.       «Жданова? Нет, эта идиотка едва палочку в руках держит... Но беспалочковая магия?..» — последние смутные мысли пронеслись в сознании Тома, прежде чем тьма окончательно поглотила его. — Гнида заморская! — прошипел Мишутка, который теперь гордо восседал на груди бесчувственного Реддла. Его крошечные глазки горели яростью. — Ух, гадина, я тебе сейчас покажу, как детей моих обижать! — И точный удар его маленькой, но невероятно сильной ножки пришёлся Реддлу прямо в подбородок. Раздался неприятный хруст. — Гадюка! — Вздернул он ногу для нового удара, но вдруг остановился, переведя внимание на побледневшую Марию. — Машенька, ты чего это? Он обидеть тебя, паскудина, успел? Говори!       Мария могла лишь молча указать на лежащую на полу шпильку-нарцисс, её пальцы дрожали, когда она подняла и вновь заколола ею волосы. — Она... она засветилась, — выдохнула она, и в её шёпоте звучал леденящий ужас. Она уже знала свой приговор, знала, что значит этот свет. — Я не хочу... Не с ним! — Тихая слеза покатились по её щеке. — Он же... Нет! — Она бессильно развела руками, пытаясь и не в силах объяснить весь ужас и отвращение, наполнявшие её. — Тихо, дитятко, тихо, — тут же бросил свою месть старый домовой и кинулся к ней, его сердитое выражение сменилось на отеческое беспокойство. Он обнял её за ноги, пытаясь утешить. — Ты уверена? Может, показалось? Ты у меня красавица, душой чистая, тебе нужен не этот, — он с презрением ткнул пальчиком в сторону мирно спящего Тома. — Нужен хороший! А он что? — Что мне делать? — голос Марии сорвался на отчаянный шёпот. — Это же можно отменить? Я не выйду за него! — Она с ужасом посмотрела на Реддла, как на воплощение самой судьбы.       Мишутка горько покачал головой, в его глазах отразилась многовековая мудрость и печаль. — Сама ведь знаешь, дитятко, — прошептал он, вспоминая судьбы своих прошлых хозяек. — Коль за суженого, посланного тебе судьбой, не будешь с ним рядом... ты сойдёшь с ума. Он тебе предназначен. И, похоже, — он с тяжёлым вздохом посмотрел на лежащего Тома, — ты ему тоже. Никуда от этого не деться.       Тишина в классе повисла тяжёлым, звенящим пологом, нарушаемым лишь прерывистым дыханием Марии. Слова Мишутки отдавались в её ушах оглушительным приговором. — Нет... — прошептала она, отступая на шаг, будто отшатываясь от самой судьбы. — Нет, не может быть. Это какая-то ошибка! Он... он монстр! Он только что...       Она обвела взглядом класс: опрокинутые столы, её собственную растрепанность, его бесчувственное тело на полу – и это было наглядным доказательством всей его сути. А эта дурацкая шпилька... этот тёплый, обманчивый свет... — Не ошибка, детка, — Мишутка покачал своей мохнатой головой, его голос стал глубже и печальнее. — Судьба – она не спрашивает, нравится ли он тебе. Красив ли он, добр ли. Она смотрит на другое: на силу душ. Ваши... ну, как бы это сказать... ваши тени легли друг на друга. Его тёмная – на твою светлую, твоя светлая – на его тёмную. И уравновесились. Проклятие это или благословение – теперь вам решать. А чаще – и то, и другое.       Он потыкал пальчиком в грудь Тома. — Вот этот, он ведь тоже не просто так. Он... пустой. Холодный. А ты – как тот самый свет шпильки. Горячая, ярая. Ему эта теплота нужна, как замёрзшему у огня. Будет тянуться к тебе, даже сам не понимая почему. И ненавидеть за это. И желать уничтожить. И... не сможет. Потому что ты теперь его слабость. А он – твоя.       Мария с ужасом смотрела на Реддла. Его лицо в бессознательном состоянии казалось почти безобидным, юным. Но она знала, что скрывается за этой маской. И мысль о том, что она навсегда привязана к этому... этому... — Я не хочу быть чьей-то слабостью! И не хочу, чтобы он был моей! — в голосе её снова зазвучали слёзы. — Я сбегу. Уеду обратно… — И сойдёшь с ума от тоски, — безжалостно прервал её домовой. — Или он тебя найдёт. Или ты сама вернёшься. Цепь не разорвать. Можно только тянуть её, мучая друг друга, или...Попытаться выковать из неё что-то новое. — Почему всё так несправедливо?! — с отчаянием в голосе воскликнула Мария, беспомощно разводя руками. — Ведь наша прапрабабушка Марфа прожила после того, как отказалась быть со своим суженым! И замуж вышла за непредначертанного! И детей родила! Я ведь могу тоже... — Продолжить ей не дал Мишутка. — И сошла с ума в тридцать лет, — сурово, безжалостно прервал он её. Его голос прозвучал как похоронный колокол. — Кончина её была ужасна. Повесилась в собственном сарае, пока муж в город ездил. Нашли её бездыханную её же дети. Такой ли судьбы ты для себя хочешь? Не для того тебя ростили и лелеяли, чтобы ты руки на себя накладывала!       Он смягчил интонацию, в его глазах мелькнула отеческая боль. — Понимаешь, нельзя, — прошептал он уже спокойнее, но с неумолимой твёрдостью. — Нельзя обмануть судьбу. Тем более такую мощную, какую приложила первая хозяйка этих шпилек. Тёмную. Сама ж знаешь: не бывает светлых заклинаний без темных и наоборот. Выбор невелик: или с ним, или мучительная смерть. Может, перевоспитать его получится? — Критически, с сомнением оглядел он лежащего Реддла. — Он вроде не дурак, да. Умен, кажется... столько заклинаний вокруг себя наложил, что я и пробиться не сразу смог, негодяй. — Да он совершенно отбитый на голову! — взорвалась Мария, её голос сорвался на крик. Вся её ярость, весь ужас выплеснулись наружу. — Он и Сашей мне угрожал, и мне! Он монстр! Почему у всех женщин нашего рода были нормальные, хорошие мужья, а мне выпал этот... эта тварь!? — Она с отвращением и бессилием ткнула пальцем в сторону всё ещё лежащего без сознания Тома, её рука дрожала.       В её крике было столько боли и несправедливости, что даже старый, видавший виды домовой на мгновение смолк, сочувственно покачивая головой.       Мишутка вздохнул, его мохнатые плечи грустно опустились. Он посмотрел на бледное, безжизненное лицо Тома со странной смесью осуждения и почти жалости. — Эх, Машенька, оно ведь не только к тебе несправедливо, — прошамкал он, качая головой. — Проклятие-то обоюдное. Твоя светлая душа – его отрава. Его тёмная – твоя погибель. Вы друг для друга и лекарство, и яд одновременно.       Он присел на корточки рядом с Томом, тыча в него коротким пальцем. — Он-то, этот щёголь, и не подозревает ещё, что с ним будет. Думает, силой захватит, — домовой фыркнул. — Ан нет. Отныне его холодная, расчётливая душонка обречена на адские муки. Твоё присутствие будет для него жечь изнутри, как раскалённое железо. Каждая твоя улыбка, обращённая не к нему, будет для него хуже проклятия. Твоя боль станет его болью, твоя радость – его безумием. Он, который выше всех ставил контроль, будет сходить с ума от эмоций, которые ты в нём вызовешь. Он будет ненавидеть тебя за эту слабость. И будет жаждать тебя, как воздуха.       Мишутка поднял на Марию серьёзный взгляд. — Но и его чернота будет отравлять тебя. Его холод будет проникать в тебя, его мания величия – искушать. Вы связаны теперь навек. Или вы вместе найдёте хрупкий мир, либо сожжёте друг друга в ненависти.       Он горько усмехнулся. — Так что не он тебе наказание, детка. Вы – наказание друг для друга. Судьба скрутила вас в один тугой узел. Распутать нельзя. Можно только порвать. Но рвётся такая нить... со страшным треском.       Слова Мишутки повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Мария стояла, обхватив себя руками, пытаясь осознать всю глубину ловушки, в которую угодила. Её взгляд скользнул по неподвижной фигуре Тома. Он выглядел почти беззащитным, и этот вид вызывал в ней не жалость, а новую, леденящую волну отчаяния. Её наказание. Её тюрьма и её тюремщик в одном лице.       Она сделала шаг назад, потом ещё один. Её ноги были ватными, но инстинкт самосохранения, сильнее любого проклятия, кричал одно: «Беги. Пока можешь». — Нет, — прошептала она, будто отвечая и Мишутке, и голосу в своей голове. — Нет, я не приму это. Не сейчас.       Она посмотрела на домового, и в её глазах загорелся знакомый огонь упрямства. — Пусть его судьба его и найдёт. Без меня.       Мария выскочила в коридор, захлопнув за собой тяжелую дверь. Сердце колотилось, выстукивая сумасшедший ритм. Она прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дыхание. Внутри всё кричало и плакало. Но снаружи она была спокойна. Только губы были плотно сжаты, а во взгляде, устремлённом в коридор, читалась не детская обида, а взрослая, холодная решимость.       Она оттолкнулась от стены и пошла прочь твёрдым, быстрым шагом.       В пустом кабинете остались двое: бессознательный будущий Тома Реддла и старый домовой, с грустью смотрящий на него. — Ну что ж, суженый-ряженый, — вздохнул Мишутка, обращаясь к Тому. — Остаётся тебе пожелать удачи. И сил. Потому что проснёшься ты не в самом лучшем расположении духа. И твоя вторая половинка… ой, какая она упрямая.       Он покачал головой и растворился в воздухе, оставив Тома Реддла одного встречать его новый, неожиданный поворот в его судьбе.

***

      Сидя за своим столом в почти полной темноте, под трепетный свет единственной свечи и приглушённый храп спящих соседей, Том Реддл с болезненной, почти маниакальной тщательностью изучал каждый клочок пергамента. Его пальцы, обычно безупречно спокойные, слегка подрагивали, перелистывая страницы. С раздражением, граничащим с яростью, он отшвыривал в сторону очередной лист с бесполезной, по его мнению, информацией.       Проснувшись в этом злосчастном кабинете, он не мог понять, что же произошло. Голова раскалывалась так, будто её сжимали тисками, и казалось, вот-вот череп лопнет и челюсть тоже. Похожие ощущения он сам вызывал у своих сторонников, когда те после его внушений пугали и гоняли грязнокровок, – мучительная, выворачивающая наизнанку боль, парализующая волю. Чувствовал он себя отвратительно, унизительно слабым.       Едва найдя в себе силы, он смог подняться, стиснув зубы против боли, пронзавшей всё тело. Оглядев кабинет затуманенным взглядом, он не обнаружил Жданову. Та сбежала, пока он был беспомощен. "Этот самый ждановский защитник?" — пронеслось в его воспалённом сознании. Ну не она же, в конце концов, смогла противостоять ему! Мысль о том, что её, эту неотёсанную дикарку, кто-то или что-то защищает, была почти так же невыносима, как и физическая боль.       Весь его день прошёл в напряжённом, лихорадочном состоянии. Каждое движение давалось с трудом, каждое слово на уроках он произносил сквозь зубы, чувствуя, как адская пульсация в висках усиливается от малейшего усилия. Его знаменитое самообладание дало трещину: он резче обычного обрывал Лестрейнджа, холоднее и язвительнее отвечал преподавателям. Он ловил на себе взгляды – любопытные, опасливые – и ему казалось, что все знают о его унижении, что все видят его слабость.       Но даже сквозь боль и ярость его ум продолжал работать, анализировать, выстраивать теории. Он исключил прямое нападение Ждановой – она была недостаточно сильна. Значит, сторонняя сила. Защитный артефакт? Родовое проклятие, сработавшее на его попытку причинить вред ей? Каждая гипотеза казалась всё невероятнее и оттого ещё больше злила его.       Вечером его уже ожидал Абраксас Малфой, нервно переминавшийся с ноги на ногу у входа в гостиную Слизерина. В его руках была стопка книг и потрёпанных фолиантов. — Том, вот… всё, что смог найти в нашей библиотеке, — неуверенно протянул Абраксас несколько томов. Его голос звучал извиняюще, будто он принёс не ответы, а очередную проблему. — О надёжных источниках, касающихся именно… нарцисса… почти ничего.       Том, не удостоив товарища даже взглядом, мгновенно выхватил книги. Его движения были резкими, сдерживающими раздражение. — Отлично, Абраксас, — бросил он рассеянно, уже погружаясь в страницы. Его тон был вежливым, но пустым, автоматическим, словно он говорил с призраком.       Он лихорадочно пролистывал разделы о европейских волшебных растениях – и везде пустота. Ни малейшего намёка на проклятые цветы или их связь с магией, которую использовала Жданова! Разочарование, острое и едкое, сжало его горло. Ещё одна бесплодная ветка? Он с силой швырнул последнюю греческую книгу на стол с глухим стуком.       Еврейские предания, на которые он возлагал тайную надежду, не дали ровным счётом ничего. Ни слова. Сплошные туманные аллегории. Очередная неудача.       Остался лишь один, самый неперспективный на вид том: «Мифы и легенды славянских народов», изданный каким-то провинциальным русским издательством. Том схватил его почти со злостью, готовый к новому разочарованию. Его пальцы нервно листали пожелтевшие, пахнущие пылью и забытьем страницы…       И вдруг… Его взгляд, выхватывающий лишь ключевые слова, зацепился за строчку. Пальцы замерли. Он резко придвинул книгу ближе к свече, глаза сузились, впиваясь в текст с жадностью голодного хищника. — Нарцисс… — прошептал он почти беззвучно, и в его шёпоте зазвучала холодная сталь. — …символ весны, девичий оберег от сглаза и всякой напасти… В волшебной среде служит мощным щитом от нечисти и потусторонних сил… Чаще всего оберегом выступает предмет с изображением сего цветка… Распространён на южных землях… преимущественно, как вещают славянские ведуны… Кубань… Население предпочитает веровать… Казаки – так называют себя люди и волшебники, населяющие данную территорию… Началом этого сословия положили бежавшие крепостные, жаждавшие воли…       Он впитывал каждое слово, каждый слог, словно губка. Мысли лихорадочно складывались в пазл. И вот он дошёл до самого интересного момента. — Как говорит население южных земель: "С Дона выдачи нет", что означает: те, кто достиг южных окраин страны, могут обрести желанную свободу, вступив в ряды воинственного сословия…       Том медленно откинулся на спинку стула. В его глазах горел ледяной, торжествующий огонь. Головная боль, мучившая его весь день, отступила перед волной нового знания.        Вот откуда эта дикая, неукротимая упрямость Ждановой, эта её глупая, животная жажда свободы. Она была с тех самых земель, где вольница ставилась выше закона, где силу уважали, а рабство презирали. Это не было оправданием. Это было объяснением. И, как любое объяснение, это давало рычаг.       Слово «Кубань» прозвучало для него как удар гонга. В глазах Тома, еще секунду назад полных досады, вспыхнул холодный, хищный огонь понимания. Жданова. Казачка. Кубань. Все сходилось! Уголки его губ дрогнули в подобии ледяной улыбки. Его мозг уже лихорадочно работал, продумывая, какие еще редкие фолианты, какие запретные трактаты о славянской обережной магии он завтра вытрясет из Малфоя-старшего через его сына. Провал обернулся ключом.       Тишину в спальне нарушал лишь шелест пожелтевших страниц. Том не просто читал – он впивался в текст, его сознание, отточенное как бритва, выискивало малейшие зацепки, намёки, обрывки смыслов. Каждое упоминание о казачьей вольнице, об их диком, непокорном нраве, о магических традициях, замешанных на крови и земле, он пропускал через призму всего, что знал о Ждановой.       Её дерзость, её презрение к условностям, её грубая, неотёсанная сила, которая так контрастировала с утончёнными манерами слизеринцев, – всё это обретало новое, ясное звучание. Она была не просто невоспитанной дикаркой. Она была продуктом иной, чуждой ему культуры – культуры, где выживал сильнейший, где слово «свобода» значило куда больше, чем титулы и кровь.       Уголки его губ снова искривились в подобии улыбки, но в глазах не было ни тепла, ни восхищения. Был лишь холодный, научный интерес хищника, изучившего повадки своей добычи.       «С Дона выдачи нет», — пронеслось у него в голове. «Жаждавшие воли».       Он откинулся на спинку кресла, отложив книгу. Пальцы сложились домиком перед лицом, закрывая губы. В его памяти всплыл образ Ждановой – её гневный взгляд, сжатые кулаки, её готовность биться до конца, даже проигрывая.       Теперь он понимал. Её нельзя было сломать угрозами или силой. Это лишь укрепляло её сопротивление. Её дух, выкованный на этих южных степях, признавал только одну силу – силу, заслуживающую уважения. Её нельзя было победить – ей нужно было доказать своё превосходство. Не через запугивание, а через непоколебимую, абсолютную мощь, перед которой её собственная воля должна была склониться не из страха, а из признания.       Оставив свои размышления до завтра, Том лёг на кровать с твёрдым намерением восстановить силы. Но едва сознание отпустило его, как на него обрушился кошмар. Не внешний, а рождённый в самых глубинах его собственного разума – того самого, который он всегда считал абсолютно подконтрольным.       Его сон был беспокойным, он метался на постели, сжимая кулаки. Ему снилось, что он снова в приюте. Но на этот раз всё было иначе. За окном вместо лондонского смога бушевало зарево пожаров, а вместо привычного гула города слышались оглушительные разрывы бомб. Дети в приюте плакали, прижимаясь друг к другу, а миссис Коул кричала что-то неразборчивое, её лицо было искажено страхом. И сквозь грохот взрывов ему чудились другие звуки – дикий, неистовый хохот, лязг железа и топот копыт. Воздух становился ледяным, пахнущим гарью и чем-то древним, звериным.       И тогда он увидел их. Тени, выходящие из-за углов коридора приюта. Не солдаты, не спасатели. Существа из кошмаров, призванные когда-то гневным шёпотом Марии – косматые, с козлиными глазами, с ржавыми серпами в когтистых лапах. Лешие, кикиморы, черти из славянских преданий. Они двигались по коридору, не обращая внимания на плачущих детей, их пустые глазницы были устремлены только на него.       Он, маленький Том, прижался к стене, пытаясь стать невидимым. Он пытался крикнуть, призвать свою магию, но его голос пропал, а пальцы онемели. Самое страшное было не в них, а в ощущении полной беспомощности. Той самой, которую он ненавидел больше всего на свете. — Вот он, — прошептала миссис Коул, и её голос эхом разнёсся по коридору. — Гнилой изнутри. Сирота. Никчёмный ублюдок, который боится темноты в собственном доме.       Чудища за её спиной завыли в унисон, протягивая к нему костлявые лапы.       Том попытался отступить, но за спиной оказалась стена. Холодный пот струился по его вискам. Он чувствовал, как его величие, его сила, всё, что он так тщательно выстраивал, рассыпалось в прах перед этим напором примитивного, дикого ужаса. — Я не боюсь! — хотел крикнуть он, но из горла вырвался лишь сдавленный стон.       Одно из существ, похожее на огромного мохнатого черта, наклонилось к нему, и его дыхание пахло могильным холодом.       Том резко сел на кровати, вслепую отшвыривая одеяло. Его грудь вздымалась, сердце бешено колотилось, выбивая сумасшедший ритм. Холодный пот струился по спине, а на губах был солёный привкус страха. Он провёл дрожащей рукой по лицу, пытаясь отогнать остатки кошмара.       Комната была тихой и безопасной. Никаких взрывов, никаких чертей. Только храп однокурсников и трепетное пламя свечи       Он сделал глубокий вдох, потом ещё один, заставляя себя успокоиться. Он вытер пот со лба, и его лицо постепенно вновь застыло в привычной, холодной маске. Но глубоко в глазах, куда не добирался свет, ещё плескалась тень того животного, детского ужаса. — Всего лишь сон, — прошипел он себе под нос, но голос звучал чуть хриплее обычного. — Глупости.       Том лежал неподвижно, уставившись в бархатный полог своей кровати. Адреналин от кошмара постепенно отступал, уступая место леденящему, кристально ясному гневу. Его разум, острый и безжалостный, уже анализировал произошедшее, отбрасывая эмоции и оставляя лишь голые факты.       Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки леденящего ужаса. Его пальцы слегка дрожали, и он сжал их в кулак, пока костяшки не побелели. — Она не сняла проклятие, — прошипел Том с неоспоримой ясностью. — Оно... включилось самопроизвольно. Как иммунный ответ на инфекцию.       И это бесило его больше всего. Его, Тома Реддла, будущего величайшего волшебника мира, организм этой дикарки воспринял как инфекцию. Как что-то чужеродное и враждебное, что нужно немедленно отторгнуть.       Он лёг на спину, снова уставившись в потолок. Ярость кипела в нём, но теперь она была холодной и целенаправленной. Он не просто имел дело с упрямой девчонкой. Он имел дело с древней, укоренённой в крови магией, с защитным механизмом, который был куда сложнее и опаснее, чем любое заклинание, изученное в Хогвартсе.       В темноте на его лице медленно расползлась тёмная, безрадостная улыбка. Охота усложнилась, но от этого стала только интереснее. Завтра он начнёт всё сначала, с новой стратегией.

***

– Идиоты! – прошептала Мария, уткнувшись лбом в прохладную плитку стены женского туалета. Её пальцы бессильно сжались в кулаки. – Ну чего столпились, как козлы у нового входа?!       Резко развернувшись, она бросила это в лицо двум неуклюжим слизеринцам, перегородившим проход. Их тучные фигуры заслоняли свет, отбрасывая на пол длинные, уродливые тени.       Те, впрочем, считали, что справляются со своей миссией более чем сносно. Приказ Тома был прост и сложен одновременно: следить за Ждановой. Днём и ночью. Так и звучало задание. Два бугая, похожих на горы мышц и глупой преданности, ходили за ней по пятам, ловя каждое слово, каждый вздох. И они не могли не заметить, что с каждым днём настроение их лидера становилось всё мрачнее и опаснее. Эйвери как-то проговорился, что Том почти не спит, а по ночам его дёргает в странных судорогах, которые он тщательно скрывает. Уже три недели он срывал на них свою нарастающую ярость на занятиях в Выручай-комнате, и каждое неверное движение стоило им боли и унижения.       Но сегодняшнее задание было новым. И они намеревались выполнить его безупречно и быстро, лишь бы снова не навлечь на себя леденящий душу гнев Реддла. – Хоть как-то представьтесь, что ли, – криво ухмыльнулась Мария, но ухмылка тут же замерла на её губах.       Она заметила, как двое следопытов, словно пара голодных акул, сделали навстречу ей синхронный шаг. В их глазах читалась не просто обязанность – читалась тупая решимость.       Воздух сгустился, наполнившись магическим напряжением, от которого заложило уши. – Стоять! – бросила она резко, и её рука инстинктивно рванулась к внутреннему карману мантии, где лежала палочка.       Эти три недели она не медлила ни секунды. Каждая свободная минута была брошена в топку её отчаяния и ярости. Она зарывалась в книги в библиотеке до поздней ночи, пока мадам Причли не прогоняла её при свечах. Её запястья ныли от бесконечных тренировок, от отработки взмахов палочки до автоматизма, до мышечной памяти.       Помалу, сквозь сжатые от усилия зубы, её труды начали давать первые, хрупкие плоды. Щиты четвертого курса – сложные, требующие не только силы, но и абсолютной концентрации – хоть и с перебоями, начали обретать форму. В воздухе дрожала полупрозрачная дымка, способная, она верила, отразить хотя бы что-то.       С заклинаниями было куда сложнее и мучительнее. Заклинания будто чувствовали её страх и неуверенность, отказывались подчиняться, выдыхаясь жалкой искрой или сбиваясь в неуклюжий жест. Она чувствовала себя полной дурой, бормоча заклинания в пустом классе и не видя результата.       Её спасители, казалось, растворялись в воздухе. Георг, пытавшийся учить её азам, был призраком, вечно пропадающим по делам старост или на дополнительных занятиях. Блистательная Макгонагалл, всегда окружённая толпой учеников, могла выкроить для неё лишь пять минут, чтобы поправить хватку палочки, прежде чем умчаться по своим обязанностям префекта. А Вальбурга… их дружба разбивалась о жестокую логистику Хогвартса: разные гостиные, разные столы в Большом зале, несопоставимые расписания. Их редкие встречи в библиотеке были короткими оазисами в её личной пустыне отчаяния.       Она оставалась с этой нарастающей угрозой один на один. И её щиты были пока таким ненадёжным, таким шатким оплотом против надвигающейся бури.       За эти три недели Мария избегала Реддла как чумы. Её жизнь превратилась в продуманный до мелочей маршрут побега. В Большой зал она заскальзывала лишь тогда, когда была уверена, что он уже покинул его, бросая нервный взгляд на пустеющее место за слизеринским столом. На совместных занятиях она выбирала самую дальнюю парту, вжимаясь в спину соседа, стараясь стать невидимкой, раствориться в воздухе.       И, о чудо, казалось, её тактика возымела действие. Казалось, что сам Реддл окончательно потерял к ней всякий интерес. За всё это время – ни одного колкого замечания, ни одного пронзительного взгляда через всю комнату, ни одного намеренного «случайного» столкновения в коридоре. Его молчаливое игнорирование было почти оглушительным.       Допросы Саши тоже ни к чему не привели. Брат лишь пожимал плечами: Том вежлив, холоден и поглощён исключительно делами факультета. Ни намёка на любопытство к нему со стороны старосты школы.       Даже сплетни, та ядовитая туча, что следовала за ней по пятам, начали понемногу рассеиваться. Шёпоты за спиной стали тише, а взгляды – не такими откровенно пугливыми. Уже мало кто шарахался от неё в стороны, как от прокажённой.       Но лишь почти. Потому что был один взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Взгляд Каролины Кох. Её холодные, светло-голубые глаза, словно отточенные кинжалы, настигали Марию повсюду: в библиотеке, на уроках, в толпе. В этом взгляде не было простой ненависти. В нём читалось обещание. Обещание мести, медленной и неизбежной.       И именно этот убийственный взгляд заставлял Марию с удвоенной, яростной силой штурмовать учебники по Защите. Каждую свободную минуту она оттачивала заклинания, доводя движения до автоматизма, пока мышцы не ныли от боли. Страх перед ним, невидимым, но ощутимым, и перед ней, чьи намерения были написаны на лице, стал её самым главным учителем.       Резко вскочив на подоконник, Мария теперь с высоты своего нового положения уставилась на двух крепких слизеринцев, продолжавших наступление. Холодный ветер снаружи трепал её волосы. — Ещё шаг – и я прыгну в окно, — безапелляционно заявила волшебница, распахивая створку до упора. Ледяной воздух ворвался в помещение. — Я не шучу.       Оба бугая замерли как вкопанные, но явно не по её команде. Позади них, словно тёмный король, вышагивал Том Реддл. Сразу бросалось в глаза, что парень наложил на лицо маскирующие чары – слишком уж неестественно и ярко блестела его кожа, словно усыпанная мелкой алмазной пылью. — Жданова, прошу запомнить имена: мистер Крэбб и мистер Гойл, — произнёс он ледяным тоном, приближаясь к подоконнику. — Влиятельные чистокровные волшебники. — Он обернулся к своим соратникам, и его взгляд был красноречивее любого приказа. — Друзья, прошу оставить нас наедине.       Те тут же, словно марионетки с обрезанными нитями, покорно развернулись и вышли из женского туалета. — Поговорим, — сразу заявил Том, уставившись на возвышающуюся над ним Марию. В его глазах читалась опасная смесь любопытства и раздражения. — Может, слезешь? Это, как минимум, выглядит неэтично, — скривил губы в ухмылке Реддл. — Говори, что тебе нужно, — тут же оборвала его Мария, плотнее скрещивая руки на груди. Её пальцы впились в собственные локти. — Как пожелаешь, — театрально отмахнулся Том. — Поговорим о делах насущных. А вернее, как выражаются у тебя на родине... о домовом. Да, определённо так. — Он ядовито ухмыльнулся, наблюдая, как маска уверенности тает на лице девушки, сменяясь бледным ужасом. — Как же он жаждал попасть на собрание моих людей, ты бы только знала. Думала, я не найду способ его вычислить?       Он сделал паузу, давая каждому слову проникнуть в самое нутро. — В последний раз предлагаю продолжить наш разговор в другом месте, — кивнул он в сторону выхода из туалета. Его предложение прозвучало как приказ, замаскированный под вежливость. — Да пожалуйста, — сохраняя крупицу гордости, процедила Мария, спрыгивая с подоконника. Её движения были резкими, выдававшими внутреннюю дрожь. — И куда же мы направимся? — Туда, куда твой защитник не в силах пробраться, — самодовольно бросил Том, уже направляясь к выходу. Его мантия развевалась за ним, как тёмное знамя. — Туда, куда твой защитник не в силах пробраться, — едва слышно, на своём родном языке, передразнила его Мария. Но, поймав его холодный, недоумевающий взгляд, сжала губы и продолжила идти молча.       Идти пришлось целых пять этажей вверх по причудливым лестницам, постоянно меняющим направление, что казалось зловещей метафорой её собственного положения.                   Наконец, поднявшись на нужный этаж, Мария прислонилась спиной к холодной каменной стене, пытаясь перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле. — Забыл, — вдруг развернулся к отставшей волшебнице Том. На его губе играла ядовитая, торжествующая ухмылка. — Минус десять баллов с Когтеврана. За курение на территории школы. — Когда же я курила?! — гневно вспыхнула Мария, отталкиваясь от стены. — Чем докажешь? — Четверг, без двадцати восемь, четвёртый этаж, западное крыло. Ах, да, — он сделал театральную паузу, наслаждаясь её замешательством, — и ещё минус десять очков. Тоже за курение. — Да ты... Да когда же?! — Если память мне не изменяет, прошлая неделя, вторник, семь часов вечера. За час до вашей... трогательной встречи с братцем, — продолжал глумиться Том, его голос был сладок и опасен. — Мне продолжить, Жданова? — он насмешливо приподнял бровь. — Остановимся на этом, — сдавленно выдохнула Мария, уже представляя себе разгневанное лицо Георга и горечь товарищей по факультету. — Ну что ж, хотя бы начал не с козырей, Реддл. Похвально, — кивнула она, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Так что? Эти два атрибута, — она с презрением ткнула пальцем в сторону двух молчаливых слизеринцев, сопровождавших их всё это время, — обязательны для нашей беседы? — Обязательны, Жданова, — ледяным тоном подтвердил Том. И в тот же миг два бугра мышц направились к ней, их тени накрыли её, как могильный саван. — Советую оставаться на месте. И палочку... не советую доставать, — почти ласково произнёс Том, пожимая плечами. — Конечно, за эти три недели ты, возможно, и освоила какие-то азы, но сейчас тебе это вряд ли поможет.       Он совершил короткий, отточенный взмах палочкой. И тут же её колени предательски подкосились, будто из-под ног выбили опору. В висках застучало, а в глазах начало темнеть с невероятной скоростью, поглощая сознание.       Последнее, что она почувствовала, прежде чем тьма поглотила её, – это грубые руки слизеринцев, подхватившие её безвольное тело. — Что ж, друзья, заносите, — ледяным тоном скомандовал он, указывая на появившуюся в стене массивную дубовую дверь с зловещим мерцанием в резьбе. Он вошёл первым, его тёмная мантия взметнулась, подобно крылу хищной птицы.       А следом, как безмолвные тени, потянулись его приспешники, несущие бесформенный свёрток с телом девушки. Её рыжие волосы, выбившиеся из-под ткани, безжизненно свисали, колыхаясь в такт их шагам.       И, пожалуй, лишь позже, придя в сознание в холодной каменной клетке, она впервые с леденящей душу ясностью осознает, что тогда, в тот роковой момент, нужно было сделать всё иначе: не соглашаться на его условия, не подписывать тот договор, изменить его условие.       Но сейчас она была всего лишь грузом в руках тех, чьи сердца уже давно перестали биться в унисон с человечностью. И дверь захлопнулась за ними с тихим, но окончательным щелчком – похоронным звоном по её свободе.

***

      Резко открыв глаза, первое, что увидела Мария, – это группа сражающихся волшебников. Зал, напоминавший античный амфитеатр, был залит холодным, призрачным светом. В воздухе стоял звон отскакивающих заклятий, вздохи боли и резкие команды. А в центре, словно живая статуя, за каждым движением следил сам Реддл. Его фигура была неподвижна, лишь глаза, холодные и всевидящие, метались от одного дуэлянта к другому. Он не участвовал, он дирижировал.       «Кирато! Не томи его, Блэк! Дашь опомниться — получишь ответ в спину!» — его голос, резкий и властный, резал воздух, не оставляя места для споров.       «Левикорпус! Слишком медленно, Розье! На настоящем поле боя тебя уже прикопали бы!» — и тут же он взмахивал палочкой, отправляя провинившегося в мучительной боли, от которого тот бился в судорогах на каменном полу. Это было жутко и величественно одновременно. Таланту и абсолютной власти было не занимать.       Следующее, что она осознала, – это жгучая боль в запястьях. Её руки были стянуты за спиной светящейся верёвкой, испускающей тусклое малиновое свечение. Она сидела на простом деревянном стуле, как преступница на допросе.       И вот Реддл заметил, что она пришла в себя. Он не остановил занятие. Наоборот – его энергия удесятерилась. Он стал яростнее гонять своих людей, его команды зазвучали острее, движения – отточеннее. Весь его вид кричал: «Смотри! Смотри на силу, которой ты посмела бросить вызов!»       Когда последний слизеринец, еле стоявший на ногах, был отпущен кивком, Том обратил своё внимание на Марию. Его медленная, хищная походка отмеряла шаги по залу, пока он не остановился позади неё. Он наклонился, упёрся руками в подлокотники кресла по обе стороны от её головы, заключив её в невидимую клетку. — Друзья, — обратился он к собравшимся, и все, как по мановению волшебной палочки, вытянулись в струнку, несмотря на усталость. — Прошу поприветствовать мисс Жданову, которая почтила наше скромное собрание своим незапланированным визитом. — В его голосе звучала ядовитая вежливость. Он наклонился к её уху, и её шпильки, вплетённые в волосы, засветились тёплым светом. — Может, есть что сказать? Оценить и прокомментировать? Мы всегда рады получить... свежий взгляд.       Ответом ему стало гордое, ледяное молчание. Мария лишь выше подняла подбородок, сжимая зубы. — Очень информативно, Жданова, — скривил губы в ухмылке Том. Он резким движением выдернул одну из шпилек из её волос и теперь появился перед ней, вертя её в пальцах. — Теперь мы можем поговорить. Без лишних глаз. — А это всё обязательно? — с вызовом кивнула она на светящиеся путы. Боль в запястьях пульсировала в такт её сердцу. — Теперь понятно, почему у тебя никогда не было девушки. Слишком уж... прямолинейные методы ухаживания. — В твоём случае, дорогая, потребовалась бы ещё и смирительная рубашка, — съязвил Том, и его слова были подхвачены одобрительным смешком собравшихся. — Что же касается девушек... — он сладко растянул слова, наслаждаясь её унижением, — мне стоило немалых трудов остановить эти смехотворные слухи. Или ты желаешь вернуть всё обратно? — Его голос стал тише и опаснее. — Получать унизительные записки? Шёпотки за спиной? Осуждающие взгляды и внезапные нападки в тёмных коридорах? Только скажи... и я в силах всё это вернуть. В твою жизнь. В жизнь твоего брата. Почему она светится в моих руках? — вдруг резко наклонился он, приблизив лицо к её лицу так, что их носы почти соприкоснулись. Его шёпот был обжигающе тихим и опасным. — Отвечай! — Чувствуют твою гнилую душонку! Доволен?! — выпалила она, не в силах сдержать ярость и отвращение. — Чувствуют... — вдруг задумчиво отстранился Том, и его взгляд, полный аналитического любопытства, принялся изучать её с ног до головы.       Всё тот же простой свитер, но уже другого, землистого оттенка; на этот раз юбка вместо брюк, растрёпанные от борьбы волосы и ярко горящие глаза, полные ненависти и вызова. Пожалуй, этот вид – вид загнанной, но не сломленной дикарки – он готов был наблюдать вечность. И что, пожалуй, было самым важным: сейчас она была связана. Жданова находилась не только в его абсолютной власти, но и в поле его неусыпного внимания. Всё шло так, как он и планировал все эти три недели, борясь с кошмарами, которые разрывали его по ночам.       В пыльных, потрёпанных фолиантах ему удалось отыскать упоминания о неких домовых, величавших себя хозяевами домов. Маленькие, прыткие, мохнатые и когтистые существа, охраняющие дома и семьи. Описание идеально подходило под тварь, описанную Кох, и то, что он мельком видел в библиотеке. И стоило отдать им должное: со своими обязанностями они справлялись яро и ответственно. Уж точно они не были похожи на их домовых эльфов, трясущихся от каждого шороха. — Что же они ещё способны чувствовать, Жданова? — наклонив голову набок, с почти детским, жестоким любопытством спросил Том. — А тебе и этого мало? — в такт ему, повторила его движение, наклонила голову Мария, и в её глазах вспыхнули колкие искорки. — Не хочешь добровольно отвечать на мои вопросы? Что ж, я и так давал тебе слишком много вольностей в моём замке, — довольно заключил он, доставая из складок мантии маленькую стеклянную склянку с мутноватой, переливающейся жидкостью. — Или всё же ответишь сама? — Что это? — уставилась Мария на зловещее содержимое, пытаясь понять, какой ужас её ждёт. Сердце заколотилось чаще. — Отравишь? — Слишком банально, — отмахнулся Том, и на его губе дрогнула усмешка. — Будь уверена, если бы я желал твоей смерти, я бы осуществил это куда элегантнее. Так что? Ответ? — Я сама... — сдавленно начала она, ненавидя себя за эту слабость. — Но знай, — перебил он её, его голос стал ледяным и абсолютно бескомпромиссным. Он поднёс склянку к её глазам, чтобы она разглядела, как жидкость внутри медленно пульсирует. — Посмеешь мне соврать – я не буду столь великодушен. Выбор за тобой.       Собравшись с силами, Мария решилась огласить приговор своему... Но кто он ей теперь? Враг? Будущий муж? Её судьба? Горькая ирония сдавила горло туже, чем верёвки. — Как ты смотришь на перспективу переехать в СССР, вступить в комсомол и проработать на благо народов моей страны? — с наигранной, почти детской невинностью начала она, пытаясь поймать его на мягкости, которой в нём не было и в помине. — Отвратительно, — тут же, даже не задумываясь, отрезал Том, его лицо скривилось от брезгливости. — К чему это всё, Жданова? Моё терпение иссякает! — Да постой же! Я ещё не договорила! — вздёрнула подбородок волшебница, но было уже поздно.       Сделав один резкий шаг, Том схватил её за тонкую шею, грубо приподнял её голову и влил это чёртово зелье ей в глотку, заставляя выпить до последней капли. Она пыталась сопротивляться, давилась, издавая сдавленные, хриплые звуки протеста, но его хватка была железной. Горьковато-терпкая жидкость обожгла горло. — Что означает свечение шпилек? — тут же, без передышки, требовательно спросил он, заглядывая в её уже затуманенные, зелёные глаза. Мария едва удерживала равновесие, мир плыл перед ней. — Шпильки... — её голос был хриплым и прерывистым, — ...наследство, передающееся из поколения в поколение в моей семье, исключительно по женской линии. Как только девочке исполняется пятнадцать... — Она замолчала, пытаясь собраться с мыслями против воли зелья. — Много веков назад их первая носительница из-за того, что её возлюбленный отказался от неё, заколдовала их так, что каждая последующая носительница находила свою судьбу, свою вторую половину. — Она сделала тяжёлый, шумный вдох. — Свечение – это и есть знак того, что она его нашла. Если она откажется от него, если попытается бежать, то умрёт в течение короткого времени. Сама наложит на себя руки. Такова цена. Всё.       Воцарилась гробовая, давящая тишина. Сначала на лице Тома вспыхнула чистая, неконтролируемая ярость. Какие-то дурацкие шпильки решают его судьбу? Он уже выстроил в голове идеальное, тотально контролируемое будущее, и место Ждановой в нём было – место полезного инструмента, агента, возможно, пленницы. Но уж точно не супруги, не равной.       Но затем, по мере того как его блестящий, холодный ум анализировал новую информацию, ярость стала уступать место чему-то иному. На его губах появилась медленная, удовлетворённая, почти что собственническая ухмылка. Так... даже лучше. Гениально, по своей жестокой простоте.       Ей не потребуются цепи, заклятья или угрозы расправы над братом. Она будет прикована к нему самой природой этой магии, древним проклятием, превращённым в его руках в идеальный поводок. Она никуда и никогда не сможет сбежать от него. Даже не придётся прилагать усилий. — Идеально, — прошептал он себе под нос, и в этом слове звучало леденящее душу, ядовитое удовлетворение. Его взгляд на Марию изменился: в нём теперь читалось не просто любопытство или жажда контроля, а нечто новое, твёрдое и окончательное – право собственности.       Минута тяжёлого, давящего молчания повисла в воздухе, давая скованной девушке передышку. Её грудь тяжело вздымалась, пытаясь загнать в лёгкие воздух, отравленный страхом и действием зелья. — Что же ещё ты можешь рассказать, дорогая Мария? — Том провёл пальцами по её щеке, и это прикосновение было парадоксально нежным, словно он ласкал редкий, опасный артефакт, а не живого человека. Его голос звучал задумчиво, будто он обращался скорее к самому себе, чем к ней. — Том, скоро начнётся твоё дежурство, — нарушил момент Рейналф Лестрейндж, приближаясь к другу. Его взгляд скользнул по связанной Марии с плохо скрываемым любопытством. — Помню, Рейналф, — не отводя взгляда от Марии, отрезал Том. Но затем его глаза сузились, и в них вспыхнул новый, навязчивый огонёк. — Но я уточню ещё один вопрос. — Его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Жданова, почему мне снятся кошмары? — Он произнёс это тихо, почти по-детски уязвимо, но в его хватке была вся его неумолимая воля. Вопрос, который мучил его не одну бессонную ночь, вырвался наружу. — Я не знаю, — прошептала Мария, и её лицо начало стремительно терять краски, становясь мертвенно-бледным. Дыхание снова стало прерывистым, губы посинели. Зелье, смешавшись с шоком и страхом, делало своё дело.       Проклиная про себя несовершенство формулы, Том с почти рычащим звуком раздражения достал из внутреннего кармана мантии маленький пузырёк с антидотом. Его движения были резкими, но точными. Он грубо прижал склянку к её губам, заставив выпить содержимое. — Дыши, — скомандовал он коротко, наблюдая, как цвет постепенно возвращается на её щёки, а взгляд проясняется. Но даже в этом жесте не было заботы – лишь холодная констатация факта: её страдания пока что были ему невыгодны.       И всё же в пространстве между ними пробежала искра чего-то большего. Его пальцы, только что с такой жестокостью сжимавшие её челюсть, теперь непроизвольно задержались на её коже, ощущая под подушечками учащённый пульс у её виска. Её взгляд, полный ненависти и страха, на миг встретился с его – одержимым, пронизывающим, – и в этой мгновенной, молчаливой схватке было больше страсти и интенсивности, чем в их взаимных оскорблениях. — И на кой ляд ты это сделал?! — прошипела Мария. Её голос был хриплым от напряжения, будто горло перетянуто колючей проволокой. Она пыталась вырваться, хотя тело всё ещё слабо слушалось. — Что? — с искренним, почти детским недоумением переспросил Том, брови его поползли вверх. Его ум, привыкший к сложным заклинаниям и интригам, в упор не понимал этой животной ярости и её языка. — Зачем это всё? — обвела она уставшим, затуманенным взглядом мрачный кабинет. В её вопросе звучала не просто злость, а глубокая, истощающая душу усталость от этой бессмысленной жестокости. Она всё ещё надеялась найти в нём хоть крупицу логики, которую можно понять. — Теперь, моя будущая супруга, я готов посвятить тебя в мои, а вернее сказать, наши будущие планы, — его голос приобрёл сладостный, почти интимный оттенок, но глаза оставались ледяными. — Я планирую стать министром магии, но думаю, ты и так уже наслушалась этих разговоров от преподавателей и учеников. — Он довольно усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — И в мои планы входит очищение нашего мира от грязнокровок. Как вид. А позже можно будет рассмотреть вопрос и о влиянии на маглов. И, конечно, — он наклонился к её уху, и его горячее дыхание обожгло кожу, — мы не забудем про твою страну, в которую ты так жаждешь вернуться. Только это уже будет моя страна. А ты будешь за всем этим наблюдать. С лучшего места в первом ряду. Пока ты будешь полезна. — Оказавшись за её спиной, он с почти болезненной нежностью принялся закреплять шпильку обратно в её рыжие волосы. Его пальцы задели кожу на шее, и она вздрогнула. — Кажется, это всё я уже слышала, — горько вздохнула Мария, закрывая глаза на мгновение. — Геббельс говорил что-то подобное. У него, что ли, учился? Пока самолёты его страны бомбили твою землю. — Не сравнивай меня с этими жалкими маглами! — резко дёрнул он за прядь её волос, и в его голосе впервые прорвалась голая, неконтролируемая ярость. Его величавая маска на миг треснула. — Я не они! Я – больше! Мои цели – масштабнее! Я стану величайшим волшебником всех времён, и моё имя будет знать каждый! От младенца до старика! Оно будет вселять священный ужас! — И какое же имя мне надо запомнить на будущее? — спросила она с притворной почтительностью, в которой сквозила ядовитая насмешка. — Волан-де-Морт! — гордо провозгласил он, выпрямляясь во весь рост, словно представляясь целому миру. Он парировал перед ней во всей своей мнимой красе – бледный, прекрасный и абсолютно чудовищный. — Вольдемарта? — нарочито невинно, недоумённо переспросила Мария, щурясь, будто пытаясь рассмотреть что-то мелкое и незначительное. — Какая, к чёрту, «Вольдемарта», Жданова?! — его рык потряс стены комнаты. Пожиратели Смерти за спиной замерли. — Какого Мерлина ты вообще так спокойно сидишь перед смертельным приговором?!       «Всё-таки им никогда не понять глубину русской души», — с горькой иронией сделала вывод для себя Мария. Её спокойствие было её последним и самым мощным оружием. — Говорят, что у тех, у кого наблюдаются первые признаки шизофрении, нельзя провоцировать на яркие эмоции, — тихо, почти шёпотом, без единой ноты страха, прошептала она, глядя на него прямо. — Я не псих! — взревел он, и его лицо исказилось гримасой чистейшей ярости. Его соратники в замешательстве переглядывались, шепчась, пытаясь понять значение незнакомого слова. — Конечно, Марта, конечно, — с мнимой успокаивающей улыбкой продолжила она, её голос стал сладким и ядовитым, как сироп. — Сейчас мы все возьмёмся за руки, сделаем три глубоких вдоха и выдоха, помиримся и станем лучшими подружками. — Она бросила этот вызов не только ему, но и всей его тёмной свите; её насмешка висела в воздухе, острая как бритва. — Хочешь вывести меня, Жданова? — Призвав стоящий вдалеке стул, Том с изящной небрежностью опустился напротив скованной волшебницы. Его взгляд был тяжёлым и пронизывающим, будто пытался прочесть каждую мысль, мелькавшую за её глазами. — На сегодня я тебя прощаю. Спишем это на эффект моего зелья... или на то, что твой язык – последнее, что у тебя осталось из оружия, — довольно усмехнулся он, скрестив руки на груди. — Что же ты ещё можешь мне сказать? — Он наклонился ближе, сокращая дистанцию до опасной. Его шёпот был обжигающе тихим. — Откуда же прибыла такая диковинка? — С тех мест, где женщина с одного удара может выбить зубы обнаглевшему мужчине, — выдохнула она, не моргнув глазом. В её голосе не было бравды, лишь холодная констатация факта. — Да-да, что-то читал, кажется... связано с Кубанью и казачеством, верно? — его губы растянулись в узкой, заинтересованной улыбке. Он явно наслаждался этим словесным поединком. — Именно, — гордо выпрямилась Жданова, будто даже верёвки не могли сковать её дух. — Идеально, — прошептал Том так тихо, что услышала только она, и в этом слове звучало какое-то странное, почти голодное удовлетворение. Он резко развернулся к замершим ученикам. — На сегодня всё. Увидимся через три дня.       И зал, величественный и мрачный, начал пустеть. Мария лишь сейчас осознала его масштабы: высокие сводчатые потолки, тёмные гобелены, ряды пустых скамей. "Надо будет потом найти это место", — промелькнуло у неё в голове. — Продолжим без лишних ушей, — развернулся Реддл обратно к ней, его тёмная фигура казалась ещё массивнее в почти пустом зале. — Чем же ещё ты меня удивишь? — Хватит с тебя на сегодня удивлений, Реддл, — зашипела Мария, пытаясь пошевелить онемевшими руками. — И когда мы уйдём отсюда? Кажется, ты опаздываешь на дежурство? А мне нужно обратно в гостиную, а то спишешь ещё пару баллов с меня. — Минус пятнадцать баллов с Когтеврана, — вставая, невозмутимо констатировал Том. Лёгким взмахом палочки он развязал светящиеся путы на её запястьях. Кровь с болью хлынула обратно в онемевшие пальцы. — Да за что опять?! — вскрикнула она, потирая покрасневшие, изуродованные верёвкой запястья. Ярость пересилила боль. — За оскорбление мистера Малфоя, — начал он перечислять с притворной скукой, будто зачитывал меню, — совместно с мисс Блэк и мисс Макгонагал. В среду, после зельеварения. Кажется, ты назвала его «выхолощенный павлин, помешанный на генеалогическом древе». Довольно остроумно, но... непозволительно.