Глава 20. Русское колдовство.

— И прежде чем ты уйдёшь, Жданова… — Том заговорил, его внимание привлекло то, как Мария пыталась скрыть за рукавом свитера красные полосы на запястьях – следы верёвки, которой он её связывал. Кровь проступала сквозь ткань. — Поговорим ещё об одном инциденте. Ты уверена, что сняла проклятие? — Да, — прошипела Мария, не глядя на него. — Кажется, ты уже спрашивал, пока я была не в себе. — Они не ушли, Жданова! — внезапно взорвался он, с силой хватая её за плечи и прижимая к стене. Его пальцы впивались в её кожу сквозь ткань. — Они теперь приходят ко мне! Каждую ночь! Все, кого я видел, все, кого ты привела в мою жизнь, являются мне во сне! — А может, это совесть тебя мучает? — попыталась вырваться она, но его хватка была стальной. — Да отпусти ты меня! Разве не видишь – я ничего тебе не сделаю! — Почему ты всегда забываешь про палочку? — его голос стал низким и ядовитым. Он впился в неё взглядом, полным презрения и странного любопытства. — Твои навыки всё ещё отвратительны, но ты же можешь попытаться дать отпор! Неужели мне досталась такая слабачка? Жалкая, неотёсанная и вечно орущая о своей псевдо доблести? Что ты из себя представляешь, Жданова? Твои предки вершили великие дела, а ты, их продолжение, не способна ни на что! — Заметь, что эта "жалкая девчонка" нашла в себе силы проклясть тебя без палочки! — выкрикнула она, её глаза сверкали яростью и горьким торжеством. — Ты ползал у моих ног, не в силах вынести вид этих тварей! Будущий великий маг пал перед какой-то девчонкой! Разве после этого тебя можно назвать великим? Ах да, забыла! Это ещё я утянула тебя на дно озера, и ты барахтался в нём, как тонущий щенок! На что же ты тогда способен?! — На что я способен? — Том отбросил её от себя с такой силой, что она едва удержалась на ногах. На его лице расцвела холодная, смертоносная улыбка. — Узнаешь, Жданова. Непременно узнаешь.       Не успела она опомниться, как в щёку ей впилась острая боль – тонкий, кровоточащий порез появился от беглого взмаха его палочки. Следующее заклинание швырнуло её на другой конец зала, и она рухнула на каменный пол. Едва подняв голову, она увидела, как в стену прямо над ней впилась ослепительная струя искр – она успела откатиться влево, избежав прямого попадания.       Реддл явно получал моральное удовольствие, наблюдая, как она мечется, уворачиваясь от его атак. Довольная ухмылка не сходила с его идеального лица. — Ты поднял на меня палочку, — зашипела Мария, перекатываясь за колонну, чтобы укрыться от очередного луча. — Сейчас получишь наглядное пособие, на что я способна!       Она резко взмахнула рукой. И не палочкой, а кольцом на её пальце! Из него один за другим вырывались сгустки энергии: то ослепительные искры, то тонкие, как иглы, лучи. Они летели с огромной скоростью, и Том, отражая их щитом, с изумлением почувствовал, что его защита дрожит и ведёт себя нестабильно. Магия Ждановой была чужой, древней, не подчиняющейся привычным законам.       А она тем временем шла в наступление. И в этот миг, с лицом, искажённым яростью и решимостью, с кровью на щеке и огнём в глазах, она была с ним на равных. Их взгляды встретились через поток магии – два полюса, две стихии, сошедшиеся в смертельном танце, где ненависть и страсть были неразделимы.       Она не просто атаковала – она танцевала. Каждое движение Марии было резким, точным, дышащим яростью и отчаянием. Её рыжие волосы развевались вокруг бледного лица, как пламя. Кольцо на её пальце пылало холодным синим светом, и с каждым взмахом руки в воздухе рождались не заклинания из учебников, а нечто древнее, дикое, первозданное. Сгустки энергии не просто летели – они извивались, меняли траекторию, словно живые существа.       Том парировал, его лицо было маской холодной концентрации, но за ней скрывалось жгучее, неподдельное изумление. Его щиты, обычно непробиваемые, трещали по швам. Эта магия была чужой. Она не подчинялась логике, не признавала правил. Она была как сама Жданова – непредсказуемая, грубая и невероятно мощная. — Ты училась у дикарей, — отрезал он, отбивая очередной энергетический клинок, от которого по его палочке прошла болезненная вибрация. — А ты – у трупов в книгах! — парировала она, отскакивая в сторону и посылая в него разряд, похожий на удар хлыста.       Он не успел увернуться полностью. Электрический разряд опалил край его мантии, и Том впервые за бой отступил на шаг. В его глазах вспыхнуло нечто большее, чем гнев. Вспыхнул азарт – охотник, наконец-то встретивший достойную добычу.       Он изменил тактику. Вместо того чтобы отражать, он начал рассеивать её атаки, изучая их рисунок. Его разум, острый как бритва, анализировал каждую вспышку, ища слабость, закономерность. — Твоя ярость ослепляет тебя! — крикнул он, уворачиваясь от взрыва синих искр. — Ты тратишь силы впустую! — Хватит, чтобы справиться с тобой! — выдохнула Мария, но дыхание её сбивалось. Порез на щеке пылал, а руки дрожали от напряжения.       Внезапно Том исчез. Не с телепортацией, а с невероятной скоростью, слившись с тенями зала. Мария замерла, напряжённо вглядываясь в полумрак. Её сердце колотилось как бешеное. — Боишься? — прошептал он у неё за спиной.       Она резко обернулась, но было поздно. Его рука сжала её запястье с кольцом. Боль была жгучей, почти невыносимой. Синий свет погас, подавленный его тёмной магией. — Ты проиграла, — его голос прозвучал прямо у её уха, низко и властно.       Они стояли так, грудь к груди, оба тяжело дыша. Пахло озоном, пылью и кровью. Его пальцы всё ещё сжимали её запястье, но теперь это было не только про боль. Это было про близость – опасно, гибельно близко. — Заканчивай, Реддл, — выдохнула она, больше не крича. Её глаза, широко открытые, смотрели прямо в его. В них не было страха. Был вызов. И что-то ещё...       Он смотрел на неё: на её разгорячённое лицо, на капли пота на лбу, на упрямо сжатые губы. И его ухмылка медленно растаяла. Взгляд стал тяжёлым, задумчивым. — Нет, — тихо ответил он. Его пальцы ослабили хватку, скользнули по её ладони, едва касаясь. — Это только начало. И кто учил тебя сражаться? — Волшебники, которые не вычитывают заклинания по книжкам, а те, что прошли настоящие войны, — выдохнула Мария, чувствуя, как жгут запястья под его пальцами. Её голос звенел усталой гордостью. — Сидели в окопах, владеют тактикой, а не просто взмахами палочки. В нашу школу приглашают преподавать только тех, у кого за плечами реальный опыт. Не теория, а кровь и грязь. — И что? — Том язвительно усмехнулся, но его взгляд был пристальным, изучающим. Он ловил каждое слово, как будто разгадывал шифр. — Это сделало их сильнее? Или просто ожесточило? — Отпусти, — она дёрнулась, пытаясь высвободиться. — Кажется, ты запачкался в еврейской крови. — Мария бросила взгляд на его пальцы, впившиеся в её запястья, где проступали алые капли. — Меня не волнует твоя еврейская кровь, — отмахнулся он, но хватка не ослабла. Напротив, его пальцы сжались ещё сильнее, будто он пытался впитать её боль, её сопротивление. — Вести бойню – удел маглов. Примитивная возня в грязи. — А ты разве не планируешь делать то же самое? — она резко подняла голову, и их взгляды столкнулись: её, полный огня и вызова, и его, холодный, как лёд. — Убийство, как ты сказал? Чем твоя "чистка" лучше их войны? — Грязнокровок, — выплюнул он слово, и его лицо исказилось отвращением, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, почти болезненное. — Это не убийство. Это… гигиена. Очищение. Мы не воюем за землю или ресурсы. Мы возвышаемся. Думаю, даже ты способна понять разницу между мной и тем австрийским выскочкой, Жданова. — Нет, не понимаю! — её голос сорвался на оглушительный крик, в котором клокотали ярость, боль и леденящее душу отчаяние. — Ты – его живое отражение, его кровавое эхо, разве ты ослеп?! Я вижу тот же фанатичный блеск безумия в твоих глазах! Ту же дьявольскую уверенность, что даёт право решать, кто будет жить, а кто сгниёт в земле! Ты всего лишь жалкий подражатель, одержимый идеей устроить свой магический холокост, как это делают выродки в Германии и поддерживающие их друзья – Италия и Япония! Это болезнь! Это ненормально!       Она тяжело дышала, грудь вздымалась от нахлынувших чувств. Её глаза, полные слёз ярости, сверлили его. — А хочешь, я расскажу, какие планы вынашивает твой кумир Гитлер на твою драгоценную Англию? Знаешь, почему он ещё не обрушил всю свою мощь на этот остров? — её губы искривились в горькой, торжествующей усмешке. — Потому что он полез на мою страну! И он жестоко просчитался! Красная Армия и народы моей страны не намерены ни дня проводить в рабстве! Мы будем стоять до конца!       Том замер, будто её слова были не криком, а заклинанием, парализовавшим его. На мгновение его каменная маска треснула, обнажив нечто неуловимое – не раскаяние, а шок от её яростной прозорливости. Его взгляд прилип к её разгорячённому, искажённому болью лицу, к алой струйке, медленно сползающей по её руке на его собственные пальцы.       И тогда его большой палец, будто движимый чужой волей, медленно, почти с любопытством, провёл по порезу на её запястье, размазав каплю крови. Жест был одновременно оскверняющим и пугающе интимным, словно он метил свою собственность или изучал новую, незнакомую магию. — Возможно, — его голос прозвучал опасно тихо, почти как шёпот демона, соблазняющего душу, — тебе стоит не кричать о том, чего не понимаешь, а… познакомиться с этим «отражением» поближе. Узнать, на что оно действительно способно. — Он наклонился так близко, что его дыхание коснулось её губ. — Раз уж судьба, магия или эти дурацкие шпильки намертво связали нас.       Взмахом руки — резким, отточенным, без единого лишнего движения – Том за одно мгновение стёр порез на её щеке. Даже не стёр – уничтожил, словно стирают пыль с поверхности. Лишь лёгкое, едва заметное покалывание, и тонкая кровавая линия исчезла, не оставив и следа. — Зачем? — это было единственное, что смогла выжать из себя Мария, проводя пальцами по щеке, где мгновением ранее зиял порез. Теперь кожа была идеально гладкой, будто ничего и не было. Даже намёка на шрам. — Не желаю, чтобы меня окружало уродство, — холодно бросил Том. Его взгляд скользнул по её запястьям, всё ещё украшенным алыми полосами. — А это... останется. На память. — Его голос приобрёл сладостный, ядовитый оттенок. — Напоминание о том, как не стоит себя вести впредь, Жданова. — Он развернулся и направился к массивному трону, возникшему в центре зала. — Вернёмся к тому, с чего начали. — К твоим кумирам? — язвительно приподняла бровь Мария, не сводя с него глаз. — К кошмарам, — опускаясь на трон, произнёс он, и в его обычно твёрдом голосе прозвучала неуловимая, но слышимая усталость. — Откуда и почему они появились? — А раньше их не было? — подходя ближе, спросила Жданова, внимательно изучая его лицо. — У тебя... блёстки сыпятся, — она указала на его мантию и галстук, усыпанные мелкими сверкающими частицами. — Чары, — отмахнулся он и резким движением палочки убрал маскирующее заклятье. Перед ней предстало его истинное лицо – с резко очерченными, почти фиолетовыми синяками под глазами, выдававшими ночи без сна. — Убери это, — приказал он, но в его тоне слышалась не просто команда, а скрытое требование, граничащее с признанием её силы. — Я не дочитала разделы Домоводства о магических заклинаниях красоты, — ухмыльнулась Мария, вглядываясь в его измождённые черты. — И, к сожалению, владею только окраской волос. Но думаю, ты это уже понял, когда я перекрасила волосы Малфоя в розовый. — Убери кошмары! — его голос сорвался на низкий рык, в котором смешались ярость и отчаянная просьба. — Не ори на меня! — в ответ зашипела она, её собственная ярость вспыхнула вновь. — Откуда мне знать, почему у тебя начались кошмары? Другой вопрос – были ли они раньше? Если были, чему ты удивляешься? — Они снятся уже три недели, — тихо, почти задумчиво произнёс он, не отрывая от неё тёмного, испытующего взгляда. — Раньше... они мне снились. Но я научился управлять ими. Контролировать. До твоего проклятия они молчали.       Выслушав его, Мария замерла на мгновение, а затем принялась ходить из угла в угол, хмуря брови. Её пальцы нервно теребили подол свитера. Она сняла то единственное, безопасное проклятие, всё сделала правильно. Что же пошло не так? Может, есть кто-то ещё, кто проклял Реддла, а расплачивается она? — У тебя есть враги? — остановившись прямо перед троном, спросила она, впиваясь в него взглядом. — Не в этом замке, Жданова. И ради всего святого, прекрати ходить по залу! Уже троится в глазах, — он с раздражением провёл рукой по лицу. — Не мешай, — отмахнулась она с таким видом, будто разгадывала сложнейшую головоломку, и продолжила расхаживать, полностью игнорируя его просьбу.       Воздух между ними снова наэлектризовался – уже не яростью битвы, а напряжённым, почти интимным интеллектуальным поиском, в котором они против воли стали соучастниками. — Мне нужен железный таз, воск, ёмкость для плавки и маленькое зеркало, — выпалила Мария, резко развернувшись к Тому. Она подошла так близко, что он почувствовал лёгкое движение воздуха. — И помощник. Выбирай кого хочешь, главное, чтобы не мешался. И ничего не спрашивай, Реддл, обсудим потом. — Всё-таки дай мне понять, что ты планируешь делать, ведьма, — усмехнулся он, медленно поднимаясь с трона. Его взгляд скользнул по воображаемым предметам, которые она перечислила. — Такой... своеобразный набор. Любопытно. — Будем изливать твои кошмары. И табуретка, — серьёзно кивнула Мария, хотя сама прекрасно понимала, что последний пункт – скорее для уверенности, чем по необходимости. — Сейчас начнём или завтра? Кажется, тебя ждало дежурство. — Подождёт, — отрезал Том, и в его голосе зазвучало лёгкое нетерпение. — Только одного человека достаточно? — Хочешь – можешь собрать всех, так сказать, группу поддержки для будущего министра магии. Можно двух, — с иронией разрешила Мария.       Едва она договорила, как перед ней возник небольшой столик, на котором стояло всё, что она просила. Таз поблёскивал тусклым металлом, куски воска лежали аккуратной горкой. — Зови кого надо, — бросила она, не скрывая сарказма.       Том взмахнул палочкой. Из её кончика вырвался сгусток тёмной, почти чёрной энергии, который тут же испарился, просочившись сквозь каменную стену. — Это ведь не Патронус? — тут же спросила Мария, анализируя увиденное. — Нет. Моё собственное изобретение, — с гордым удовлетворением ответил Том. — Пока нас никто не тревожит, я бы хотел кое-что узнать. — Он встал напротив неё, его высокая фигура заслонила свет. — Жданова, а эту... нечисть, — проговорил он, тщательно подбирая слова, словно они были ядовиты, — можно только призвать? — Он наклонился чуть ближе, его шёпот был похож на шипение змеи. — Они же не появляются сами по себе? Ведь так?       Мария медленно подняла на него взгляд. Её зелёные глаза, обычно полные насмешки, сейчас были серьёзны и чуть удивлены. — Отчего же ты так решил, Реддл? — спросила она тихо. Заметив, как в его глазах вспыхнул ненасытный, хищный огонь интереса, она чуть усмехнулась. — Что ж... могу поделиться одной историей. — Её пальцы бессознательно потянулись к пачке сигарет в кармане юбки, привычный жест нервного напряжения.       Она достала одну, взмахом пальцев подожгла и сделала глубокую затяжку. Дым окутал её лицо сизым облаком. — Но это долго. Уверен, что готов слушать? — Она посмотрела на него сквозь дымку, и в её взгляде читался вызов. Вызов не только его терпению, но и его картине мира, которую он так тщательно выстраивал.       И дождавшись уверенного кивка продолжила. — Ошибкой большевиков, — начала она, и её голос приобрёл низкий, вдумчивый тембр, словно она обращалась не только к Тому, но и к теням прошлого, струйка дыма заклубилась в воздухе, — было не само желание строить новое общество, а решение отвернуться от веры как от пережитка. — Она поймала его скептический взгляд и усмехнулась. — Да, не смотри так. Наш мир и потусторонний... они гораздо теснее, чем кажется. Просто редко соприкасаются видимым образом. Магическая часть страны, — она сделала особый акцент на этих словах, — была категорически против этого отречения. В отличие от многих маглов. Хотя были и среди них те, кто продолжал цепляться за веру, как утопающий за соломинку.       Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание, создавая напряжённое ожидание. — Ну так вот... однажды Дьявол, в которого перестали верить, решает лично посетить Москву. Просто посмотреть. Увидеть общество того времени своими глазами. — Мария повернулась к Тому, и на её губах появилась та самая заговорщическая, почти дьявольская ухмылка. — И знаешь, что он увидел, Реддл?       Том замер. Его дыхание стало чуть слышнее, пальцы непроизвольно сжали край мантии. — Что же? — вырвалось у него прошипевшим шёпотом, в котором звучало не просто любопытство, а требование дани – немедленного ответа. — Хаос, Реддл, — произнесла Мария, и в её голосе зазвучала ледяная горечь. — Но не хаос разрухи. Хаос веры. Цинизм, пропитавший всё до костей. И расчётливость... холодная, как московская зима. — Её глаза сверкнули. — Разве это не идеальная пища для самого Князя Тьмы? Разве не пиршество для того, кто питается отчаянием и утратой души? — И что же он сделал? — Том наклонился ещё ближе, его пальцы впились в спинку ближайшего кресла. В его голосе звучало не только понимание чудовищной силы, но и тайное, непризнанное восхищение такой возможностью. — Если бы он захотел устроить нечто ужасное... Москвы бы уже не было. Так? — Именно так, Реддл, — кивнула Мария. — Как я и сказала, он пришёл лишь посмотреть. Не более. — Она сделала паузу, её взгляд потерялся где-то в прошлом. — Но уйти просто так?.. Конечно, нет. — Её голос стал тише, загадочнее, интимнее. — Он натворил дел. Много. Игривых. Жестоких. Непредсказуемых. — Она снова посмотрела на Тома, и в её глазах мелькнуло что-то странное – почти тёплое, понимающее. — Но... даже в этом хаосе он смог осчастливить. Одного мастера, замученного сомнениями. И некую девушку... Маргариту. — Мария чуть улыбнулась. — Как описал наш... свидетель. Магловский писатель.       Том Реддл стоял молча, переваривая услышанное. История о Дьяволе, пришедшем в атеистическую Москву, не вызывала у него страха. Она вызывала холодный, расчетливый интерес к силе, которая могла являться по своей воле, питаться человеческими пороками... и играть судьбами. В его темных глазах зажегся новый, опасный огонек понимания. Мир потустороннего оказался куда ближе и... полезнее, чем он предполагал.       Том нахмурился, его брови сошлись. — А магл тут при чём? — его тон выражал чистейшее презрение к «просто писателю». — Как же? — Мария подняла бровь, её голос вновь приобрёл насмешливую нотку. — Он был там, Реддл. — Она сделала ударение на слове, вкладывая в него весь смысл. — Свидетель. Очевидец. Он попытался достучаться до людей через свой роман. Предупредить. Показать, к чему ведёт отречение от веры, от души. — Её лицо стало серьёзным. — Магическая цензура прочла его труд и полностью одобрила. Видела в нём не сказку, а гениальное предостережение, истину, облечённую в мощную метафору. — Горькая усмешка тронула её губы. — А вот людская, магловская цензура, роман запретила. Не увидела в нём ничего, кроме крамолы. Ирония, не правда ли? — Кра-мо-ла? — Том медленно произнёс незнакомое слово. На мгновение его высокомерная маска сменилась искренним любопытством учёного, столкнувшегося с новым термином. Он будто пробовал это слово на вкус, оценивая его скрытую мощь. — Правильно, — одобрительно кивнула Мария, и в её глазах вспыхнула опасная искорка. На её губах играла едва заметная улыбка – она знала нечто, чего не ведал он, и это давало ей мимолётное преимущество. — Проще говоря... это бунт. Мятеж.       Она замолчала, затушила сигарету каблуком туфли. Её взгляд был устремлён в пространство, но было ясно: она видела не стены Выручай-комнаты, а туманные улицы Москвы 20-х, полные невидимых глазу потусторонних сил и отчаянной человеческой глухоты.       А Том слушал, заворожённый, и впервые за долгое время его ум, всегда занятый собственным величием, работал над чужой, гораздо более масштабной и пугающей загадкой. — Только не снимай баллы с факультета, — усмехнулась Мария, изобразив на лице преувеличенный ужас. — Георг этого не переживёт. — Ради смерти Моррисона я готов снять с Когтеврана все тридцать, — почти добродушно, но с ледяной искоркой в глазах парировал Том. — Да, Жданова, ставки растут с огромной скоростью. А ты как думала? — Никто и не сомневался, Реддл. Как скоро придут твои друзья? — Мы уже здесь, Жданова, — раздался голос Лестрейнджа позади неё. В проёме двери стояли он и Эйвери, два верных тени, с любопытством и настороженностью взиравшие на происходящее. — Отлично. Берите табуретку и ставьте напротив двери. Эйвери, начинай топить воск. Лестрейндж, накалдуй в таз ледяной воды. А ты, Реддл, садись лицом к двери и сиди, пока я не скажу вставать. Всем ясно?       Приказ, отданный твёрдым, не терпящим возражений тоном, повис в воздухе. И что-то в её позе, в блеске глаз заставило всех троих слизеринцев повиноваться. Они засуетились, выполняя поручения советской волшебницы с почти механической точностью. Вскоре Реддл сидел на табуретке, Лестрейндж держал тяжёлый медный таз, а Эйвери поддерживал плавление воска, от которого тянуло сладковатым запахом горящего улья. — Держи над головой, Реддл, — скомандовала Мария, бросив ему маленькое зеркало стеклом вверх. Она сделала глубокий вдох, и её голос приобрёл странное, ритмичное звучание. — Отче наш, Иже еси на небесе́х! Да святится имя Твоё, да прии́дет Царствие Твоё, да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́…       Она читала молитву. Не шептала, а именно читала – чётко, с невероятной концентрацией. И с каждым новым повторением её лицо бледнело, а голос становился тише, но твёрже.             Лестрейндж и Эйвери переглядывались, отмечая, как у девушки на лбу выступил пот, а руки начали мелко дрожать. Казалось, каждое слово даётся ей огромным усилием, будто невидимые когти впиваются в её душу, терзая её изнутри. – Страсти, страсти, выйди, вылейся от раба Божьего…       Том сидел неподвижно, уставившись в дверь. Он чувствовал себя глупо и униженно на этой табуретке, но странная, тяжёлая атмосфера, нависшая в комнате, парализовала волю. Он не понимал сути ритуала, но с каждым новым прочтением дышать становилось легче, а тишина успокаивающей. — Эйвери, вливай воск! — срывающимся от напряжения голосом скомандовала Мария, отступая назад. Её лицо было мертвенно-бледным.       Эйвери, подхватив котёл, вылил растопленный воск в ледяную воду с характерным шипением. — Поставьте таз на стол. И не смотрите туда, — выдохнула она, прислонившись к стене, словно все силы её оставили.       Стало легче.       Тот гнетущий груз, что сжимал его грудь последние три недели, ослаб. Шепчущие тени, преследовавшие его каждую ночь, отступили. В его разуме воцарилась непривычная, оглушительная тишина. Не та пустота, что была раньше – выстраданная и завоеванная тотальным контролем, – а именно облегчение. Словно с души сняли раскалённые тиски.       Он сжал кулаки. Это признание было для него горестнее любого поражения. Его благополучие оказалось зависимым от действий этой несносной, непредсказуемой девчонки, использовавшей какую-то варварскую смесь молитв и суеверий. Это било по самой основе его самоощущения – всемогущего архитектора своей судьбы.       Вода в тазу успокоилась. На поверхности застывал причудливый, узорчатый слепок из воска. В гробовой тишине Мария, едва держась на ногах, подошла к тазу и начала изучать проступившие в воске изображения. Том не удержался и бросил быстрый взгляд на её спину, но она стояла, опершись руками о стол, будто ища опоры. Медленно повернувшись к нему, она вынесла вердикт, и её голос прозвучал устало и беспристрастно: — Нужно повторить. Не один раз и не два. Гораздо больше. — Она перевела взгляд на остальных. — А вы чего уставились? Ясно же сказала – не смотреть на воск! Хотите оказаться на его месте? — Почему мне нельзя посмотреть? — спросил Том, всё ещё не отводя взгляда от её напряжённой спины. — Негоже тебе видеть собственные страсти в таком... сыром виде, — выдохнула волшебница и снова погрузилась в изучение воска.       А видела она, пожалуй, слишком много для того, кого он никогда не сочтёт равной себе. Слишком много обнажённых, дрожащих нервов в той крепости, что он выстроил вокруг своей души.       В застывшем воске всплывали обрывки чужих, но таких ярких кошмаров: рёв самолётов, несущих смерть с неба; глухие стены здания, внезапно ставшие стенами без единого выхода; и те самые, черти из народных преданий... И Смерть. Вот она, матушка с косой, стоит за спиной умирающего Реддла! Отчётливее всего – её безликий капюшон и холод, исходящий от костлявых пальцев.       Мысли Марии путались, цепляясь за это шокирующее откровение. Весь её гнев, вся ненависть вдруг наткнулись на нечто огромное и хрупкое одновременно. Перед ней был не всемогущий тиран, а просто мальчишка. Испуганный мальчишка, до ужаса боявшийся немецких солдат, оглушительных бомбёжек, груды анонимных трупов и всепоглощающего огня, который не щадит ни сирот, ни королей. И больше всего – своей собственной кончины. Не героической гибели в бою, а одинокого, бессмысленного конца в грязи, как та самая букашка, которую он так презирал.       И это понимание обожгло её сильнее, чем любая угроза. Он кричал о своём величии, потому что изнутри его гложила паническая, детская жуть небытия. Его жажда власти была не амбицией – она была гигантским, отчаянным щитом, который он возводил против призрака с косой.       В её душе что-то перевернулось. Презрение не исчезла, но к ней примешалось нечто иное – острое, щемящее понимание. Почти жалость, но не унизительная, а страшная, потому что она видела самое дно той пропасти, над которой он балансировал. Он был самым опасным человеком, которого она встречала, потому что ему нечего было терять, кроме этого жалкого, цепкого страха. И это делало его предсказуемым. И оттого – по-новому уязвимым.       Она смотрела на него, и сквозь маску холодного превосходства ей теперь виделся искажённый ужасом лик маленького мальчика. И она знала, что этот секрет был страшнее любого проклятия, потому что он был правдой.       Медленно растапливая воск с помощью энергии, призванной из кольца, Мария аккуратно достала почерневшее зеркало и отложила его в сторону. Она понимала: оно навсегда впитало в себя страхи Тома Марволо Реддла и будет хранить их веками, пока кто-то не уничтожит его. — Всё, — прошептала она и, потеряв равновесие, пошатнулась. — Жданова? — голос Лестрейнджа прозвучал неуверенно. Он перевёл взгляд с таза на девушку, медленно оседающую на пол.       Эйвери замер с пустым котлом в руках, его лицо выражало полную растерянность.       Но быстрее всех среагировал Том. Он резко вскочил, отбросив табуретку. Его лицо, секунду назад бывшее маской холодного любопытства, исказила ярость, смешанная с чем-то другим. Он не подошёл – он ринулся к ней и грубо схватил её за плечи, придерживая. — Жданова! — его окрик был резким, повелительным, но в нём слышалась сдавленная тревога. Он потряс её, но её тело безвольно болталось в его руках. — Очнись! Ты что, решила так просто сбежать?       Он провёл палочкой перед её лицом, бормоча диагностические заклинания. Его брови мрачно сдвинулись, когда он увидел результат. — Истощена до предела. Глупая... ведьма — прошипел он, но в его голосе сквозил странный оттенок, похожий на одобрение этой безрассудной отваги. — Поставь меня, Реддл... Я не собираюсь умирать из-за выливания твоих ночных страстей, — слабо выдохнула Мария, но инстинктивно искала опору в его руках. — Завтра... здесь же... продолжим. — И сколько ещё понадобится таких... сеансов? — спросил Том, с усилием отводя взгляд от зловещего воска и почерневшего зеркала. — Пока воск не станет чистым. Зеркало спрячь, оно ещё понадобится, — её голос был тихим, но твёрдым. Она попыталась сделать шаг, но её снова пришлось поддержать. — Зачем? Почему оно почернело? — Половину забирает оно... половину – я. Слышал когда-нибудь о мире по ту сторону зеркал? Вижу, что нет... не отвечай. — Лестрейндж, Эйвери, — его голос снова стал ледяным и властным, но в нём теперь звучала скрытая угроза. — Уберите это. — Он кивнул на таз. — И ни слова никому. Что бы вы там ни увидели – забудьте.

***

      Сам не ведая, что им движет – то ли скрытая угроза, то ли странное чувство собственничества – Том решил проводить Жданову прямо до гостиной Когтеврана. Где-то в глубине коридора он заметил, как из тени за ними наблюдает мохнатый домовой. Его глаза уже не пылали прежним красным гневом, но на долю секунды в них мелькнул холодный огонь, когда взгляд существа скользнул по Тому. Это заставило Реддла усмехнуться. Он бросил в полумрак, крошечные глазки, вызывающий, торжествующий взгляд.       Да, он обманул древнее существо. Стоило пару раз «случайно» пробормотать в коридоре поточнее, что он планирует в этот день нанести удар по Александру, как всё внимание домового переключилось на младшего Жданова. Это дало Тому полный карт-бланш. И он выбрал единственное место, куда этот страж не мог проникнуть – Выручай-комната. Она стала ахиллесовой пятой древнего существа, и этой слабостью Том планировал пользоваться до последнего. — Можешь идти, Реддл, — произнесла Мария, поворачиваясь к слизеринцу у знакомой потаённой двери. Её голос был ровным, но в нём слышалась усталость от его присутствия. — Дальше я, пожалуй, дойду сама. — Встретимся завтра, Жданова. Я зайду за тобой, — заявил он, глядя прямо в её зелёные глаза, в которых тут же вспыхнуло знакомое упрямство. — Это не обсуждается. Вздумаешь провернуть что-то за моей спиной – пожалеешь. И да, мы продолжим наш разговор о знаниях твоей страны. — И какие же знания моей страны мы будем обсуждать? — складывая руки на груди, с вызовом спросила девушка. — Я уже сказала тебе, что сдавать многовековые тайны своей Родины не собираюсь. — Но ведь ты уже показала их мне дважды, — парировал он, его взгляд скользнул на её руку. — Более того, ты сама указала на то, что я упускаю. Почему не палочка? — Он едва заметно кивнул на кольцо. — В каком смысле? — нахмурилась Мария, инстинктивно прикрывая кольцо пальцами. — Если ты хочешь уточнить момент с тем, что мы обучаемся здесь чуть больше месяца, то я ещё не успела освоить все ваши заклинания. А кольцо... оно мне роднее. Думаю, ты уже понял, — она сделала акцент на слове «ваши» и кивнула на его подпалённую мантию. — Что-то ещё? — Почему большая часть цивилизованного волшебного мира колдует палочкой, а ты – каким-то кольцом? — в его голосе прозвучало искреннее, почти научное любопытство, смешанное с лёгким презрением. — Начнём с того, что палочкой колдуют в основном Европа и Америка, как Северная, так и Южная. Твои познания весьма ограничены, Реддл, — она устало вздохнула. — Где ты вообще черпаешь свои сведения? — Из книг, Жданова. Это очевидно, — самодовольно ухмыльнулся Том, высокомерно приподняв подбородок. — Из весьма ограниченного выбора литературы, Реддл. Даже жаль тебя. Живёшь в замкнутом обществе, ограждённом от всего остального мира. Понимаешь, вашу палочку можно запросто выбить из руки, — проигнорировав его снисходительный смешок, Мария продолжила, и в её голосе зазвучала сталь. — А наши кольца можно снять, только если волшебник мёртв или ему отрубили палец. Поэтому нас с детства учат сражаться не на жизнь, а на смерть. Конечно, у каждого народа свои артефакты. Волшебники Казахстана, к примеру, колдуют посохами — Он соврал мне, — тихо, с опасной мягкостью прошипел Том, и его глаза сузились. — Твой братец. Подарок родственников с ярмарки, безделушка, как он выразился. — Молодец, Сашка, — довольно улыбнулась Мария, и в её улыбке была гордость и одобрение. — Но помни, — её взгляд стал острым, как лезвие, — ты не можешь ему навредить. Договор. Любое заклинание, любая сила, направленная тобой или твоими приспешниками на него, обратится против Лестрейнджа. Каждый раз. — И когда же этот пункт появился в нашем договоре? — Том резко схватил волшебницу за локоть, притянув её так близко, что она ощутила холод его тела. Его шёпот прозвучал ей прямо в ухо, обжигающе тихий и ядовитый, полный сдержанной ярости.       Мария не отпрянула. Она повернула голову, и их взгляды встретились в сантиметрах друг от друга. Её дыхание слегка участилось, но не от страха, а от возмущения и чего-то ещё, острого и колющего. — В тот самый момент, когда Лестрейндж оставил каплю своей крови на пергаменте, Реддл, — так же тихо, но с ледяным спокойствием, объяснила она, будто ребёнку. В её зелёных глазах плясали опасные искры. — Удивительно, что ты, с твоей маниакальной дотошностью, тогда ничего не спросил. Твоё упущение. А теперь хватит меня хватать, — она попыталась выдернуть локоть из его стальной хватки, но он лишь сильнее впился пальцами в её руку. — У меня скоро синяки появятся. — Синяки? — он усмехнулся, и в его усмешке сквозила тёмная услада. Его взгляд скользнул по её лицу к губам, потом снова поднялся к глазам. — Ты думаешь, синяки – это самое страшное, что может случиться? Ты играешь очень опасную игру, пряча такие козыри в рукаве. — Я не играю, — её голос дрогнул от напряжения, но она не отводила взгляд. Близость была невыносимой, заряженной гневом и чем-то невысказанным. — Я защищаюсь. От тебя. Ты бы на моём месте поступил точно так же. — О, нет, милая Жданова, — он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её кожи, когда он произносил следующую фразу. — На твоём месте я бы сделал так, чтобы он вообще не подписывал этот договор. Я бы нашёл другой способ. Более… прямой.       Его дыхание смешалось с её дыханием. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными угрозами и странным, магнитным притяжением. Они оба знали, что это противостояние вышло далеко за рамки спора о договоре.       Наконец, с усилием, будто отрывая от себя что-то липкое, Мария дёрнула руку с такой силой, что он на мгновение ослабил хватку. Она отступила на шаг, её грудь вздымалась. — Учись читать мелкий шрифт, Реддл, — выдохнула она, поправляя мантию. — Прежде чем хватать людей за руки.       Она развернулась и скрылась за дверью гостиной, оставив его одного в коридоре с тлеющим в глазах гневом и назойливым, неотвязным осознанием, что эта битва только начинается. И ставки в ней стали гораздо выше.       Дверь в гостиную Когтеврана закрылась за спиной Марии с тихим, но окончательным щелчком. Том остался стоять в пустом коридоре, его рука всё ещё ощущала тепло её кожи, а в ушах звенела тишина, оглушительная после их напряжённого шёпота.       Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, воспроизводя хватку, которой он только что держал её. И тогда мысль, которую она бросила почти что в сердцах, отозвалась в нём странным, тревожным эхом.       «Хватит меня уже хватать, скоро синяки появятся…»       Впервые за весь вечер на его лице появилось выражение не просто гнева или расчёта, а чего-то более глубокого и тёмного. Он мысленно представил это: тёмные, фиолетовые отпечатки его пальцев на её бледной коже. Чёткие, нестираемые следы его прикосновения, его власти.       И странное дело – мысль эта вызвала у него не раздражение, а волну тёплого, почти сладостного удовлетворения. Да, он ненавидел её непокорность, её уловки, её упрямство. Но сама идея о том, чтобы оставить на ней свой след, свой знак, который будет скрыт под одеждой, но который она будет знать и чувствовать… Эта идея внезапно показалась ему до неприятного привлекательной.       Он всегда стремился к контролю, к власти над умами и душами. Но это было нечто иное. Более примитивное, физическое. Почти животное желание пометить то, что он считал своим. Её тело стало бы картой, на которой он мог бы вычерчивать границы своей власти каждый раз, когда она пыталась бы их переступить.       Он провёл языком по внутренней стороне зубов, чувствуя, как по телу разливается знакомое напряжение охоты. Гнев никуда не делся, но теперь он приобрёл новый, извращённый оттенок. Это была уже не просто ярость из-за того, что его переиграли. Это было желание превратить её сопротивление в нечто, что доставляло бы ему удовольствие.       «Синяки…» — мысленно повторил он. Да, возможно, это не самое элегантное решение. Но оно было эффективным. Осязаемым. И, как он с удивлением обнаружил, бесконечно соблазнительным.       Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в выражение, лишённое всякой теплоты. Обещание. Он больше не будет просто угрожать. Он будет действовать. И каждый её синяк, каждая метка станет напоминанием не только ей, но и ему самому о том, кто здесь главный. О том, что даже её яростное «нет» он может превратить в молчаливое «да» – силой, хитростью или просто упорным, неумолимым давлением.       Он развернулся и пошёл прочь, его шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Охота продолжалась. Но теперь у него появился новый, гораздо более личный приз.       Стоило ему сделать пару шагов, как его нога с размаху зацепилась за что-то маленькое и невероятно твёрдое. Том едва удержал равновесие, сделав неуклюжий выпад вперёд. Это был тот самый домовой. Он не просто подставил подножку – он сделал это с унизительной, почти театральной небрежностью.       Пока Том, пылая от ярости, с особым, подчёркнутым презрением поправлял складки своей мантии, пытаясь вернуть утраченное достоинство, мохнатый страж стоял и смотрел на него. И не просто смотрел – он беззвучно смеялся, его крошечные плечики тряслись от немого хохота. И Том, с высоты своего роста, впервые не просто осознал, а ощутил всем своим существом, что это древнее существо сильнее его. Не просто из-за многовекового возраста, а из-за этой спокойной, всепоглощающей власти, с которой оно наблюдало за его унижением. — Фурункулус! — прошипел Том, и кончик его палочки метнул в домового слабый, но ядовитый поток энергии.       Домовой даже не дрогнул. Заклинание коснулось его и растворилось, словно капля дождя в океане, не оставив и следа. — Снаффлифорс! — голос Тома дрогнул от ярости и нарастающей паники.       Ничто. Ни одно заклинание не действовало. А домовой тем временем разразился громким, раскатистым хохотом, который эхом разносился по пустому коридору. Он показывал взбешённому мальчишке язык, строил рожицы, совершенно игнорируя потоки света, вырывавшиеся из палочки Тома. Самые сильные, самые тёмные заклинания, которые Том знал, отскакивали от него, как горох от стены.       «Пусть понервничает, — довольно думал Мишутка, танцуя под «обстрелом». — Нечего старших обманывать. Думаешь, я не вижу, что ты за птица?»       В конце концов, домовой, насладившись зрелищем, показал Тому фигу, развернулся с комичной важностью и растворился в пустом тёмном коридоре, словно его и не было. Не с треском, не со вспышкой – просто исчез, оставив после себя гробовую тишину.       Том остался стоять один, тяжело дыша. Его палочка была опущена, рука дрожала от бессильной ярости. Он не просто проиграл эту стычку. Он был уничтожен. Выставлен глупым, беспомощным ребёнком перед существом, которое даже не сочло нужным серьёзно с ним сражаться. И самое страшное – он понял, что против такой силы все его знания, все его амбиции – ничто. Но за его бессилие перед многовековым созданием будет расплачиваться Жданова.

***

— И представляешь, он мне заявляет, что снимает баллы за оскорбление Малфоя! — Мария разводила руками, её голос звенел от возмущения, а глаза метали молнии. Она стояла перед Макгонагалл, словно вихрь, готовый смести всё на своём пути. — Как их вообще можно вернуть? Если Георг узнает, из-за чего и, главное, из-за кого были сняты баллы, его хватит удар! А я не хочу брать на душу такой грех!       Минерва Макгонагалл слушала внимательно и спокойно, но в уголках её губ таилась тень понимания. — По идее, — задумчиво произнесла она, поправляя очки, — Том не имел права снимать с тебя баллы за оскорбление Малфоя. — Она сделала небольшую паузу, давая словам прозвучать с нужной весомостью. — Он же первый тебя зацепил. Ты просто ответила. — В её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка одобрения. — Староста имеет право вернуть баллы, если признает свою ошибку. Но, — волшебница вздохнула, — на практике такое случается реже, чем хотелось бы. Чаще ученики возвращают баллы своему факультету за счёт хороших ответов на уроках. — Значит, не имел права, — прошипела Мария, её глаза загорелись холодным огнём. Она пронзила взглядом толпу учеников, выискивая в ней высокую фигуру Реддла.       И вот — чудо! — эта зараза с гордым, самодовольным видом вышагивала по коридору, словно король, проверяющий владения. — Сейчас вернусь, — бросила Мария через плечо и ринулась следом, её каблуки отчётливо стучали по каменному полу.       Но путь ей мгновенно преградили два слизеринца, верные тени своего лидера. — А ну, отошли! — гаркнула Мария и, не долго думая, со всей силы ударила каблуком по ноге одного из них ко им оказался Филипп Розье. Тот ахнул от неожиданной боли, и она проскочила прямиком к ухмыляющемуся Реддлу.       Он не ожидал, что хрупкая когтевранка решится на такое. Резким движением она толкнула его в плечо, прижимая к холодной стене. Её пальцы впились в его мантию. — Возвращай, как было! — выдохнула она ему в лицо, её дыхание было учащённым, а глаза горели яростью и чем-то ещё... чем-то диким и притягательным. — Немедленно! — Что именно? — спросил он, и в его глазах, помимо раздражения, мелькнул неподдельный интерес. Её наглость будто дразнила его. — Снятые баллы! Ты не имел права их снимать! — Ты из-за этого так кипятишься? — он закатил глаза, но не пытался оттолкнуть её. Их лица были опасно близко. — И опусти мою мантию, не позорься. — Верни их, — твёрдо повторила она, не отступая ни на дюйм. Её грудь вздымалась, почти касаясь его. — Их невозможно вернуть, Жданова. — Возможно! Я спрашивала у Минервы! — Пусть она тебе их и возвращает, — усмехнулся он, и его взгляд скользнул за её спину. — И, кажется, Розье чем-то недоволен. Филипп, ты можешь сказать всё, что думаешь. — Отвратительные манеры поведения, — прошипел Розье, поправляя растрёпанную прическу. Его лицо перекосилось от злости. — Тоже мне, роза среди навоза, — с убийственным презрением бросила ему Мария и, с гордым видом развернувшись, ушла, не оглядываясь. Но по спине она чувствовала его взгляд – тяжёлый, пристальный, полный невысказанной ярости. — Тактично напомните ей о манерах. Только не слишком явно, — Том кивнул Крэббу, Гойлу и Малфою, его голос был тихим, но не оставляющим места для возражений. — И передайте, что сегодня в восемь я ожидаю её у башни Когтеврана.       Проводив взглядом удаляющуюся фигуру гордой когтевранки, Том развернулся и направился в противоположную сторону. Его слизеринцы, как верные тени, зашагали следом, отбрасывая длинные полосы на каменные стены.       «Сегодня мне определенно везет на Ждановых», — мелькнула у него ядовитая мысль. Слишком уж много их за одно утро.       В дальнем конце коридора он заметил Александра Жданова, шагавшего в компании Альфарда Блэка. Тот что-то яростно доказывал, тыча пальцем в разложенный на бегу пергамент с чертежами. Александр лишь снисходительно кивал, время от времени указывая на очевидные недочеты. — Александр, доброе утро, — окликнул их Том, на его губах застыла легкая, почти светская улыбка, не достигающая холодных глаз. — Куда вы так торопитесь? — Доброе, Том, — почти хором ответили они, на мгновение прервав свой спор. — Мария хотела встретиться, — пояснил Александр. — Всё-таки мы не так часто видимся в этой суматохе. — Понимаю, семейные узы – это весьма трогательно, — Том сделал паузу, позволив яду замаскированной заботы пропитать его слова. — Но прежде чем вы продолжите путь, советую тебе, Александр, обратить внимание на её запястья. Выглядели они вчера... не лучшим образом.       С этими словами он двинулся дальше, наслаждаясь возникшей в воздухе напряженной тишиной. Капля раздора, искусственно впрыснутая в отношения этой семейки, никогда не бывала лишней.       Александр замер на секунду, его лицо омрачилось внезапной тревогой. Затем он резко ускорил шаг, почти перейдя на бег, чтобы догнать сестру, уже сворачивавшую за угол в сторону Макгонагалл.       Александр нагнал сестру у самой грифовой арки, ведущей в кабинет трансфигурации где у входа его сестру ждала Минерва поправляя очки. Он схватил её за край мантии, заставив резко остановиться. — Маш, погоди! — его дыхание сбилось от быстрой ходьбы. — Покажи руки.       Мария инстинктивно отшатнулась, спрятав запястья за спину. На её лице мелькнула паника, быстро сменённая привычной маской безразличия. — А как же пожелать доброе утро? — усмехнулась Мария, впиваясь взглядом в карие глаза брата, в которых плясали отблески ярости и беспокойства. — Запястья, — жёстко потребовал Александр, делая шаг вперёд и заставляя её инстинктивно отступить к стене. — Я жду. И не пытайся увильнуть. — А я жду, когда же мой младший братец наконец расскажет, почему он скрывал, что ему тоже достаётся из-за слухов обо мне и Реддле, — парировала Мария, её голос дрогнул от обиды. — Три недели! За всё это время ты не проронил ни слова! — она горько покачала головой. — Почему, Саша? — А ты рассказывала мне о каждой полученной, унизительной записке? — прошипел он с горьким вызовом. — В том, как эти влюблённые дурочки шепчутся за спиной и разносят небылицы до невозможного? А Спикл! Эта старая карга позволяла себе оскорблять тебя прямо на глазах у всех! — Это совсем другое! — резко оборвала его Мария, её лицо застыло в суровой маске. — Мы с тобой переживали и не такое. Детские сплетни меня не задевают. А вот твоё молчание – задевает. Почему ты скрывал? — Я не хотел нагружать тебя своими проблемами! — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Да и я уже не в том возрасте, чтобы при первой же трудности бежать к старшей сестре. Я могу справиться сам. Как ты сама правильно сказала – мы переживали и хуже. Так что с запястьями?       Мария замерла на мгновение, видя непреклонность в его взгляде. Затем, медленно, почти нехотя, она приподняла мантию и расстегнула пуговицу на рубашке. Она показала ему руку. Кожа была чистой, если не считать пары едва заметных царапин, уже затягивающихся. — Вылечила? — тихо спросил Александр, его гнев сменился облегчением, смешанным с остатками подозрения. — Конечно, — фыркнула Мария, снова пряча руку. — Я не собиралась ходить с клеймом, как прокажённая. Не ту область он выбрал для демонстрации своих познаний в области наказаний. — Она скривилась, чувствуя на себе тяжёлый взгляд брата. — И не забывай, кем была наша бабушка. Не тебя одного она учила медицине, — с гордостью добавила Жданова, и на её губах на мгновение мелькнула тёплая, но быстро угасшая улыбка при воспоминании о бабушке. — Наказаний? — лицо Александра снова исказилось от гнева. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — За что!? Где и когда это было? Говори мне сейчас же! — Договор, — одно-единственное слово, произнесённое едва слышным шёпотом, прозвучало как приговор. — И ещё кое-что... — голос Марии стал ещё тише, а плечи её по-детски беспомощно опустились. — Шпильки засветились, когда он взял их в руки. И этот подлец отказался ехать в СССР! Ходит тут, мается от безделья! Но я ещё надеюсь, что смогу его убедить переехать на нашу Родину! — Хватит заговаривать мне зубы! — резко, почти зашипев, сказал Саша, его лицо исказилось от гнева и страха. — Значит, когда у нас появится шанс уехать обратно, ты что, останешься? — он схватил её за плечо, заставляя встретиться взглядом. — Реддл поедет с нами, — твёрдо, с какой-то отчаянной верой, кивнула Мария. — Я не собираюсь прожить всю жизнь на этом чужом материке. Ещё есть время убедить его... просто нужно чуть изменить траекторию его жизненных приоритетов. — И какие же, интересно, у него приоритеты? — язвительно выгнул бровь Александр, сжимая её плечо так, что ей стало больно. — Слишком схожие с Гитлером, — тихо, словно признаваясь в чём-то ужасном, сообщила брату Мария. — Договор... я не имею права его нарушить, Саша. Я не могу рассказать тебе, что он планирует. Но что бы он тебе ни предложил, чем бы ни угрожал – не соглашайся! Никогда. Клянись мне! — Но, Маша... — в его голосе прозвучала неподдельная боль. — Ладно, мы обсудим это позже, — сдался он шёпотом, когда к ним, запыхавшись, подбежал Альфард. — Привет, — улыбнулась Мария другу брата, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Как дела? Больше не нужно переписывать письма? — При-вет... — растянул Альфард, неловко пробуя это простое слово на вкус. В его кругу такие приветствия не были приняты. — Нет, и спасибо за помощь. Если что-то понадобится тебе – я в долгу, — серьёзно кивнул юный волшебник, и в его глазах читалась искренняя благодарность. — И вообще! — его лицо внезапно озарилось восторгом. — Нашего Александра Слизнорт пригласил в свой клуб! — Клуб? — переспросила Мария, искренне удивляясь. Она повернулась к брату, в её глазах читался немой вопрос. — И когда ты собирался мне рассказать? — Он сам узнал об этом буквально пятнадцать минут назад! — поспешно вступился за друга Альфард, его лицо расплылось в широкой ухмылке. — И, кстати, на встречу клуба нужно приходить с сопровождением. С девушкой, — он многозначительно подмигнул, глядя на Александра, который отчаянно пытался скрыть нарастающую краску на щеках. — И ты... идёшь? — перевела взгляд на Альфарда Мария, с трудом сдерживая улыбку. — Э... да, — пробормотал он, внезапно обнаружив невероятную интересность собственных туфель. — И спутницу уже нашёл, храбрец? — не унималась Мария, её глаза весело сверкали. — Ну, вообще-то... — Альфард замялся, и уши его стали малиновыми. — Конечно, не нашёл, — раздался чистый, уверенный голос Вальбурги Блэк, приближавшейся к их маленькой группе. — Потому что есть лишь одна девушка, способная выдержать его невыносимый характер, — с лёгким снисхождением в голосе заявила она, бросая взгляд на младшего брата. — И кто же эта героиня? — спросил Александр, уже догадываясь об ответе. — Я, — гордо выпрямившись, ответила Вальбурга, её взгляд скользнул по Альфарду, заставляя его вытянуться по струнке. — В субботу, в семь. Встречаемся у выхода из гостиной. Альфард, не вздумай опоздать. Александр, — повернулась она к нему, — а ты уже нашёл себе пару? — Мария, пойдёшь со мной? — почти умоляюще посмотрел на сестру Саша. — Куда я денусь, — с тёплой, немного уставшей улыбкой покачала головой Мария. — На съедение хищникам не оставлю. — Потому что я твой любимый младший брат? — озорно, по-детски спросил он. — Потому что я не смогу объяснить бабушке пропажу её любимого внука, который, я уверена, с гордостью продолжит её дело. Со мной-то всё ясно, — она махнула рукой, будто отмахиваясь от собственных тревог. — Так куда идти-то? — Обычно встречи проходят в кабинете профессора Слизнорта, — кивнула Вальбурга, уже направляясь к двери класса. — Встретимся там. А сейчас идём на трансфигурацию? — она указала взглядом на вход, где в дверях, словно монумент строгости, уже стояла Макгонагалл. — Пошли, — тяжело вздохнула Мария, на мгновение закрыв глаза, будто собираясь с силами.       Попрощавшись кивком с мальчиками, обе девушки направились к ждущей их профессора Дамблдора. Лёгкость, с которой они только что шутили, сменилась привычным напряжением, а в глазах Марии на мгновение мелькнула тень, напоминающая о том, что ни один день в Хогвартсе не может быть по-настоящему беззаботным.       А ведь действительно – Сашка... Её брат, который в детстве сначала бежал за помощью всегда к ней, и только потом – к бабушке. Тот самый мальчишка, что вечно просился на прогулки с её подругами, лишь бы быть рядом со старшей сестрой. Тот, кто безропотно уступал, когда Мария распахивала сундук с куклами, терпеливо откладывая в сторону своих резных солдатиков. Мальчик с растрёпанными кудрявыми волосами, лихо скакавший по двору на игрушечной лошадке, украшенной её ленточками и цветными пуговицами.       Он вырос.       Теперь Александр гордо вышагивает по коридорам Хогвартса, его волосы аккуратно убраны, а взгляд пристально изучает фолианты по зельеварению и медицинские трактаты. Он растёт. И на душе у Марии становится одновременно горько и радостно. Горько – от осознания, что безвозвратно уходят те тёплые дни, наполненные смехом и беззаботностью. Радостно – от того, что он уверенно идёт к своей цели, и у него всё получается.       Детство не вернуть. Мария Жданова будет тихо скучать по нему, по тому солнечному миру, где главными проблемами были споры из-за игрушек. Но она сделает всё, чтобы у её Саши было самое светлое будущее. Ведь он – самое дорогое, что есть в её жизни.       А связь с Реддлом... Этой цене она почти не удивляется. Ей придётся остаться. Он никогда не поедет с ней в СССР, это ясно как день. Зато Александр Жданов вернётся на Родину, восстановится в Колдовстворец, поступит в лучший институт, станет блестящим врачом. Найдёт любящую жену, воспитает замечательных детей.       А Мария Жданова останется здесь, с фанатиком, чьи идеалы пахнут пеплом и фашистской пропагандой. Но это неважно. Главное, что будущее её брата будет ярким, счастливым и мирным, гораздо лучшим, чем то, что уготовано ей. И ради этого она готова заплатить любую цену.

***

      «Разделяй и властвуй» — казалось, эта циничная фраза принадлежала то ли македонскому царю Филиппу, отцу великого завоевателя, то ли хитрому итальянскому дипломату Никколо Макиавелли. Третьи утверждали, что первым её официально употребил коварный французский король Людовик XI. Крылатое выражение выдержало проверку веками и как же точно описывало все дальнейшие планы Альбуса Дамблдора.       Сидя в своем кабинете, где воздух был густ от аромата леденцов и тайны, он обдумывал последний отчёт. Георг Моррисон, староста Когтеврана, недавно побывавший здесь, был краток и точен: Жданова не контактирует с Реддлом. Более того, Том даже заступился за неё, когда тот вспыльчивый ученик Грюм атаковал её заклинанием. Леденящая душу вежливость, идеальный контроль – Дамблдор отлично знал, что это лишь маска. Зерно раздора между ними присутствовало, он чувствовал это своими костями. Но вот уже третью неделю между ними стояла гробовая тишина, и это абсолютно его не устраивало. Эта пауза была опасна: в ней могло вызреть что угодно – от примирения до куда более опасного сговора.       Нужен был толчок, явный, громкий повод, небольшой скандал, который окончательно и бесповоротно рассорит этих двоих, выставит их врагами перед всей школой. Его пальцы задумчиво постучали по столу. В памяти всплыла биография Ждановых, изученная когда-то до мельчайших деталей. Да, там проскальзывал один любопытный пункт: еврейские корни по отцовской линии, четверть. Для чистопородных магловских аристократов – плевок в лицо. Для одержимого чистокровностью Тома Реддла – идеальное оружие.       Теперь нужна была правильная цель – благодатная почва, куда упадёт это семя раздора. Кто-то достаточно глупый, предсказуемый и ярый приверженец идеи «господства крови». И он уже сделал выбор. Осталось лишь прощупать почву. Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула губы под огненно-рыжей бородой. Игра начиналась.       Тишину пустынного коридора нарушали лишь приглушённые всхлипы. Заметив у окна сгорбленную фигурку в сине-бронзовой мантии, Альбус Дамблдор замедлил шаг. Юная Каролина Кох, обычно такая надменная, яростно вытирала лицо, по которому ручьями струились слёзы – жгучие слёзы обиды, уязвлённой гордости и той самой глубокой, животной ненависти, что способна прорасти лишь в женском сердце. «Дети... — чуть заметная усмешка тронула губы Дамблдора под огненно-рыжей бородой. — Но именно девичья ревность, возведённая в абсолют, порой становится куда опаснее самых тёмных заклинаний». — Мисс Кох, с вами всё в порядке? — мягко окликнул он, его голос прозвучал спокойно, но в нём читалась неподдельная забота.