Глава 21. Каролина Кох и наглость Марии.

      Каролина Элизабет Кох появилась на свет хмурой мартовской ночью, и с первой же секунды было ясно: глава семейства не испытывал ничего, кроме ледяного разочарования. Он ждал не ребёнка – он ждал результата. Результата от жены, едва пережившей тяжелейшие роды. Бригаденфюрер до мозга костей, Лукас Кох, жаждал сына – наследника, продолжателя фамилии и дела. Но его любимая Марта вновь его подвела. Девочка. Клеймо на их роду. И, как выяснилось позже, последний их шанс – Марта больше не могла производить на свет отпрысков, по крайней мере, в законном браке.       Марта… Она была неправильной с самого начала, и в этом заключалось её странное очарование. Выросла она тихой, скромной, до жути доброй – даже к тем самым евреям, которых Лукас люто презирал всей душой. Эта ненависть вспыхнула в нём после позорного поражения его страны в ноябре 1918 года. Для него они были жалкими предателями, трусливым народцем, нашедшим приют в его стране и отплатившим чёрной неблагодарностью. Именно так и говорил их новая надежда на справедливость Адольф Гитлер.       Именно тогда молодой, но уже опалённый войной и жаждущий новых битв, Лукас Кох встретил свою Марту. Она стояла в простеньком белом платьице и, улыбаясь, на праздновании дня рождения её отца занимающую должность в магическом министерстве Германии. В тот миг Лукас с холодной решимостью пообещал про себя: она будет его.       Он методично выслеживал её, день за днём покупая цветы. Но она смотрела на него так же, как на всех остальных – с вежливой, безличной улыбкой. У неё был жених. Тот тоже прошёл через войну, но вернулся калекой – без ноги, опирающимся на костыль. И она, неземная дура, продолжала его любить. Этого урода. А на него, Лукаса Коха, волшебника, чудом уцелевшего на фронте, являвшегося к её дому каждый день, – ни капли женского внимания!       И тогда до него с жестокой ясностью дошло: очаровывать красавиц бессмысленно. Их нужно брать. По праву сильного.       В ночь с пятого на шестое февраля 1924 года он убил того идиота. Тот даже не успел атаковать – тёмное заклинание пронзило его, обрекая на медленную, мучительную агонию. До самого утра Лукас стоял и смотрел, как бывший солдат захлёбывается собственной кровью, как последняя надежда на жизнь угасает в его глазах. Лукас Кох знал: противника нельзя оставлять в живых. Никогда.       Благодаря связям дело быстро замяли. Но Марта… Она продолжала сопротивляться. Не отпускала того, кого полюбила всем сердцем. Каждый день она приходила на его могилу и оставляла там скромный букет. И Лукас понял: он не добился своего до конца. Она всё ещё не принадлежала ему целиком. Но он уже знал, что необходимо сделать.       Тот вечер начался с прогулки, на которую Лукас пригласил Марту с благословения её отца. Старый волшебник уже видел в перспективном молодом военном достойную партию для дочери. Оставшись наедине в его доме под благовидным предлогом, Лукас перешёл к реализации своего плана.       То, что случилось дальше, мир назвал бы насилием. Но Лукас Кох яростно отверг бы это обвинение, считая, что лишь забрал то, что по праву должно было принадлежать ему. Марта отчаянно сопротивлялась, её крики заглушались мощными защитными чарами, которые он выстроил вокруг особняка. Она царапала его лицо до крови, но её хрупкость не могла противостоять его грубой силе. Когда он затащил её в спальню, исход этой ужасной борьбы был предрешён. — Завтра мы идём в церковь, — прозвучал его ледяной голос, не терпящий возражений. Присев на корточки, он грубо вытер тыльной стороной ладони слезу, скатившуюся по её покрасневшей щеке.       В ответ Марта лишь яростно замотала головой, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Воздух в комнате был тяжёлым и густым, пахло страхом и разбитыми надеждами. — Не упрямься, Марта, — его шёпот был опасен и спокоен. — Или ты хочешь, чтобы твой отец узнал, как его доченька опозорила семью, блуждая по чужим домам в ночи? — Он с отвращением отдернул руку, будто прикоснулся к чему-то грязному. — Вот и отлично, — Лукас грубо поправил порванное платье на её плече. — Завтра в восемь. Вздумаешь сбежать – на твоей совести будет смерть всего твоего рода. Понятно?       Марта съёжилась в углу комнаты, её пальцы судорожно теребили остатки платья. Сквозь прерывистое дыхание вырвался жалобный шёпот: — Но ведь я... я не хотела... Я не виновата...       Лукас холодно рассмеялся, и в его глазах вспыхнули жёсткие искорки презрения. — Как же не хотела, моя дорогая? Если бы ты действительно не хотела, разве я смог бы это сделать? — Он насмешливо склонил голову. — И что ты сделала, чтобы остановить меня, если так этого не желала? — Слегка взмахнув палочкой, он восстановил ткань её платья. — Хорошо, я могу отпустить тебя. Но подумай – какое клеймо ляжет на твоего отца? Дочь-шлюха, ночная бабочка... Кто теперь возьмёт тебя в жёны? Разве что какой-нибудь последний неудачник.       Каждое его слово впивалось в неё острее ножа, методично уничтожая последние остатки сопротивления. Он не просто сломал её тело – он начал систематически разрушать её дух, и этот процесс доставлял ему мрачное, безразличное удовлетворение.       Спустя два года на свет появилась наследница рода Кох – Каролина. Эта хрупкая девочка ещё не знала, какая горькая судьба уготована ей в этой жестокой и несправедливой жизни. Она лишь смотрела своими чистыми, наивными глазами на взрослых, навсегда запертых в клетках собственных страхов, травм и цинизма.       А Лукас Кох тем временем неуклонно поднимался по карьерной лестнице. Речи нового лидера, Адольфа Гитлера, вдохновляли его; в них он слышал ту самую горькую правду, которую искал весь немецкий народ. И главное – он обещал справедливость истинным немцам. Конечно, всё это не решалось за один год, и народу приходилось терпеть, но первые признаки грядущего «величия» были уже налицо.       Антиеврейская программа прошла как по нотам, и одним из её главных архитекторов был Лукас Кох. Позже историки назовут это «Хрустальной ночью».       «Евреи получили по заслугам», — думал он, глядя на горящие синагоги и разбитые витрины. И пусть среди них были мирные жители, дети и старики – именно дети продолжат их нацию, а старики её породили. Это было их справедливым наказанием. Именно так он оправдывал себя.       Марта, прочитав в газете отчёт о произошедшем, молча вышла из комнаты. Как позже узнал Лукас от прислуги, она шепталась с дочерью, рассказывая ей о ценности каждой человеческой и волшебной жизни и о том, насколько ужасно убийство. Она говорила об этом Каролине с самого того дня, как он вступил в партию! А девочка слушала и кивала, ведь мама была единственным человеком в этом доме, кому она была по-настоящему небезразлична.       Иногда маленькая Каролина видела, как мама тихо плачет ночью, сидя в одиночестве на кухне, а утром отец отчитывает ее за эти слезы. Из их спальни доносились приглушенные крики, полные боли и отчаяния. В отличие от отца, который никогда не смотрел на нее как на что-то значимое, мама учила ее магии, водила в пекарню, где работал еврей-пекарь и продавались самые вкусные пирожные – это был их маленький, сокровенный секрет.       Однажды, когда мальчишка начал оскорблять пожилую кухарку фрау Шмидт за её еврейские корни, доставшиеся от прабабушки, Каролина вступилась за неё. «Ведь фрау Шмидт – добрая! Она всегда приветлива, втайне угощает меня свежими булочками и рассказывает старинные сказки!» Как могла десятилетняя девочка противостоять толпе озлобленных, обманутых детей? Лишь мама, утешая ее вечером в своих объятиях, шептала слова поддержки, хвалила за доброе сердце и умоляла больше не высказывать вслух свои мысли о политике. «Главное – что ты сама знаешь правду. А однажды… этот ад закончится», – прошептала тогда Марта, укладывая дочь спать.       На следующий день отец вызвал ее в кабинет. Усадив напротив себя, он принялся допрашивать ребенка о том, о чем с ней говорит мать. Каролина стоически молчала, но сдалась, когда он пригрозил выгнать на улицу фрау Шмидт или, что хуже, выдать ее тайну. Детская психика не выдержала. Под давлением девочка рассказала обо всем, что мама доверяла ей все эти долгие годы.       С тех пор маму она видела лишь за завтраком и иногда за ужином, конечно же, под строгим наблюдением отца. Это было наказание отца для двух его женщин в этой жизни. Для Марты урок как следует общаться с их дочерью и что именно надо ей говорить, а для Каролины великодушная возможность появляться в кабинете Лукаса где по несколько часов проводились их личные беседы.       На одиннадцатый день рождения Каролина, рыдая, упала на колени перед отцом. Она умоляла, захлёбываясь слезами, вернуть всё как было, позволить ей снова видеть маму, с которой, живя под одной крышей, она не разговаривала вот уже несколько мучительных месяцев. И, к своему изумлению, она добилась своего.       Маленькая девочка не могла и догадываться, какую цену заплатила за эту встречу её мать. Сколько унизительных клятв отречения от своих убеждений принесла Марта, сколько часов провела в заточении в своих покоях, где единственным посетителем был муж – её тюремщик, каждый день с каменным лицом проверявший, «исправилось» ли наконец её мировоззрение. Если результат его не устраивал, следовало наказание.       Их встреча была похожа на призрачное свидание. Марта похудела, стала почти прозрачной, а в её когда-то сияющих глазах плескалась бездонная тоска. Но ради дочери она нашла в себе силы улыбаться и шептать слова любви. Эта короткая отцовская «милость» была лезвием ножа, навсегда разделившим детство Каролины на «до» и «после».       Решение Лукаса Коха было стремительным и безжалостным. Дочь становилась слабой, сентиментальной, и в её сердце, вопреки всем его усилиям, прорастали ядовитые семена сострадания, посеянные матерью. Этого он допустить не мог. Его орудие должно было быть закалённым. — Ты поедешь в Шармбатон, — объявил он ей как приговор, не оставляя места для обсуждения. — Французская академия сделает из тебя настоящую волшебницу. Забудь все эти глупости, что тебе нашептывали здесь.       Он запретил маме писать мне. Это горькое осознание пришло к Каролине постепенно, с каждой неотвеченной весточкой. Первое письмо, полное тоски и детских новостей, осталось без ответа. Второе, более тревожное, и третье, почти отчаянное, – тоже. А на четвёртую, последнюю попытку достучаться, пришёл лаконичный ответ от отца, написанный острым, бездушным почерком: «Не беспокой мать своими детскими и бессмысленными излияниями. У неё есть более важные обязанности». Эти слова стали ледяным кинжалом в её сердце.       Утешение она нашла в неожиданном месте – в лице Виолетты Аллер. Безупречная француженка с аристократическими корнями и любящими родителями, она казалась существом с другой планеты. Их дружба зародилась странно и необъяснимо, но для Каролины она стала спасением. Виолетта обладала магическим даром создавать уют одним лишь своим присутствием. Она никогда не допрашивала подругу, не требовала объяснений о содержимом отцовских писем. Она просто подходила и молча обнимала ее, принимая всю ее боль. Она рассказывала Каролине о своих друзьях за стенами школы и даже познакомила ее с некоторыми из них, даря ей крупицы того нормального мира, от которого ее отгородили.       Отец, разумеется, проверил биографию Виолетты. И, к его удовлетворению, нашел ее безупречной: родители-промышленники, вложившие значительные капиталы в военную машину рейха и примкнувшие к его сторонникам. Такую дружбу он одобрил.       Но в тихий августовский день 1942 года, когда хрупкая и ослабевшая Марта, сидя в саду на качелях, читала дочери вслух какой-то роман, случилось неожиданное. Каролина слушала, затаив дыхание, но не из-за сюжета – спроси ее сейчас, о чем была книга, она и не вспомнила бы. Она впитывала каждый звук материнского голоса, его тембр, его тепло, боясь пропустить хоть мгновение.       Идиллию разрушил резкий скрип сапог по гравию. — Ты продолжишь обучение в Хогвартсе, — холодно известил Лукас, останавливаясь перед ними. Его визиты домой всегда были короткими и болезненными. — Шотландская школа славится своими боевыми традициями. Там тебя научат быть сильной. И там, — его взгляд, острый как лезвие, впился в Каролину, — ты наконец поймешь, что такое настоящая мощь и преданность чистоте крови.       Он, конечно, не сказал истинной причины: не сказал, что «непобедимая» армия его страны и планы «великого» лидера дали трещину; что советские солдаты – и волшебники, и маглы – оказались крепким орешком; что эти «партизаны», как они себя называли, стали настоящим наказанием – подрывали составы, устраивали диверсии, поднимали народный дух для борьбы. Один из его подчиненных с восхищением и ужасом рассказывал о некой Космодемьянской, чья преданность стране, сила воли и смерть шокировали даже бывалых вояк. А эти «ночные ведьмы» в старых фанерных самолетах стали кошмаром, преследующим их по пятам. Его дочь должна была быть в безопасности, далеко от надвигающегося хаоса, в надежном, традиционном Хогвартсе.       Так Каролина Кох, изгнанная из одного изгнания в другое, оказалась в Хогвартсе. Она прибыла туда с сердцем, разорванным на части, с душой, отравленной годами одиночества и промытой чуждой ей идеологией. Она была идеальным солдатом, которого взрастил ее отец: безупречной волшебницей с пустотой внутри и ледяной маской на лице, за которой скрывалась маленькая девочка, все еще тоскующая по запаху материнских духов и теплу ее рук.       Вместе с ней, по воле отцов, отправили и Виолетту. Так они и оказались в Хогвартсе в начале учебного года 1942-го. И именно там, в этих древних стенах, холодной осенью сорок второго, Каролина встретила Тома Реддла.       Изначально это было похоже на вспышку света в её сумрачном существовании. Том Реддл. Он был не просто самым одарённым студентом Хогвартса; он был воплощением той самой мощи и превосходства, о которых так долго твердил её отец. Но в отличие от грубой силы Лукаса Коха, сила Тома была иной — утончённой, интеллектуальной, гипнотической. Когда он говорил на уроках защиты от тёмных искусств, мир вокруг замирал. Его слова были не просто заклинаниями; они были ключами к тайнам мироздания, и Каролина ловила каждое из них, как утопающий — соломинку.       Сначала это было восхищение. Она искала его взгляда в Большом зале, замирала, когда он проходил мимо по коридору. Он был идеалом, живым доказательством того, что сила может быть прекрасной. Но очень скоро восхищение переросло в нечто более тёмное и всепоглощающее.       Она начала искать его повсюду. Знала его расписание лучше своего собственного. "Случайно" оказывалась в той же библиотеке, прогуливалась у Чёрного озера в те часы, когда он там занимался. Она изучала его — манеру речи, лёгкую насмешливую улыбку, то, как он откидывал со лба тёмную прядь волос. Каждое мимолётное внимание с его стороны — взгляд, задержавшийся на ней на секунду дольше обычного, кивок в знак приветствия — она бережно собирала и хранила в памяти, как драгоценные артефакты, раздувая их значение до небес.       Её мир сузился до размеров одного человека. Учёба, дружба с Виолеттой — всё отошло на второй план, стало блёклым и незначительным. Даже тоска по матери притупилась, вытесненная этим новым, жгучим чувством. В своих мыслях она создала идеализированный образ Тома, наделив его всеми совершенствами, которые только могла придумать. Она видела в нём не просто человека, а мессию, избранного, того, кто однажды изменит магический мир, и она отчаянно хотела быть рядом, когда это случится.       Одержимость проникала во всё. Она часами могла сидеть в своей спальне в Когтевране и писать в дневнике длинные, восторженные пассажи о нём, анализируя каждую их мимолётную встречу. Её сны были наполнены им. Она начала подсознательно копировать его манеры, его холодную, сдержанную речь. Том Реддл стал для Каролины Кох религией, а её чувства — фанатичным служением.       Однажды ночью, стоя у окна в гостиной Когтеврана и глядя на огни замка, она поймала себя на мысли, которая заставила её похолодеть и восхититься одновременно: она была готова на всё ради него. Переступить через любые правила, предать любые принципы, причинить боль любому. Лишь бы он смотрел на неё. Лишь бы он позволил ей оставаться в его тени.       Её любовь превратилась в болезнь, в наваждение, выжегшее изнутри всё, что было прежде. И в этой опустошающей, но пьянящей пустоте жила лишь одна мысль: «Он – моё будущее. И я стану частью его величия, какой бы ценой это ни обошлось». Её сердце, разорванное когда-то между отцом и матерью, теперь безраздельно принадлежало Тому Реддлу. И она уже не могла, да и не хотела ничего с этим поделать.       Но с появлением рыжей проблемы по имени Мария Жданова, с которой ей пришлось делить комнату вместе с Виолеттой, жизнь стала невыносимой. Том смотрел на Жданову, интересовался только ею. А эта дура, прибывшая из страны, с которой воюет ее страна, лишь вскидывала подбородок и, как оказалось, судя по слухам, переспала с Томом! С ее Томом Реддлом! Она была в его комнате, он разговаривал с ней, а на Каролину более не обращал внимания, холодно заметив, что более не нуждается в ее услугах по слежке за Ждановой. И, конечно, не забыл вежливо, с ледяной формальностью поблагодарить за помощь перед тем, как развернуться и уйти.       Эта русская девчонка, прибывшая из страны Советов, творила невыносимые вещи! То «случайно» сталкивалась с Томом в коридоре, то падала на него с лестницы, то обязательно вставляла язвительное замечание в его сторону. И она отняла внимание Виолетты! Та слушала, раскрыв рот, ее россказни о каких-то народных средствах от высыпаний, настоях для цвета лица и масках для волос!       И Каролина Кох с ужасом осознала: Мария Жданова методично забирает всё, что принадлежало ей по праву рождения!       Именно с этими мыслями она сейчас так яростно вытирала горькие, жгучие слезы злобы и унизительной обиды в безлюдном коридоре. — Мисс Кох, с вами всё в порядке? — раздался у нее за спиной мягкий, но проницательный голос профессора трансфигурации Альбуса Дамблдора.       Каролина вздрогнула, поспешно смахивая последние предательские капли. — Всё в полном порядке, профессор, — выдохнула она, поворачиваясь к нему бледным, но уже собранным лицом. — Что-то требуется? — Ничего подобного, дорогая моя, — покачал головой Дамблдор, и его взгляд, казалось, видел ее насквозь, сквозь все слои ледяного самоконтроля. — Я всего лишь хотел поинтересоваться, что стало причиной столь горьких слез? Нередко разделенная печаль становится легче. — Ничего стоящего, профессор, — отрезала Каролина, глядя куда-то мимо его плеча. — Неужели? — Дамблдор сделал шаг ближе, и в его голубых глазах, обычно излучавших добродушие, теперь плелась странная, проницательная глубина.       Он наклонился так, что между ними оставалось лишь несколько дюймов, и его голос понизился до заговорщицкого, почти интимного шепота, обволакивающего и ядовитого. — Знаешь, Каролина, я много лет изучаю историю магических кровей. И иногда самые... неожиданные открытия лежат на поверхности, — он сделал театральную паузу, наблюдая за каждым микродвижением ее лица. — Но я несказанно рад, что идеология твоей страны никак не отражается на твоем отношении к мисс Ждановой. Ведь в условиях нынешних... перемен в мироустройстве, нам, волшебникам, как никогда нужно держаться вместе, не так ли?       Его взгляд стал еще более пронзительным, будто он вбивал в нее каждый слог. — Я искренне надеюсь, что наличие в ней крови тех, кого так яростно презирает руководство твоей страны, не повлияет на ваши дальнейшие отношения. И я имею в виду, — он мягко подчеркнул, — отнюдь не тех волшебников, с которыми сейчас воюют немецкие войска на территории СССР. Совсем другой народ. Древний. Рассеянный.       Он не назвал точного слова. Он не произнес «еврейская». Но его намёк был прозрачнее горного ручья. Он повис в воздухе между ними — ядовитый, взрывоопасный, будто подброшенный в костер сухой хворост, готовый вспыхнуть от одной искры.       Каролина замерла, ее глаза расширились от шока. Воздух словно вытянулся из ее легких. Затем, будто в ответ на годы ядовитой пропаганды отца, в ее глазах вспыхнул новый, совершенно иной огонь – уже не просто ревности, а глубокого, почти физиологического отвращения, смешанного с леденящим ужасом. Если раньше Мария была просто наглой соперницей, то теперь она стала осквернением – живым, дышащим воплощением той самой «нечистой» крови, с которой ее отец призывал бороться до последнего вздоха.       Дамблдор мягко улыбнулся, надменно и снисходительно, наблюдая, как его слова, словно ядовитые семена, падают на благодатную, вспаханную летами ненависти почву. — Я рад, что ты в порядке, дитя мое, — произнес он с мнимой теплотой. — Помни, моя дверь всегда открыта для... откровенных бесед.       Он развернулся и удалился, его мантия бесшумно скользила по каменному полу. Каролина осталась стоять одна, ее тело мелко и предательски дрожало, сжигаемое адской смесью ярости и глубочайшего омерзения. Слезы давно высохли, уступив место новому, куда более опасному чувству – праведному гневу, освященному чужим, но до боли знакомым ядом. Теперь ее ненависть к Марии Ждановой обрела не только личное, но и «высшее», идеологическое оправдание. И от этого она стала только сильнее, целенаправленнее и неотвратимее.       «Доченька, не позволяй этой идеологической машине ослепить тебя», – как эхо из другого, безвозвратно утерянного мира, прозвучал в голове тихий, теплый голос матери. Она снова почувствовала, как нежные пальцы Марты заплетают ей косы, слышала этот шепот, полный любви и тревоги.       Но тут же, нахлынув сокрушительной волной, возникал голос отца, холодный и неумолимый, как сталь: «Они — причина всех наших бед. Они предали нас тогда и предают сейчас. Они забирают то, что принадлежит нам».       Каролина сжала виски, будто пытаясь физически выдавить из себя эту родительскую войну, разрывающую ее на части. Ее разум, отравленный годами ядовитой пропаганды, цеплялся за простое, черно-белое объяснение. Может, отец был прав? Именно из-за них происходят все несчастья? Из-за этих людей и волшебников, которые, как он утверждал, предали Германию в Первую мировую? И теперь, словно в насмешку, одна из них – Мария Жданова, прибывшая из враждебной страны Советов, с ее отравленными корнями, – отнимала у нее всё? Тома, в котором она видела воплощение силы и совершенства. Виолетту, ее единственный лучик света.       Так кто же был прав? Мама, чьи слова несли утешение, но звучали так тихо и беспомощно? Или отец, чья идеология предлагала простой ответ – найти врага и уничтожить его, – и чья мощь ощущалась в каждом его слове, в каждом взгляде?       В ее душе бушевала буря. С одной стороны – любовь и сострадание, хрупкие, как материны руки. С другой – ненависть и сила, неумолимые, как отцовская воля.       И теперь Каролине Элизабет Кох предстояло сделать самый трудный выбор в её жизни. Он висел в воздухе коридора Хогвартса, тяжёлый и неумолимый.       С одной стороны — мамина улыбка, её руки, нежно поправляющие одеяло, и шёпот, полный любви и веры в доброту мира: «Главное — что ты сама знаешь правду, солнышко».       С другой — ледяной, чёткий голос отца, звучавший у неё в голове, словно приговор: «Они — причина всех наших бед. Они недостойны».       Она смотрела в окно на своё бледное, испуганное отражение и не видела в нём ответа. В её душе шла тихая, отчаянная родительская война. Выбрать тёплый, но такой хрупкий свет матери? Или холодную, но дарующую одобрение и силу правду отца?       Каролина сжала кулаки, чувствуя, как её сердце разрывается на части. Ей предстояло решить, какая правда станет её собственной. И этот выбор был ужасен своей простотой и необратимостью.

***

      Умываясь холодной водой утром перед очередным тяжёлым днём в стенах Хогвартса, Мария смотрела в зеркало, но не видела своего отражения. Мыслями она была далеко — на другом континенте, в старой кубанской хате с камышовой крышей и побелёнными известью стенами.       Перед её внутренним взором вставали картины из прошлого: белая печка в углу, заиндевевшее окошко, сквозь которое виднелась речка, скованная первым льдом. И ребятня, с визгом несущаяся домой под тревожные крики родителей: «Холодно же!» А они, чуть свет, уже на улице — на санках катаются, лёд прощупывают.       Маша и Саша были в самой гуще этих зимних забав.       Ярче всего вспоминался голос бабушки, Феодосии Семёновны, выходившей на порог загнать в дом разыгравшихся внуков в тот холодный, но до краёв наполненный радостью день декабря 1940 года. Её внуки приехали на новогодние каникулы, и к обеду эти паршивцы так и не прибежали, лишь крикнули, что мама Наташи их накормила борщом, и помчались дальше. «Ну Саша – ладно, мальчишка, но Маша-то – рослая девка, а резвится с малышнёй! Да ещё и Оля с Наташей помогают ей захватывать снежную крепость!» Но как тут сердиться? Молодые, счастливые, здоровые – что ещё нужно бабушке? Да ничего. — Говорила же, не гулять допоздна! — притворно-грозно говорила седая женщина, но в глазах её светилась безграничная нежность. Взмахом руки она высушила их промокшую насквозь одежду. — А ну, быстро на печь! Сейчас чай будем пить! — и уже с мягкой улыбкой направлялась к шкафчику, где хранились душистые травы для заваривания, и к сверкающему самовару.       А поздно вечером, когда Саша, утомлённый игрой в снежки, уже сладко спал, Феодосия усадила внучку перед собой, налила по новой кружке ароматного чая, и между ними завязался тот особый разговор – одновременно ни о чём и обо всём на свете. Они делились историями, переживаниями и тут же заливались смехом от какой-нибудь нелепой шутки. — Машенька, ты у меня уже взрослая, девка видная, — прошептала бабушка, убирая пустые кружки. — Запоминай, шо тебе старуха говорит. С мужиками ж оно как: шо лоб, шо полбу – все они одинаковые, и подход к ним один. Коли хочешь, чтоб он по-твоему делал, — не дави, а приласкай, обогрей, и тогда говори, что хочешь. Мы, женщины, для того и созданы, шобы этих идиотов на верный путь направлять. – Феодосия Семёновна снова присела рядом с внучкой. — Без нашей-то мудрости ведь они пропадут, к чертям собачьим! — Говорит женщина, которая гоняла дедушку с веником, когда он вновь закурил! — закатила глаза Мария, но в её взгляде светилась любовь и благодарность. — Кстати, а почему он закурил-то тогда? — Ах, кто ж его, дурака, разберёт! — отмахнулась бабушка, но на её морщинистом лице промелькнула тень тоски по мужу. — Кто их, мужиков, поймёт! Или ты на шо намекаешь? Так говори прямо!       В этих воспоминаниях был целый мир – тёплый, пахнущий травяным чаем и снегом, наполненный безграничной бабушкиной любовью и той простой, но вечной мудростью, которая сейчас, в холодных стенах чужой школы, согревала её душу лучше любого заклинания.       «А бабушка-то ведь права!» — мысленно воскликнула Мария, с силой натягивая мантию. «Надо что-то делать! Направить эту адскую энергию, его силу и ум в другое русло! Достучаться же можно до этого чёрствого, самовлюблённого придурка!»       Схватив сумку, Жданова стрелой вылетела из гостиной Когтеврана и помчалась по коридорам. Её первой целью был кабинет профессора Спикл, которая уж наверняка продумала очередное изощрённое унижение для неё и готовилась воплотить его в жизнь. Эта старая, злобная карга даже после того, как слухи поутихли, продолжала со сладострастным упорством напоминать ей о них взглядами и колкими намёками. И переубедить эту заскорузлую ханжу было невозможно! Да не спала она с Реддлом! Да он же, чёрт возьми... с девушкой никогда не был, стопроцентно, вон какая у него надменная, холёная рожа — к ней и прикоснуться-то нельзя! А ещё что-то говорит о её манерах! На свои пусть сначала посмотрит: к стулу привязал, палочку на девушку поднял!       Впрочем, студентки всех курсов понемногу начали оттаивать. Обстановка стала чуть более дружелюбной. Конечно, прежних тёплых отношений было не вернуть, но хотя бы исчезли эти мерзкие, унизительные записки в спину и шипящие шёпоты в столовой. И Фиона Кадаре, эта королева Слизерина, как она сама любила говорить, «смогла остановить поток этого безумия». Её, конечно, вся школа знала, и каждая ученица жаждала дружбы с ней. Вот она и воспользовалась этим, чтобы убедить всех в «невиновности» Ждановой. Стоило ли упоминать, что именно она, Фиона, и была тем ядовитым источником, из которого потекла эта несусветная ложь? Эта наглая когтевранка получила свой урок, когда посмела публично, в её же гостиной, заткнуть ей рот. Маленький, но унизительный урок от Фионы Кадаре: с ней лучше дружить. Правда, потом Том Реддл, к её ярости, пустил всех своих ищеек на поиски зачинщика, и все её планы пришлось свернуть. «Ничего, — с холодной злостью подумала Фиона, пробираясь в тени. — Ничего страшного. Я ещё придумаю что-нибудь... элегантнее».       Но какое же извращённое удовольствие она испытывала, наблюдая, как Спикл унижает Жданову! Как та краснела от бессильной ярости, до белизны сжимая перо в пальцах, и с вызовом молчала, провоцируя профессора на новые едкие замечания. Пока мисс Кадаре наслаждалась тем, как ловко провернула свою интригу, Том мысленно усмехнулся примитивной женской логике. Ему потребовалось всего четыре дня, чтобы полностью остановить слухи и весьма ощутимо намекнуть Кадаре, что ей стоит по-хорошему завершить эту историю.       Если честно, проблемы со Спикл меркли по сравнению с титанической работой, которую предстояло проделать с самим Реддлом. Одна эта мысль заставила Марию так тяжело вздохнуть за обедом, что Георг и Виолетта тут же встревоженно повернулись к ней, отложив изучение какой-то древней книги.       А вот Каролина Кох лишь молча наблюдала за ней с тем же невыносимым взглядом – то ли с презрением, то ли с тенью понимания. Она не произнесла за эти дни ни слова, но её изучающий взгляд словно взвешивал Марию на невидимых весах, и вопрос о том, какая чаша перевесит, висел в воздухе. Но размышлять над этим не было ни времени, ни сил. И уж точно не на этой неделе. Страхи Реддла сами из него не выплеснутся.       Все последующие занятия прошли в относительном спокойствии, если не считать урок зельеварения. Этот аристократ голубых кровей, Малфой, подбросил какую-то дрянь в её почти готовое зелье. Жидкость мгновенно зашипела с пугающей интенсивностью. Единственное, что успела сделать Мария, – это пригнуться и нырнуть под парту, прежде чем зелье взорвалось, разбрызгивая едкую, шипящую жижу по всему столу. — Мисс Жданова, что произошло?! — тут же подбежал профессор Слизнорт, заглядывая под стол с тревогой. — С вами всё в порядке? — Всё нормально, профессор, не беспокойтесь, — сквозь зубы процедила Мария, выбираясь из-под укрытия и с отвращением глядя на бурое месиво на столе. — Малфой бросил какой-то ингредиент в мой котёл, и вот результат. — Мистер Малфой… Как же так? — профессор горестно покачал головой, но в его глазах читалась скорее досада за нарушенный урок, чем возмущение поступком ученика. — Я ничего не делал с зельем Ждановой, — высокомерно вскинул подбородок Абраксас. — Она сама не в состоянии сварить простое зелье, а теперь ищет виноватых. — У меня было идеальное зелье, пока ты не прошёл мимо по пути в кладовку и не швырнул в него лист! — вспыхнула Мария, её голос дрожал от ярости. — Мисс Жданова, возможно, вы всё-таки ошиблись в пропорциях? — Слизнорт понизил голос, стараясь оградить своего ученика. — Ничего страшного! Я не стану снимать очки с Когтеврана и даже дам вам дополнительное время! — Но Малфой… Он испортил его! Почему вы его не наказываете?! — негодующе упёрла руки в боки Жданова, чувствуя, как её захлёстывает волна несправедливости. — Я уверен, мистер Малфой не способен на такой подлый поступок, — Слизнорт ободряюще улыбнулся Абраксасу и, повернувшись к классу, провозгласил: — Продолжайте работу!       Едва он отвернулся, раздался оглушительный звук. Со всей душившей её злости Мария нанесла Малфою сокрушительный подзатыльник. Аристократ с благородными кровями с грохотом полетел вперёд, едва удержавшись на ногах. Переходить дорогу Марии Ждановой сегодня было худшей его идеей. — Справедливость всегда восторжествует, Малфой, — ледяным тоном бросила она, уже принимаясь оттирать свою мантию. — Ты сама себя погубила! — зашипел Абраксас, и его палочка мгновенно метнула в её сторону тёмное заклинание.       Заклятие пролетело мимо и угодило в котёл соседнего ученика, выплеснув на него содержимое. Но двое противников уже не думали отступать. В воздухе запахло озоном и свинцовой напряжённостью. — Довольно! — завопил Слизнорт, взмахом палочки заставляя обоих застыть на месте. — Что за варварские манеры! Вы не первокурсники, чтобы устраивать потасовки, переходящие в дуэли на моём уроке! Особенно на зельеварении!       Выдохнув профессор продолжил. — За подобное вопиющее нарушение дисциплины вы оба будете наказаны, — провозгласил он, снова обретая свой привычный, несколько театральный тон. — После уроков вы отправитесь сюда и до блеска отмоете полы во всём кабинете зельеварения. Вручную. Без магии. И, разумеется, минус двадцать очков с Когтеврана и Слизерина. Надеюсь, это научит вас вести себя как подобает ученикам Хогвартса, а не как дикарям с дубинками!       Когда заклинание окаменения спало, Мария едва удержалась, чтобы не швырнуть в профессора свой котёл. Абраксас же лишь с ненавистью вытер рукавом остатки зелья с мантии.       В остальном день прошёл на удивление спокойно. Лишь профессор Дамблдор нашёл момент, чтобы тихо спросить Марию, всё ли у неё в порядке. Она ответила уверенным кивком и вежливой, но холодной благодарностью за беспокойство, пообещав обратиться, «если возникнут трудности». Альбус, отпуская её, с лёгкой тревогой отметил про себя: «Каролина медлит. Слишком уж долго. Почему травля до сих пор не началась?»       Вечером, выскакивая из гостиной Когтеврана под возмущённые крики Георга, сулившего ей расправу за потерянные очки, Мария направилась к кабинету зельеварения. И, о чудо, по пути ей повстречались два слизеринца, те самые, что некогда заносили её в чудо комнату.             Молча и недружелюбно они преградили ей дорогу. Вскинув бровь в немом вопросе, Мария получила в протянутую руку записку.       Аккуратный, знакомый почерк выводил: «Я зайду после отработки. Они идут с тобой, чтобы ты, не дай Мерлин, не прикончила Абраксаса». Послание от Реддла. Ясно и без прикрас. — Слушайте, — устало вздохнула Мария, протягивая записку обратно. — Я не убью вашего Малфоя. И сопровождать меня не надо.       Ответом ей стало упрямое молчание. Тогда в её ладонь вложили вторую записку. Фраза в ней заставила кровь похолодеть: «Если попробуешь отправить их обратно, боюсь, родители Вальбурги и Альфарда узнают содержание письма, которое собирался отправить Сигнус». – Стукач! – прошипела Жданова, сжимая клочок бумаги. Глаза её вспыхнули зелёным огнём. Но ярость тут же сменилась ледяной, расчётливой насмешкой.       Она внимательно посмотрела на Гойла и Крэбба, и на её лице появилась преувеличенно серьёзная маска. — Ребята, скажите честно, — начала она с деловым видом, — вы больше склоняетесь к демократии или всё же к коммунизму? — Не дав им опомниться, она продолжила, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — У вас как раз появился шанс вступить в партию! Неужели Реддл вам ещё не сообщил? Теперь существует «Коммунистическое Движение Волшебников» – КДВ! — Она сделала паузу, изучая их растерянные лица. — Вы же уже заполнили анкеты? — с притворной строгостью спросила она, наступая на них. — Он сказал, если резюме не будет на его руках сегодня к семи, вас ждёт суровое наказание. Жестокое. Думаю, вы понимаете какое.       Обоих слизеринцев прошиб ледяной страх, смешанный с потом. Они прекрасно знали, каким беспощадным может быть Том, если ослушаться. — Это... это правда? — просипел Крэбб, нервно поправляя галстук. — Он не упоминал об этом на последнем собрании... — Правда, — с невозмутимым видом кивнула Мария. — А вы где были, когда он это объявлял? Все уже сдали свои анкеты. Кроме вас. — Сколько у нас времени? — испуганно спросил Гойл, озираясь по сторонам. — Полчаса, товарищи. Так что поторопитесь, — с напускной озабоченностью вздохнула Мария и ободряюще похлопала их по плечам. — И принесёте лично ему в руки. И помните: время – наш самый ценный ресурс. — Но Том велел нам... — Он думает, что вы сдали анкеты мне, а вы к ним даже не притронулись! — с укором покачала головой Жданова. — А то, что он вам приказал сейчас... Друзья, уверяю, всё пройдёт гладко. Мистер Реддл верит в вас и в вашу поддержку. Идите.       Не нуждаясь в более долгих уговорах, два ошеломлённых слизеринца развернулись и пустились бежать по коридору, унося с собой призрачную угрозу партийной ячейки и сурового гнева своего лидера. Мария же, с торжествующей усмешкой на губах, спокойно продолжила путь. Пусть Реддл теперь разбирается с их «резюме».       И с видом полководца, одержавшего бескровную победу, Мария гордо двинулась дальше по коридору. Однако её триумф длился недолго — тяжёлые шаги позади заставили её обернуться. Те же два слизеринца, запыхавшиеся и растерянные, вновь преградили ей путь. — Жданова! — сбивчиво начал Крэбб. — А что именно нужно писать в анкете для вступления в КДВ?       Мария с трудом сдержала смех, который предательски подкатывал к горлу. Её глаза хитро сверкнули. — Товарищи, спокойствие! — она подняла руку умиротворяющим жестом, изображая партийную деятельницу. — Пишите всё, что считаете нужным. Главное – обязательно упомяните, что всей душой поддерживаете идеи мистера Реддла о коммунизме и светлом будущем социалистического строя! — Видя их потерянные взгляды, она понизила голос, насыщая его пафосом и трагизмом. — Поверьте, ваша поддержка как никогда нужна мистеру Реддлу в этой нелёгкой борьбе! Или вы хотите оставить его одного на поле боя с… — она сделала драматическую паузу, — …с этой несправедливой и ужасающей машиной под названием Капитализм?!       Оба слизеринца замерли, впечатлённые и напуганные её речью. — Быстрее, товарищи, бегите заполнять анкеты! — снова перейдя на бодрый тон, подбодрила она их. — Партия рассчитывает на вас, будущих продолжателей великого дела мистера Крылова! — она с важным видом кивнула, выдумывая на ходу. — Основателя коммунизма в магическом мире!       На этот раз они побежали без лишних вопросов, с лицами, полными решимости и священного трепета. Мария, наконец оставшись одна, проводила их взглядом, и по её лицу расплылась довольная, озорная улыбка. Единственное, о чём она сейчас искренне жалела – это о том, что не увидит реакцию Тома Реддла, когда ему вручат эти «анкеты» с восторженными клятвами верности «делу Крылова». Мысль о его изумлении, холодном раздражении и, возможно, даже о доле скрытого уважения к её изобретательности согревала её душу лучше любого заклинания. — Жаль, — тихо прошептала она, поворачивая к кабинету зельеварения. — Очень жаль.       Зайдя в пустой, запыленный кабинет, домовой эльф молча выдал им тряпки, швабры и ведро. С тихим хлопком он удалился, оставив Жданову и Малфоя наедине в облаке поднявшейся пыли. — Разделим поровну, — решила за обоих Мария, уже хватаясь за рукоять швабры. — Я убираю часть возле стола, ты – возле картин. — Эта грязная работа предназначена для такой же грязи, как ты, Жданова, — язвительно осмотрел ее с ног до головы Абраксас. — Чтобы я, чистокровный волшебник, еще и убирал этот кабинет? Ни за что! Никогда в жизни! — Боишься запятнать себя? — едко бросила Мария, сверкнув глазами. — Вонючая работенка – только для тебя. Раз уж твоя семейка не смогла воспитать тебя с более приличными манерами, убирай! — Он презрительно фыркнул и развернулся к выходу, абсолютно не ожидая, что хрупкая на вид девчонка схватит его за шкирку и со всей силы швырнет о стену. — Повтори, что ты только что сказал про мою семью! — прошипела Мария, вонзив древко швабры в сантиметре от его сонной артерии тем самым пригвоздив к стене блондина. Ее голос дрожал от бешенства, глаза метали молнии.       Абраксас остолбенел. Такой беспредельной наглости он никак не ожидал. Он замер, не в силах пошевелиться, и лишь бешено заморгал, уставившись на разъяренную волшебницу расширенными от ужаса глазами. — Шевельнешься – проткну тебя этой шваброй насквозь, как гнилую тыкву! — холодно, с ледяной яростью, закончила она.       Ответом ей стал немой кивок полного понимания своего униженного положения. Вот если бы Том разрешил применить силу к Ждановой, Абраксас немедленно выбил бы дух из бешеной когтевранки и возможно сломал бы пару косточек. — И что же, мы молчим?! — прошипела Мария, еще чуть надавив острием швабры на его сонную артерию. — Повторяю для такого тугодума, как ты: что ты посмел тявкнуть про мою семью?!       Малфой лишь хрипло дышал, не в силах выдавить ни звука. Он лихорадочно соображал, решится ли эта советская безумица пойти до конца. Зная эту взрывную фанатичку, он не сомневался: она была способна на любое безумие.       Спасение пришло неожиданно. Распахнулась дверь, и в кабинет ввалилась ватага слизеринцев во главе с Томом Реддлом. Увидев сцену – пригвожденного к стене бледного как смерть Малфоя и разъяренную Жданову с шваброй у его горла – Рейналф Лестрейндж не смог сдержать громового, ехидного хохота. — Ну надо же! — фыркнул он, с явным, почти неприличным восхищением глядя на Марию. — Вот это я понимаю – аргумент!       Мария, на секунду отвлекшись от жертвы, уловила этот смех и нотку уважения в его голосе. Краешек ее губ дрогнул в короткой, дерзкой ухмылке. Она наконец осознала всю сюрреалистичность картины: она, с шваброй, держит в заложниках спесивого принца Слизерина при полном параде его "свиты". — Минус пять очков Когтеврану, — ледяным тоном произнес Реддл, его взгляд скользнул по жалкой фигуре Малфоя, прижатого к стене, задержавшись на глупой ухмылке Лестрейнджа. Внутри него клокотало раздражение.             Конечно, Абраксас мог перегибать палку в общении, но не до такой же степени унижения! И вид у него сейчас был поистине жалок. — За что, Реддл?! — резко обернулась к нему Мария, не отводя швабры от горла Малфоя. — Ты угрожаешь ученику и пытаешься его прикончить, Жданова! — его голос, тихий и опасный, резал воздух. – Разве этого мало? — За те слова, что он посмел сказать о моей семье, его следовало не просто прижать к стене! — взрывной волной ярости прокатился ее голос. Ее глаза, горящие ненавистью, впились в Реддла, который все еще не понимал глубины ее лютой злобы ко всей этой спесивой аристократической своре. — Не отпустишь Абраксаса сию же секунду – будет минус десять очков с твоего факультета, — отчеканил Том, не дрогнув. — Вот так, значит? — голос Марии внезапно стал неестественно спокойным. — Именно так, Жданова, — с ледяным торжеством почувствовав власть, ответил Том, наблюдая, как кончик швабры медленно отодвигается от шеи бледного Малфоя. — Я тебя поняла, Реддл, — сказала она, и вдруг ее лицо озарила самая невинная, почти детская улыбка. — Но вот кажется, ты меня не понял… — В каком смысле? — его черные глаза сузились от внезапного предчувствия.       Но было уже поздно. Не дав ему осмыслить ее слова, Мария вдруг резко шагнула вперёд, оставляя позади едва стоящего на ногах Малфоя. Ее движение было стремительным и неожиданным. — Да как вы меня уже все достали! — дикий, срывающийся крик на русском языке обрушился на слизеринцев. Швабра, как копье, была теперь направлена на всю их компанию. Услышав незнакомые, полные бешенства гортанные звуки, слизеринцы инстинктивно вздрогнули, руки метнулись к палочкам.       Том Реддл, мгновенно вспомнив "инцидент" с русской речью и непредсказуемой магией, инстинктивно сделал шаг назад. Его холодный расчетливый ум в этот раз ошибался – магии не было, был чистейший, неконтролируемый выплеск ярости.       Она шла на них, не останавливаясь, размахивая шваброй как бердышом. Маска совершенного спокойствия на лице Реддла наконец дрогнула, в глазах мелькнуло нечто похожее на мимолетную растерянность. Он отступал еще на шаг, и его растерянные сторонники, как тени, тут же повторили движение своего лидера, откатываясь к двери под напором одной обезумевшей от гнева девушки с шваброй.       Прижав всю эту спесивую компанию к стене, Мария продолжала извергать ярость, как вулкан лаву. Ее дыхание было прерывистым, глаза горели безумным огнем. — Ещё раз! — загрохотал её голос, сотрясая стены. — Хоть одна паскуда что-то ляпнет в сторону меня, моего брата или моей семьи! — Она впилась взглядом в каждого слизеринца, и её голос упал до смертельно опасного шёпота: — И я изведу ваши чистокровнейшие роды до последнего отродья. Ясно?!       Последнее слово прозвучало как выстрел. Она уперла древко швабры прямо в грудь Тома Реддла, заставляя его откинуться к стене. В звенящей тишине Мария стояла, как разъяренная валькирия, ожидая, когда ее слова, не нуждающиеся в переводе, пробьют броню их высокомерия и страха. По бледным, испуганным лицам слизеринцев было ясно – смысл ее обещания смерти дошел до самого нутра.       Том Реддл был бледен от бессильной ярости. Его тонкие ноздри раздувались, а в черных глазах бушевала буря ненависти и холодного расчета. Он впервые почувствовал себя загнанным в угол, и это бесило его больше всего. Сейчас главное было не дать этой безумице разгореться сильнее. — Мы поняли тебя, Жданова, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, каждый слог давался ему с усилием. Он видел, как дрожат руки его соратников, готовых в панике выхватить палочки, и знал: один неверный шаг, и эта русская фурия голыми руками разорвёт их всех на куски.       Глубокая, ледяная ненависть поселилась в его сердце, но поверх неё легла трезвая мысль: «Придётся начать учить этот чёртов русский. Нужно знать, что она говорит, когда сходит с ума».       Взмахом палочки Том навёл в кабинете идеальный порядок, и застывшие лужи зелья бесследно испарились. Он медленно обошёл Марию, остановившись у неё за спиной, и наблюдал, как дрожь гнева в её плечах постепенно стихает, а взгляд, наконец, осознаёт масштабы разрушений, которые она едва не учинила. — Жданова, — его голос прозвучал у самого её уха, низкий и опасный шёпот, от которого по коже побежали мурашки. — Ты вроде бы получала мою записку? И куда, интересно, подевались мистер Крэбб и мистер Гойл? Неужели ты их прикончила и спрятала в одном из шкафов?       Мария медленно, почти лениво повернулась к нему, встречая его ледяной взгляд своим спокойным, но насмешливым. — Они что, ещё не приходили к тебе? – притворно удивилась она. — И, к твоему сведению, я их не убивала. И запомни на будущее – они ушли по своей воле. — И с какой стати мне это запоминать? — Том коротко усмехнулся, и его пальцы потянулись, чтобы забрать у неё швабру. Но деревянное основание с грохотом ударилось о каменный пол, отскакивая от его руки. — Просто запомни, — парировала Мария, отбрасывая инструмент уборки в угол. – Так что, идём в Чудо-комнату сегодня? — Да. Абраксас, выдохни, — сквозь зубы бросил Реддл своему разгневанному соратнику, не сводя глаз с Марии. — И да, Жданова…       Его слова были грубо прерваны грохотом распахивающейся двери. В кабинет, запыхавшиеся и сияющие, ворвались Крэбб и Гойл, расталкивая собравшихся слизеринцев. — Том! Вот наши анкеты! — выпалил Гойл, с силой суя в руки ошеломлённому Реддлу два исписанных листа пергамента. — Дикари, — брезгливо скривился Филипп Розье, отряхивая свою дорогую мантию от невидимой пыли. — Какие ещё анкеты? —прошептал он сначала Эйвери. Шёпот недоумения прокатился по кругу: Малсибер, оба Блэка, Крауч – и, наконец, Рейналф Лестрейндж, уставившийся на Марию с немым вопросом во взгляде.       Но все взоры были прикованы к Тому. Он с убийственной, леденящей душу медлительностью читал каждую строчку, и по мере чтения его лицо становилось всё более каменным. Закончив, он медленно поднял глаза на Марию.       Та, не дожидаясь приглашения, выхватила у него из рук пергаменты и принялась жадно вчитываться. И вот на её губах, медленно, но неуклонно, расползлась торжествующая, беззастенчиво-победоносная улыбка. Она поймала взгляд Тома, в котором бушевала буря из ярости, изумления и, возможно, крошечной доли чёрного, невольного восхищения её наглостью. — В их оправдание могу сказать лишь то, что они готовы на всё ради тебя, Реддл, — с сладкой язвительностью провозгласила она, затем обернулась к растерянным Крэббу и Гойлу. — Благодарю вас, товарищи, за ваш труд и рвение! Партия этого никогда не забудет!       Воздух в классе застыл. Слизеринцы замерли в ожидании взрыва. А Мария стояла, сияя, как кошка, съевшая не только канарейку, но и всю птицеферму, и держала в руках неопровержимые доказательства своей блистательной, хоть и абсолютно безумной, победы.       Повисла звенящая тишина, в которой был слышен лишь тяжёлый вздох Абраксаса. Все взоры были прикованы к Тому, ожидая взрыва ярости, ледяной отповеди или хотя бы красноречивого молчания. Но случилось неожиданное.       Сначала это был всего лишь тихий, сдержанный выдох. Затем он перерос в низкое, едва слышное покачивание плечами. И, наконец, по кабинету разнёсся откровенный, глухой смех Тома Реддла. Он не был весёлым или беззаботным — в нём слышались нотки изумления, чёрного как смоль юмора и того самого холодного восхищения, которое он так тщательно скрывал. Он смеялся, глядя на Марию, и в его тёмных глазах плясали опасные искорки. Он не пытался скрыть свою реакцию, и это смущало его приспешников больше, чем любая ярость. — Невероятно, — выдохнул он наконец, проводя рукой по лицу, будто стирая следы несвойственной ему слабости. — Просто невероятно.       Рейналф Лестрейндж, наблюдавший за этим спектаклем, медленно поднял бровь, переводя взгляд с Тома на сияющую Марию. Он понял, что стал свидетелем чего-то уникального – редкого момента, когда кто-то сумел не просто разозлить Тома Реддла, но и развлечь его столь изощрённым способом. — Что там? — нетерпеливо прошипел Абраксас, пытаясь разглядеть содержимое пергаментов. — Что они написали?       Но Том, всё ещё с лёгкой улыбкой на губах, выхватил листы из рук Марии и, сложив их, аккуратно убрал в складки своей мантии. — Ничего, что представляло бы интерес для остальных, — его голос вновь приобрёл привычную, бесстрастную гладкость. — Просто... весьма оригинальное эссе на вольную тему. — Он бросил многозначительный взгляд на Марию, полный немого предупреждения и признания в одном флаконе. — Жданова, как я вижу, обладает незаурядным талантом к... мотивации. Друзья следуйте в направлении места нашего собрания. Встретимся там, а я пока поговорю с девушкой на едине.       И все, словно по незримой команде, устремились к выходу. Лишь Рейналф Лестрейндж на прощание многозначительно подмигнул когтевранке, прежде чем исчезнуть за дверью последним.       Когда дверь с грохотом захлопнулась, в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Том медленно повернулся к Марии. — КДВ? — он всего лишь приподнял бровь, но в этом жесте читалась целая гамма эмоций — от раздражения до любопытства. — Коммунистическое Движение Волшебников, Реддл, — с деланной важностью пояснила Мария, с наслаждением наблюдая за его реакцией. — Признайся, это была лучшая моя идея? Ну, кроме того раза, когда я утопила тебя в озере! И, кстати, они ушли сами – я их не убивала, как ты тут сразу подумал. И пока мы на исповеди… Откуда ты узнал про письмо младшего Блэка? — Вижу, — Том усмехнулся, и в его глазах мелькнуло нечто опасное и довольное одновременно. — На сей раз я прощаю твою наглость, Жданова. А насчёт письма… Скажем так, юный Альфард Блэк думает иногда слишком громко. — Ты умеешь читать мысли? — Мария отшатнулась, с внезапной настороженностью оглядывая собеседника. — Продолжим этот разговор в более… подходящем месте, Жданова, — резко отрезал Том, его голос снова приобрёл властные, не терпящие возражений нотки. — После всего этого цирка ты продолжишь свои сеансы «выливания страстей». И мы ещё не закончили обсуждать мир Зазеркалья. Я требую информации.       Собрание подошло к концу. Измотанные и потрёпанные слизеринцы, получив задания на неделю, поспешили ретироваться, оставив Жданову наедине с Реддлом – если не считать Лестрейнджа и Эйвери, помогавших проводить сеансы «выливания».       Ничего не изменилось. Эта гнетущая мысль заставила Марию тяжело вздохнуть. Снова те же обломки самолётов в воске, то же медленно умирающее тело Реддла. Конечно, она не ожидала, что со второго сеанса воск станет чистым, но чтобы ни единого намёка на улучшение? А эти низшие адовы твари – их ужасающие гримасы, отпечатавшиеся в воске, будто насмехались над всеми её усилиями. — Жданова, ты закончила? — раздался голос Тома, подошедшего к ней сзади так близко, что она почувствовала тепло его дыхания на своей шее. Получив кивок, он резко развернул её к себе. — Информация. Мир зазеркалья. Рассказывай. Немедленно. — Для начала – отпусти, — сквозь зубы процедила Мария, с силой хлопнув ладонью по его руке, сжимавшей её плечи. — Мы же ведём конструктивный диалог, а не допрос в Министерстве. Или вы, будущие министры, не проходите основы вежливости?       Его пальцы не ослабили хватку, а лишь сильнее впились в её кожу. В его тёмных глазах вспыхнул тот самый опасный, гипнотический огонь. — Нет. Именно поэтому я и желаю услышать все подробности из первых уст, — его голос стал тише, но от этого только мощнее. — От тебя.       Мария заставила себя не отводить взгляд, чувствуя, как её собственное сердце бешено колотится в груди. От гнева? Или от чего-то ещё? — В раннем средневековье считалось, что во время сна душа человека отделяется и возносится над телом, а отражающая поверхность открывает врата в потусторонние миры, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но в моей стране говорили, что зеркало – это не врата, а проход. Что через него за нами могут наблюдать сущности из иного мира, и иногда, в определённые ночи, они выходят, чтобы бродить по дому как хозяева.       Она замолчала, видя, как он ловит каждое её слово, его взгляд выжимает из неё информацию, каплю за каплей. — Иногда они забирали жизнь человека и начинали жить вместо него, — прошептала она, — пока того не отводили в церковь для изгнания. И тогда эти твари уходили. Именно поэтому никогда нельзя ставить кровать напротив зеркала, так как эти сущности становятся ещё ближе и могут стать более активными, питаясь живой энергией.       Том наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха. — И при чём здесь твой ритуал? — его шёпот был обжигающим. — Поэтому я и кладу зеркало на дно таза, — выдохнула она, чувствуя, как её собственное дыхание сбивается от этой опасной близости. — Оно впитывает в себя часть… самой тёмной энергии. Твоих страстей, Реддл. Оно служит приманкой и ловушкой одновременно. Доволен ответом? — Пока – да, — тихо произнёс он, и в его глазах читалось не просто удовлетворение, а нечто сродни голоду, который лишь разгорается от первой крошки. — Но это только начало, Жданова. Только начало. — Реддл, мне бы хотелось узнать побольше о твоих планах на будущее, — накрывая тряпкой таз с воском, сказала Мария, поворачиваясь к собеседнику всем телом. Ее взгляд был спокоен, но в глубине зеленых глаз таился вызов. — Я планирую стать министром магии, — усмехнулся Том, изучая ее с холодным любопытством. — И в моих планах для тебя нет места, Жданова. Даже несмотря на твои шпильки, что горят каким-то там светом. Пока ты полезна, ты будешь стоять где-нибудь рядом.       Мария кивнула, обдумывая его слова, а затем произнесла то, что заставило Тома замереть на месте. — Как только Красная Армия освободит мою Родину, мы переедем туда. Глядишь, и мысли твои в нужное русло направят. — Она пристально посмотрела на него. — Вот скажи, чего тебе, в сущности, не хватает? — Я хочу власти, — прошипел Том, делая шаг вперед, сокращая дистанцию до опасной. Его лицо исказила жадная гримаса. — Все хотят власти, — пожала плечами девушка с показным безразличием. — И как же ты её получишь? На каких убийствах ты строишь свои планы? — Грязнокровок. Тотальное уничтожение — Я так понимаю, работать на заводах и сядут за станки твои чистокровные аристократы голубой крови? — язвительно приподняла бровь Мария. — Или ты сам лично возьмешь в руки метлу? — Какие заводы? Какие станки? Ты вообще понимаешь, о чем говоришь?! — его голос взорвался от ярости, сбитый с толку её практичным вопросом. — Конечно, понимаю! Я же не ты – говорящая голова с большими амбициями и гнилой маленькой душонкой! — запальчиво бросила ему в лицо Мария. — Я задала вопрос: кто будет работать на заводах? В торговых лавках? Да хотя бы дворниками? — Ты перечисляешь исключительно жалкие профессии, — презрительно скривился он. — «Все профессии нужны, все профессии важны» – не учили тебя этому, Реддл? — с силой оттолкнула его Мария. — Вижу, что нет. Учителя, медики, продавцы, медсестры, военные... Кто встанет на их места? — Высшее общество, конечно же! Мои люди! — с горделивым видом заявил Том. — Рассчитываешь на внешние капиталы? — тут же, словно кинжал, вонзила она следующий вопрос и с удовлетворением заметила, как его уверенность дрогнула. — Всего, я так поняла, 28 семей с чистокровными генами, в каждой по два-три ребенка. Они не смогут заменить всех нечистокровных. Вопрос тот же: рассчитываешь, что кто-то из-за бугра приедет поднимать Британию? — Она язвительно рассмеялась. — Нет, не приедут. Может, капиталисты вложат часть денег в заводы, чтобы получать прибыль, но не более. И своих рабочих они не пришлют – их люди работают на их заводах, в их стране. Ну так что? — Может, не всех, но большую часть истребить следует! Они бесполезны! — выкрикнул он, отчаянно цепляясь за свою больную идею. — А то от тебя, я смотрю, много пользы, — язвительно закатила глаза Мария. — Ну-ка, скажи мне, что с нечистокровными не так? Я бы еще понимала, если бы, как у нас когда-то, судили по чину: барин, крепостной, вольный... Но по крови? — Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, прежде чем нанести последний, сокрушительный удар. — Да ты сам-то голубых кровей, Реддл? Судя по рассказам студентов, ты же маглорождённый.       Повисла гробовая тишина. Воздух сгустился от невысказанной ярости, что пышным огнем запылала в глазах Тома Реддла. Его лицо стало абсолютно неподвижным и бледным, как мраморная маска, но в его темных зрачках бушевала настоящая буря. Мария же стояла перед ним, дыша тяжело, с вызовом во взгляде, зная, что нанесла удар точно в самое больное место.