Глава 22. «Муму» – это новая стратегия?

— Почему ты задала этот вопрос? — тихо спросил Том. Его взгляд снова стал пристальным и аналитичным, выискивая каждую микроскопическую черточку на ее лице, способную выдать скрытые мотивы. — Удивлю тебя, Реддл, но я из семьи далеко не голубых кровей, — Мария встретила его взгляд без тени страха, с вызовом, горящим в глазах. — Я волшебница из пролетариата и мыслю, как они. А ты, судя по всему, из числа тех самых "чистокровных", раз мыслишь столь примитивно, делая ставку лишь на амбиции и поддержку кучки приспешников.       Она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасной. Ее голос зазвучал жестко и неумолимо, как удар стали. — У тебя только две цели: воспитать верных псов и занять кресло министра. А промежуток? Его чем-то надо заполнить, не находишь? — Ее глаза сверлили его. — Например, поддержкой народа. Продуманной политикой. Видением будущего. Какая у тебя идеология? — Она резко подняла руку, отсекая любую попытку перебить. — Не отвечай. Сделаем из тебя коммуниста. — В ее глазах вспыхнул стальной огонь непримиримой веры. — Ах да, еще нужно заручиться поддержкой других стран. — Ее губы искривила язвительная, почти жестокая усмешка. — Думаешь, свергнешь власть, мир узнает о твоей человеконенавистнической политике, и кто-то захочет с тобой сотрудничать? Отвечу – нет. Разве что капиталисты, которые будут высасывать ресурсы из твоей страны, вкладывая гроши в заводы и предприятия.       Она говорила, расхаживая перед ним, как полководец перед картой сражения. Ее жесты были резки и полны энергии. — Запоминай: капитализм – зло, особенно во внутренней политики. Все-таки надо национализировать заводы и предприятия, они должны принадлежать государству, дабы не зависеть от политики за рубежом и местных монополистов, — она страстно размахивала руками, а потом резко остановилась, впившись в него взглядом. — И теперь я еще раз задаю вопрос: какие у тебя планы, Реддл? — Последние слова она произнесла с ледяной, режущей четкостью. — Откуда ты знаешь все это? — наконец выдавил он, и в его голосе прозвучало не только раздражение, но и тень неподдельного, почти алчного интереса.       Том стоял, впитывая ее слова. Его лицо было непроницаемой маской, но за ней бушевала настоящая буря – ярость, оскорбленное самолюбие и... жгучее, непроизвольное любопытство. Он не ожидал такой системной, сокрушительной критики, бьющей в самую суть его пока еще сырых амбиций. — «Капитал» Карла Маркса. Почитай на досуге, если, конечно, данное чтиво разрешено в твоей "цивилизованной" стране, — она презрительно фыркнула. — И ещё – бунты. Думаешь, придёшь к власти, и все сразу падут к твоим ногам? Огорчу – нет. В моей стране Гражданская война длилась почти пять лет. — Она снова приблизилась к нему, её голос стал тише, но оттого лишь интенсивнее. — Если брать политику Екатерины Второй... та опиралась на дворян, но перед тем как прийти к власти, она заручилась поддержкой влиятельных сановников: Разумовских, Воронцовых, Трубецкого. А также канцлеров, духовенства... Братья Орловы, выходцы из богатых дворянских семей, заметь, военные, имевшие влияние внутри армии. — Она склонила голову набок. — Итак, твои дальнейшие планы, Реддл? — Она скрестила руки на груди, её поза была одновременно вызовом и ожиданием. — Ты мыслишь слишком... на далёкое время, — прошипел он, отступая под натиском её логики, но его глаза горели. В них читалась не только досада, но и зарождающееся уважение к масштабу её мышления. — У меня ещё есть время обдумать все детали. — Время, — парировала она, и её губы тронула едва заметная, победоносная улыбка, — имеет свойство заканчиваться. Особенно у тех, кто его недооценивает. Говорит тот, кто уже мысленно примеряет кресло министра! — закатила глаза Мария, но в ее позе читалось напряжение. — И заметь, это я еще не начала думать о реакции магловского правительства!       Они замерли в немой дуэли взглядов. Идеологический спор внезапно обрёл новое, личное измерение. Он видел в ней не просто противницу, а равного соперника, чей ум был столь же остёр, сколь и его собственный. А она – что её слова достигли цели, пробив брешь в его непробиваемой уверенности. И в этой бреши, среди обломков его планов, зарождалось нечто новое – опасное, неизведанное и невероятно притягательное для них обоих.       В воздухе повисла звенящая тишина, насыщенная невысказанными вызовами. Том медленно приблизился к ней, нарушая ее личное пространство, и его следующая фраза прозвучала низко, почти у самого ее уха, обжигая ядовитым шепотом: — Но в одном ты права, Жданова... — в его голосе снова зазвучала привычная властность, смешанная с опасной усмешкой. Его пальцы легли на ее предплечье, едва заметно сжимая. — Моя кровь... далеко не грязная.       Это было не уступка. Это было напоминание. Признание силы ее аргументов – и одновременно демонстрация его собственной, непоколебимой уверенности в своем превосходстве. — Дворянство... — задумчиво начал Том, медленно обходя Марию, как хищник, изучающий добычу. Его взгляд скользил по ней, пытаясь прочитать ход ее мыслей. — Видишь ли, твоя императрица опиралась на высшую знать и завоевала престол. Думаю, она делала это не один год. Я делаю то же самое. Они верны мне. Все до одного, — прошептал он, наклонившись к ее уху, и внезапно притянул ее к себе, ощущая, как она вздрогнула. — Когда я наберу достаточно мощи, они придут ко мне, и тогда я совершу задуманное.       В комнате воцарилась минута гнетущего молчания. И вдруг Мария медленно развернулась, оглядывая Тома с ног до головы. Ее взгляд выражал легкое ошеломление. — Повторяюсь: она заручилась поддержкой армии, дворян, духовенства, ее поддерживали и за границей. Ее поддерживали не только аристократы, но и армия и духовенство, которые в тот момент играли важную роль. — Она, пытаясь скрыть смущение, но его пальцы впились в ее талию, не позволяя отдалиться. — Но такая тактика осталась в прошлом. Нам надо жить настоящим. Поддержка народа – вот что тебе нужно. Если раньше люди были необразованны и слепо верили, что власть передается по праву крови, то теперь они способны думать, выбирать и, что самое главное, – объединяться. — Но ведь Екатерина была не из королевской семьи, — задумчиво произнес Том, его взгляд, однако, не отрывался от Марии, изучая ее с новым, острым интересом. Он видел не просто спорщицу, а стратега, мыслящего масштабнее его собственных последователей. — Как у обычной женщины-волшебницы получилось взять престол в свои руки?       Их диалог уже вышел за рамки спора. Это была битва двух мировоззрений, двух типов власти – унаследованной и завоеванной разумом. И в самой гуще этой битвы, среди яростных аргументов и сближающих их тел, рождалось нечто новое – опасное, неизведанное и невероятно притягательное для них обоих. — Тем не менее, она была матерью наследника. Но в истории моей страны была ещё одна влиятельная женщина – сестра Петра I, Софья Романова, — страсть в голосе Марии заставила Тома замереть. — Весьма образованная женщина, сумевшая взять власть в свои руки. Она даже заключила «Вечный мир» с Польшей. Но Пётр I отобрал у неё власть, и закончила она жизнь в монастырской келье. Обе были великими женщинами. Каждая по-своему.       Она сделала шаг к нему, глаза горели. — При Екатерине расширились территории моей страны, были заключены выгодные договоры, началась эпоха Просвещения. Но... — Мария покачала головой, и в её взгляде вспыхнула суровая непреклонность. — Дворяне стали позволять себе слишком много. Слишком! У них были крепостные, и сколько же жизней было сломано? Одна Салтыкова, к примеру, замучила до смерти десятки своих крестьян темными проклятиями! — И что сделала твоя великая императрица-волшебница? Подавила беспорядки или закрыла глаза? — Том скрестил руки на груди, но его взгляд выдавал живой интерес. — Она приговорила её к смертной казни, хотя позже наказание заменили на пожизненное заключение. Но это был знак. Всем дворянам – магическим и людским. Явный и чёткий. — Мария почти прижалась к нему, её пальцы сжались в кулаки. — Ни в магическом, ни в людском мире такое более недопустимо. А бунты? Даже придя к власти, она сталкивалась с недовольными. Один из самозванцев выдавал себя за её покойного мужа! Сколько зверств он совершил... Убийства, насилие. Но она подавила и этот мятеж. — Но вы называете её великой, — скривился Реддл, его губы приоткрылись в скептической улыбке. — Столько бедствий, от которых пострадал твой любимый пролетариат. — И сколько войн с турками было выиграно? — парировала она, в ярости ткнув пальцем ему в грудь. — Мир не делится на чёрное и белое, как твои заклинания! Инь и Ян не учат вас здесь? Великие победы требуют великих жертв. Но знаешь, в чём разница? — её голос стал тише, но от этого лишь интенсивнее. — Она заложила основу для развития страны: реформы в культуре, образовании, великие победы... И мы ещё должны обсудить присоединение Крыма! — её глаза сверкнули, словно вспыхнувшая звезда. — Дипломатия вышла на новый уровень. Великие полководцы — Суворов, Кутузов! Сам Наполеон хотел служить в русской армии, но иностранцев брали только с понижением в звании. Француз в русскую армию – только с понижением, Реддл! — она встала на цыпочки, её лицо оказалось в сантиметре от его. — Сотрудничество. Не захват, не убийства. То, чем руководствуется моя страна, – сотрудничество со всеми, несмотря на разницу в крови. Только за заслуги! За успехи и достижения!       Том медленно отступил на шаг, его взгляд, прежде пылавший яростью, теперь напоминал глубины омута – темный, спокойный и бездонно опасный. Он не сводил глаз с Марии, будто заново оценивая стоящего перед ним противника.       Он смотрел на разгоряченное лицо Марии, на ее горевшие огнем глаза, и впервые его холодный, расчетливый ум не находил возражений. Ее слова, ее пыл раскалывали его уверенность в собственной правоте, и в этой трещине рождалось нечто новое – жгучее, неконтролируемое влечение к этой девушке, которая осмеливалась оспаривать его взгляд на мир с такой яростью и убежденностью. — Она держалась на престоле лишь на птичьих правах, пока её сын Павел не повзрослел. — Голос Марии дрогнул от горечи, будто она сама переживала эту историческую несправедливость. — Вся её власть держалась на дворянах и армии. Попробуй она ограничить власть высшей знати – эти же самые дворяне без колебаний прикончили бы её. — Она с силой сжала край стола, её костяшки побелели. — Её сын попытался урезать права дворян, и что же? История показывает – его убили. Всего один удар – и нет правителя.       Мария подошла к Тому так близко, что могла разглядеть мельчайшие трещинки в его маске безразличия. — И знаешь, самое ужасное? Среди тех, кто отдал приказ свергнуть Павла, был его собственный сын Александр. Он не хотел смерти отца, лишь отстранения от власти... Но дворяне, недовольные политикой Павла, решили всё по-своему. — Её шёпот стал ледяным и пронзительным. — Поэтому тебе нужно рассчитывать не только на своих аристократов, Реддл. Тебе нужна поддержка простого народа. Тех самых, кого ты с таким презрением называешь грязнокровками.       Её глаза горели не только яростью, но и странной, почти отчаянной надеждой – надеждой достучаться до того крошечного уголка его разума, где ещё оставалась способность к трезвому расчёту. — Иначе твой трон всегда будет стоять на зыбком песке. И ты никогда не узнаешь, чей кинжал окажется у тебя за спиной в решающий момент. Возможно, даже того, кому ты доверяешь больше всего.       В воздухе повисло напряжённое молчание. Страсть в её словах была не только политической – в ней была личная ставка, вызов, брошенный непосредственно ему. И этот вызов, смешанный с исторической правдой, которая вдруг обрела зловещую актуальность, казалось, на мгновение поколебал его уверенность. — Твоя логика... не лишена определённой приземлённой убедительности, — произнёс он наконец, и слова его были обдуманными, взвешенными. — Экономический базис. Международная изоляция. Вопросы управления. — Он перечислил это, как будто вносил пункты в ментальный список. — Это... системные препятствия. Я признаю их существование.       В его тоне не было капитуляции. Это было холодное, аналитическое признание сил сопротивления, как полководец признаёт преимущества вражеской крепости перед штурмом. — И с чего ты взяла, что я повторю судьбу этого Павла? — Том медленно отступил на шаг, его взгляд скользнул по Марии с ног до головы с холодной, оценивающей насмешкой. — Что мои же люди решат меня убить? Это смешно, Жданова.       Его губы искривились в улыбке, лишенной тепла, а в глазах вспыхнул знакомый ей опасный блеск – тот самый, что появлялся, когда он обдумывал особенно изощренный план. — Значит, их нужно либо запугать до полного послушания, — его голос стал тише, но от этого лишь весомее, — либо дать им власть. Ограниченную, разумеется, под моим неусыпным контролем, но достаточную, чтобы они, как те дворяне, чувствовали себя сытыми и довольными. Чтобы у них и мысли не возникло восстать. — Он ухмыльнулся, мысленно пробегаясь по страницам своего дневника, скрытого в потайном отделении. — Что касается грязнокровок, полукровок и прочих... существ...       Том осматривал девушку, но мыслями был уже далеко – там, где он построил своё влияние и руководил страной, и где вершил судьбы тех, кто ему неугоден. — Возможно, — произнес он, и каждый слог был отточен, как лезвие, — требуется не отказ от цели, а... пересмотр тактики. Более тонкий подход. — Его глаза встретились с ее взглядом, и в них пылал новый, куда более опасный огонь. — Не грубая сила, а... переустройство самого сознания. Если толпа неспособна разглядеть свое же благо в моем правлении, значит, нужно сделать так, чтобы они возжелали его сами. Жаждали. Если другие страны не захотят сотрудничать... — он мягко улыбнулся, и эта улыбка была леденящей, — ...значит, нужно создать такие условия, при которых у них просто не останется выбора. Им будет невыгодно делать иначе. Или... небезопасно.       Он снова посмотрел на Марию, и на его губах играла та самая, ледяная и уверенная улыбка, что не сулила ничего хорошего. — Ты ошиблась в одном, Жданова. Я не отступлю от своих планов. Я просто учту твои замечания и сделаю их... совершеннее. Непогрешимее. Ты показала мне слабые места в доспехах моего замысла. Что ж... — его голос стал тише, но от этого лишь мощнее, — теперь я укреплю их.       Он повернулся, чтобы подойти к столу, но замер и бросил через плечо: — Благодарю за урок. Он был... чрезвычайно полезен. Жаль, что твой ум служит не тем идеалам, что воистину достойны величия. — Ты так и не ответил на мой вопрос, Реддл, — самодовольно выдохнула Мария, её глаза сверкали торжеством. — Кто будет стоять у станков на твоих заводах? — Возможно, я оставлю некоторых... для чёрной работы. Чтобы приносили хоть какую-то пользу, — ледяным тоном произнёс Том, и по взмаху его руки в комнате возник массивный тёмный трон. Он опустился в него, как король, взирающий на подданную. — Пусть будут заняты. И да, крепостное право... — его губы искривила жестокая усмешка. — Кажется, для того времени, когда у власти была Екатерина, было актуально крепостное право. Как ты думаешь, может, его стоит возродить? Дворяне и крепостные. Аристократы и грязнокровки. Что скажешь?       Но Мария вторила его действиям. Не мешкая она присела на край стола и теперь смотрела на него сверху вниз. — А разве вы в своём мире уже избавились от него, чтобы возрождать? — язвительно приподняла бровь Мария, делая шаг вперёд. — Ваши домовые эльфы – живое доказательство! Они в рабстве! Работают на кухнях по двенадцать часов в сутки без зарплаты, с бесконечными переработками, спят на тряпках! Твоё "великое" общество не шагнуло дальше крепостничества, просто переименовало его. Можешь спать спокойно, Реддл. У вас вообще существуют санитарные нормы или ГОСТы? — Эти эльфы – жалкие твари, дрожащие от страха быть наказанными, — отмахнулся он, но его взгляд стал пристальным. — Но твоё… существо. Домовой. Оно другое. Прыткое. Умное. Сильное… — он скривился, вспоминая своё унижение. — Сколько ему лет? — Девятнадцать веков, — небрежно отмахнулась Мария, с вызовом придвинулась ближе. — Так что твоё "крепостное право" уже давно существует. Просто в иных формах. Колонии. Лагеря… В Германии сейчас создают лагеря для таких, как я. Для евреев. Для тех, кто верит в коммунизм и не склоняет голову. — Девятнадцать? — Том резко выпрямился, его пальцы впились в подлокотники трона. Он откинулся назад, изучая её с новым, жгучим интересом. — Ты врёшь мне прямо в глаза? — Нет, — прошипела Мария, наклоняясь к нему так близко, что их дыхание смешалось. Её рыжие пряди выбились из небрежного пучка и касались его щеки. — Если в твоей Англии такого нет, это не значит, что этого нет нигде. Он – не живое существо в твоём понимании. Он дух, принявший телесную форму. Теперь тебе легче? Так вот, возвращаясь к колониям…       Но у Тома были иные планы. Его рука молнией метнулась вперёд, пальцы с железной хваткой сомкнулись на её шее, не причиняя боли, но не позволяя отступить ни на миллиметр. Он притянул её лицо к своему, заставляя смотреть в бездну его расширенных зрачков. — Нет, Жданова, — он ухмыльнулся, и в его улыбке было нечто первобытное и хищное. — Ничуть не легче.       Его взгляд скользнул по её лихорадочно блестящим глазам, по острым скулам, по губам, сжатым в упрямую нить. Он изучал её, как редкий, опасный артефакт. — Эта худоба… Эти кричащие глаза… Эти волосы цвета пламени… — он произносил слова с почтительным отвращением, с тёмным восхищением. — Ты отвратительна, как яд, и так же меня притягиваешь. Я хочу знать… — его голос упал до опасного шёпота, — всё. Каждую твою мысль. — Ты когда читал «Муму», проливал хоть одну слезу? — резко сменила тему Мария, уводя его мысли в сторону. Слишком рано раскрывать все карты перед этим маниакальным всезнайкой. Пусть переварит судьбы Павла и Екатерины. Сделает выводы. — Что? — Том медленно убрал руку с её шеи, изучая её с неподдельным изумлением. — Повторяю специально для будущего министра магии: ты когда читал «Муму», проливал хоть одну слезу? — выпрямившись во весь рост, Мария сложила руки на груди, её поза выражала вызов и превосходство. — Муму? — Том медленно приподнял бровь, но в его глазах вспыхнул опасный интерес. — Что это? И к чему этот вопрос? — Ты сам сказал, что хочешь знать каждую мою мысль. Облегчаю достижение твоих больных фантазий и озвучиваю их вслух. «Графа Монте-Кристо» читал? Знаешь суть произведения? — она смотрела на него свысока, словно учитель на нерадивого ученика. — Читал, — холодно кивнул Том, его пальцы начали нервно постукивать по подлокотнику. — К чему этот вопрос? И при чём здесь это… Муму? — К тому, что Эдмона Дантеса посадили в тюрьму за то, чего он не совершал! — голос Марии зазвенел страстью и болью. — И сколько лет он просидел в каменном мешке, Реддл? Его сгноили заживо по ложному обвинению! В этом и есть суть! Ты ставишь клеймо на тех, кто не виноват, обрекаешь их на страдания только за то, кем они родились! Это та же тюрьма, только в масштабах целой страны! — Что такое Муму? – внезапно прошипел он, и в его голосе впервые прорвалось настоящее, неконтролируемое раздражение. Он резко вскочил и вцепился пальцами в её плечи, сжимая так, что она ахнула от боли. — Отвечай! — Муму – это собачка, — выдохнула Мария, не отводя горящего взгляда, — которую утопил глухонемой Герасим по прихоти жестокой барыни. Потому что его заставили. Потому что у него не было выбора. — Её голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Но Герасим ушёл от злой барыни в знак протеста против её самодурства, — гордо заявила волшебница. — Ты и есть та самая барыня, Реддл. Ты будешь заставлять своих последователей убивать невинных, как ту несчастную Муму, просто потому, что их существование тебе неугодно. И твои люди так же будут уходить от тебя, когда поймут масштабность твоих гнилых идей и твоего самодурства.       Он смотрел на неё, и по его лицу пробежала тень. Не раскаяния – скорее, яростного неприятия этого унизительного сравнения, которое принижало весь размах его планов до уровня сентиментальной истории о собаке. — Жданова, какой же бред ты несёшь, — тихо усмехнулся Том, но его взгляд, тяжёлый и заинтересованный, не отрывался от её лица. — Откуда ты вообще выкопала эту... Муму? — Тургенев. Книга так и называется – «Муму». — Она выпрямилась, и в её позе читался вызов. — Твои познания ограничены заклинаниями и тёмными искусствами. А как же духовное развитие? Анализ литературы, понимание того, что хотел донести автор?       Воздух между ними сгустился, наполнившись не только идеологическим противостоянием, но и чем-то более личным, более опасным. — И что же ты посоветуешь мне, озаренная светом знаний? — его голос стал низким и насмешливым, но в нем проскользнула неподдельная искра любопытства. Он откинулся в кресле, его взгляд медленно, оценивающе скользнул по ее фигуре. Этот убогий свитер скрывает то, что могло бы выглядеть куда эффектнее в шелковой блузке... или в строгом корсете. Если уж ему предстоит терпеть присутствие этой фанатички, пусть хотя бы ее вид доставляет эстетическое удовольствие. — Пока что обдумай все, что было сказано за сегодня, — резко парировала Мария, ловя его оценивающий взгляд. Она чувствовала, как под этим взглядом загорается ее кожа, и ненавидела себя за эту реакцию. — Следующая наша встреча будет посвящена культуре моей страны. А с тебя пока хватит. Тем более... — она сделала паузу, притворно оглядываясь. — Который час?

***

      Том стоял перед книжными полками в своей комнате, но его взгляд был расфокусирован, устремлённый в пустоту. Пальцы нервно барабанили по корешку трактата о некромантии. В ушах, словно навязчивое заклинание, звучал её голос: «Муму – это собачка, которую утопил глухонемой Герасим по прихоти жестокой барыни».       «Барыня».       Слово снова, как раскалённая игла, вонзилось в него. Он, Том Реддл, потомок Салазара Слизерина, самый одарённый студент Хогвартса, – сравнён с капризной маггловской помещицей. Ярость была привычным, почти удобным чувством. Он мог бы культивировать её, лелеять, превратить в новую причину стереть её с лица земли.       Но почему-то на этот раз он этого не сделал.       Вместо этого его ум, острый и аналитический, невольно вернулся к сути этой дурацкой истории. Глухонемой. Не мог возразить. Не мог крикнуть. Его заставили.       И тут его мысль наткнулась на нечто неожиданное. Власть барыни над Герасимом была… примитивной. Грубой. Она опиралась на страх и прямое принуждение. Да, он утопил собаку. Но что он почувствовал после? Том припомнил слова девушки, что в конце Герасим уходит от барыни. Значит, акт слепого повиновения породил не покорность, а отчуждение. Ненависть.       Разве это не было формой слабости? Слабости самой барыни? Она добилась сиюминутного результата, но разрушила то, что могло бы быть настоящей преданностью. Она создала раба, но потеряла слугу.       Его собственный план всегда заключался в том, чтобы внушать страх. Но страх, как оказалось, имел предел. Страх мог заставить человека утопить Муму, но он же мог заставить его однажды поднять руку и на саму барыню. Как те дворяне, что убили Павла.       «Духовное развитие… Анализ литературы… Скрытые смыслы».       Он с презрением отмахнулся от этих слов. Это были не те категории, которыми он оперировал. Сила. Контроль. Бессмертие. Вот его догматы.       И всё же… Её настойчивость, с которой она вбивала ему в голову эти идеи, заставляла задуматься. Она, со своей «духовностью» и знанием истории, видела изъяны в его философии с такой ясностью, что это было невозможно игнорировать. Она мыслила системно, стратегически, видя последствия, до которых он, увлечённый собственным величием, возможно, не додумывался.       Он повернулся и подошел к столу, на котором лежала его записная книжка – не дневник-крестраж, а просто блокнот для размышлений. Он редко пользовался им для чего-либо, кроме магических формул.       Одним резким движением он открыл его и на чистой странице крупно вывел:       МУМУ.       Он уставился на слово, как на шифр вражеского донесения.       Проблема: прямое принуждение порождает скрытое неповиновение и потенциальный бунт.       Решение: не заставлять утопить Муму, а заставить захотеть утопить Муму. Сделать так, чтобы он считал это своей святой обязанностью, проявлением доблести.       Уголки его губ медленно поползли вверх. Это была не улыбка, а оскал охотника, напавшего на след новой, куда более изощренной добычи.       «Духовное развитие». Может быть, в её убогой маггловской терминологии и был какой-то смысл. Не как цель, конечно. Никогда. Но как инструмент. Инструмент для переплавки сознания. Если он хочет построить империю, которая не рухнет от первого же заговора, ему нужны не просто запуганные слуги. Ему нужны фанатики, идеологи, те, кто будет верить в его правоту так же страстно, как эта Жданова верит в своего Маркса и Ленина.       И чтобы создать таких фанатиков, нужно не просто внушать страх, нужно давать им… смысл. Искаженный, извращенный, но – смысл. Новую духовность, религию, где он будет богом.       Он посмотрел на слово «МУМУ» и провел через него прямую линию. Больше это не было оскорблением. Это стало синонимом слабости старого мира, который он превзойдет.       Ему внезапно, остро, до физического желания, захотелось увидеть её снова. Не чтобы заставить замолчать, а чтобы бросить ей новый вызов, чтобы показать, что её урок усвоен, и переработан, и обращен против всех её идеалов.       Он мысленно поблагодарил её. Тургенев, «Муму»… Какое нелепое оружие и какое неожиданно эффективное! Его духовное развитие, как он теперь понимал, заключалось не в том, чтобы пролить слезу над судьбой собаки, а в том, чтобы понять, как заставить других плакать, пока он будет перестраивать мир по своему усмотрению. И в этом новом плане для Марии Ждановой находилась очень конкретная, очень сложная роль.       Том откинулся в кресле, отложив в сторону мысль о «Муму». Теперь его ум, точно отточенный инструмент, вонзился в новый исторический пласт, подброшенный Ждановой: Екатерина Вторая, Павел Первый.       Он мысленно выстроил факты, как шахматные фигуры. Екатерина. Немецкая принцесса без прав на престол. Чужеродка. Как и он, в сущности, – сирота из приюта, вторгшийся в мир старой аристократии. И что же? Она не просто захватила трон – она удержала его на тридцать четыре года. Как?       «Она заручилась поддержкой гвардии, дворян, духовенства». Слова Марии звучали в его голове как отчет разведки. Екатерина поняла простую истину: нельзя править в одиночку. Нужны союзники. И она нашла их не среди черни, а среди тех, кто уже обладал влиянием. Она легитимизировала свою власть через существующие институты, осыпая их милостями. Она дала дворянам вольности, за которые они платили ей лояльностью.       «Дворяне стали больше себе позволять… Слишком много». Да. Она купила их преданность, раздавая привилегии. И это была ее слабость. Она стала заложницей своего же двора. Она не смогла отменить крепостное право, потому что это взорвало бы основу ее власти.       И тут его мысли плавно перетекли к Павлу.       Сын. Законный наследник. И что? Он попытался сломать систему, выстроенную матерью. Урезать права дворян, ввести жесткую дисциплину. Итог? Заговор. Убийство. «Один удар – и нет правителя».       Том медленно провел рукой по подлокотнику кресла, ощущая холодную полированную древесину. В его сознании вспыхнула ясная, как аксиома, мысль:       «Екатерина была сильна поддержкой элит, но слаба их зависимостью от нее. Павел был слаб, потому что бросил вызов элитам, не заручившись новой опорой. Он, Том Реддл, не повторит ни одну из этих ошибок.» — Том, ты планируешь сегодня спать? — устало зевнул Лестрейндж, вытирая волосы полотенцем и останавливаясь на пороге ванной. — Или будешь до утра сидеть и смотреть на… «Муму»? Это что, новое заклинание? — Ты бы утопил собаку, если бы я приказал тебе это сделать? — не отрывая взгляда от раскрытой книги, глухо спросил Том. Его пальцы замерли на странице. Лестрейндж застыл на месте, полотенце в его руке опустилось. — И кто тебя навёл на эти мрачные мысли? — он медленно приподнял бровь, в его голосе зазвучало настороженное любопытство. — Неужели твоя советская подружка? Мне вот что интересно: о чём вы там шепчетесь после её... сеансов лечения? И что, в конце концов, такое это «Муму»? — Слишком много вопросов, Рейналф, — резко отрезал Том, наконец поднимая на него взгляд. В его глазах стояла холодная, неотступная мысль. — Ответь на мой. И в следующий раз можешь остаться – получишь редкую возможность понаблюдать за её идеологическими психозами и моим нарастающим нервным тиком. Эта ненормальная фанатичка с её коммунизмом и всеобщим равенством орёт мне в уши, что нельзя уничтожать грязнокровок лишь потому, что некому будет работать на её гипотетических заводах!       Лестрейндж поморщился, будто почувствовал неприятный запах. — Убить собаку... просто так? Без причины? — Если бы я сказал, что причина есть! — Том с силой захлопнул книгу, и громкий хлопок эхом отозвался в каменной комнате. Он встал, его высокая фигура казалась ещё более устрашающей в тусклом свете. — Лестрейндж, мы планируем устроить революцию в магическом мире. Вершить судьбы сотни тысяч. Решать, кто достоин жизни, а кто – нет. А ты не можешь дать прямой ответ, смог бы ты устранить одно жалкое животное по моему приказу? — он измерил друга презрительным взглядом, полным разочарования и превосходства. — Меня начинают терзать сомнения в твоей... решительности.       Воздух между ними наэлектризовался. Лестрейндж, обычно такой уверенный и насмешливый, на мгновение смутился, застигнутый врасплох не столько вопросом, сколько ледяной интенсивностью, с которой Том его задал. Это был не праздный интерес. Это был тест. — Ну, Том, убивать собаку – это уже перебор, — Лестрейндж скептически покачал головой, его голос звучал с непривычной серьезностью. — Грязнокровки – это одно, они нам и так досаждают. Но собака... Собаки – это не смысл жизни, но они делают ее полнее. Это она тебе вбила в голову эту идею? — Он приподнял бровь, отходя к своей кровати. — И что вообще такое «Муму»? И когда мы будем это изучать? — С этими словами он зарылся в одеяло и демонстративно повернулся к стене. — И когда ваша следующая встреча в Выручай-комнате? Теперь я жажду увидеть, о чем вы там беседуете. — Послезавтра, — прошипел Том так тихо, что слова едва долетели до Лестрейнджа. — Завтра общий сбор. И мы все вместе будем изучать эту «Муму». – С этими словами он с силой захлопнул потайной ящик тумбочки, где лежала его записная книжка. — Послезавтра собрание клуба, Том, — прозвучал сонный голос Лестрейнджа из-под одеяла. — И почему именно мне задают такие вопросы? Спроси лучше Эйвери, прежде чем кипятиться на меня. Наступила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих.       Том медленно повернул голову. Его взгляд упал на кровать Эйвери, где тот спал, безмятежно свернувшись калачиком.       Том поднялся. Беззвучной тенью он пересек комнату и остановился у изголовья кровати. Свет от свечи выхватывал из темноты его бледное, лишенное всяких эмоций лицо. Он наклонился так близко, что его губы почти касались уха спящего. — Эйвери, — его шепот был ледяным и властным, словно лезвие, вонзающееся в сон. — Ты утопишь для меня собаку?       В тишине прозвучал лишь сонный вздох. Эйвери что-то пробормотал невнятное и повернулся на другой бок.       Том выпрямился. В его темных глазах вспыхнула странная смесь: презрение к их слабости и холодное удовлетворение. Они были его последователями, но их моральные пределы оказались так ничтожны. Собака. Они колебались из-за собаки.       Следует провести опрос среди всех его людей. Сделал пометку Том и присел обратно в свое кресло.       Элиты… Его Вальпургиевы рыцари. Они были его гвардией, его дворянами. Он даст им силу, статус, ощущение избранности. Но он не станет, как Екатерина, их заложником. Он создаст систему, где их могущество будет целиком и полностью проистекать из его воли. Они будут преданы не потому, что он дарует им привилегии, а потому, что без него они – ничто.       И народ… «Грязнокровки». Толпа. Жданова права в одном – игнорировать их было бы глупо. Павел проигнорировал дворян и пал. Но и Екатерина, осыпав дворян милостями, создала чудовищ, вроде Салтычихи. Значит, выход – в контроле над умами. Не в подкупе и не в игноре, а в абсолютной власти над сознанием. Нужно сделать так, чтобы и элиты, и чернь видели в нем не просто правителя, а пророка, мессию, источник самой их идентичности. Он вспомнил ее слова:                         «Поддержка народа вот что тебе надо… Они способны думать, выбирать и объединяться». «Способны думать…» – его губы искривились в холодной улыбке. Это и есть главная угроза, и главная возможность. Он не станет их уничтожать. Он даст им думать, но определит, о чем они будут думать. Он даст им объединяться, но только под его знаменами.       Судьба Павла была для него не предостережением, а учебным пособием. Убийство монарха его же приближенными? Это не аргумент против тирании, это аргумент за то, чтобы стать неуязвимым. Неуязвимым физически – через бессмертие. И неуязвимым политически – через тотальный контроль над мыслями и лояльностью всех слоев общества.       Он поднялся и подошел к своей кровати. Этот замок был его первым плацдармом, его первым «двором».       Он решил что сделал все возможные выводы и приметивную логику Ждановской политики милосердия ко всем и вся. Но стоя под струями воды он почему то вновь принялся анализировать ее слова. «…такая тактика так и осталась в прошлых веках, нам надо жить настоящим».       Эта фраза Марии отозвалась в нем с новой, оглушительной ясностью. Он стоял у окна, глядя на темные очертания Запретного леса, но видел не его, а карту Европы, раскинувшуюся в его сознании. Карту 1943 года.       Мир пылает. Не в метафорическом, а в буквальном смысле. Маглы устроили бойню невиданного масштаба. И они делают это с помощью танков, самолетов, массовых мобилизаций, а не с помощью кучки заговорщиков-аристократов.       Масштаб власти. Екатерина правила аграрной страной, где большая часть населения составляли неграмотные крестьяне. Их мнение ничего не значило. Власть была сконцентрирована в Санкт-Петербурге и в усадьбах дворян.       Но сейчас? Маглы создали индустриальное общество: города, заводы, железные дороги, газеты, радио. Масса людей стала образованнее, связаннее. Их уже нельзя просто игнорировать. Они – сила. Жданова назвала это «поддержкой народа». Он же видел в этом угрозу. Но что, если эту силу можно не давить, а возглавить? Как Гитлер возглавил немецкий народ? Эта мысль была одновременно отвратительной и ослепительной.       Идеология. Екатерина правила в эпоху Просвещения, но для большинства подданных она была просто «царицей-матушкой», данной Богом. В XX веке Бог умер. Его место заняли идеологии: коммунизм, тот самый, о котором с таким огнем говорила Жданова, и фашизм. Эти идеи мобилизуют миллионы, дают им не просто повиновение, а веру. Чтобы захватить власть сейчас, нужна не просто интрига во дворце. Нужна своя, новая, магическая идеология, способная затмить магловские. Идеология, которая сплотит не только чистокровных аристократов, но и всех, кто готов ей служить.       Глобализация. Екатерина могла не обращать внимания на мнение Англии или Франции, пока русские дворяне были на ее стороне. Теперь мир стал теснее. Магловские войны – это мировые войны. Любая попытка захвата власти в магической Британии вызовет отклик по всему миру. Как сказала она? «Мир узнает о твоей человеконенавистнической политике, и кто-то захочет с тобой сотрудничать? Отвечу – нет». Она снова была права. Нужна не просто сила, а легитимность. Или такой устрашающий контроль над информацией, чтобы весь мир боялся даже пикнуть.       И тут его осенило. Вот почему тактика Екатерины – опора на узкую прослойку знати – устарела и опасна в его время.        Том медленно выдохнул. Воздух в ванной комнате казался густым от новых, неудобных истин. Жданова, сама того не ведая, вскрыла главный изъян его юношеского плана. Он был слишком архаичным, слишком «дворцовым». Он готовился к войне прошлого века.       Его губы медленно растянулись в улыбке, лишённой тепла. Такой же холодной и неотвратимой, как сталь нового века.       Мария Жданова, со своим Тургеневым, Марксом и лекциями о Екатерине, оказалась ценнее всех его рыцарей. Она принесла ему ключ. Ключ к настоящей, а не бутафорской власти.       Нужно было не свергать министра магии с помощью заговора. Нужно было сделать так, чтобы сама должность министра магии стала лишь формальностью на фоне его, Реддла, ставшего живым воплощением новой магической идеологии. Идеологии, которая будет говорить не о крови, а о силе. О порядке. О величии. И которая будет обращена ко всем – к чистокровным, к полукровкам, даже к тем самым «грязнокровкам», которых он сможет переплавить в своих фанатиков.       Он снова посмотрел своё отражение в запотевшем зеркале. Теперь это было не просто его отражение. Это была карта будущего поля битвы. И он наконец-то понял её реальные масштабы.

***

      Том восседал на своем импровизированном троне, с холодным любопытством взирая на окаменевшую фигуру Ждановой. Он ожидал бури, взрыва, яростного протеста — особенно после того, как она стала невольной свидетельницей его собрания. Эта советская дикарка наблюдала, как он обрабатывает умы своих последователей, вербует их, заставляя мыслить в нужном ему русле. — Друзья, — его голос, бархатный и властный, прозвучал в натянутой тишине, — с сегодняшнего дня мы начинаем новую политику. — Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием. — Грязнокровки, — это слово он выплюнул, впиваясь взглядом в Марию, застывшую у арки, — хоть и остаются низшими существами, но могут быть... полезны. — Уловив недоумение в глазах собравшихся, он откинулся на спинку трона. — Они станут эффективной рабочей силой. Представьте, — его голос стал обволакивающим и сладким, отчего Мария невольно скривилась, — мы возглавим все предприятия магической Британии. Наше влияние выйдет за стены Министерства и обретет финансовую мощь. Пусть грязнокровки трудятся на нас, истинных носителей магии и благородных кровей. Так они смогут искупить сам факт своего вторжения в наш мир.       Сначала в зале повисло ошеломлённое молчание, затем пронеслись сдержанные вздохи. Неужели Том за одну ночь пересмотрел свои планы? Но это... было гениально. Каждое его слово было пропитано привычным презрением, но теперь оно вело к реальной власти – и к деньгам. — Это и есть «Муму»? — с искренним любопытством спросил Рейналф, переводя взгляд с Тома на Марию. Та в ответ лишь изумлённо приподняла бровь. — «Муму»? Это новая стратегия? — тут же встрял в разговор Абраксас. — Реддл, народ требует ответа, — сдавленно фыркнула Мария, пряча лицо в ладонях. Её плечи слегка тряслись от смеха. — Что же такое это «Муму»? Я и сама не прочь послушать, — вызывающе ухмыльнулась она, делая шаг вперёд, к полукругу слизеринцев. — Жданова, в таком случае, может, займёшь своё привычное место? — Том с лёгкой усмешкой указал на край стола. — И, разумеется, я предоставлю тебе возможность высказать своё... мнение. Ведь в этой комнате каждый волен говорить то, что считает нужным. — Он наклонился вперёд, и его взгляд стал острым, как лезвие. — И, конечно же, если ты не захочешь занять своё место... — он многозначительно покачал головой, — то одной грязнокровкой в Хогвартсе этой ночью может стать меньше. Друзья, присаживайтесь тоже.       Воздух застыл. Его слова, отточенные и смертоносные, повисли в тишине. Но в его глазах, помимо угрозы, читалось нечто иное: азарт, вызов, почти интимное удовольствие от их словесной дуэли. Он не просто запугивал её – он вел с ней игру, и страсть в этой игре была такой же острой и опасной, как и их идеологическое противостояние. — Да пожалуйста! — бросила Мария, стремительно приблизившись к нему и застыв с каменным лицом.       «И что же эта безумица выкинет на этот раз?» — молнией пронеслось в его голове, прежде чем она, словно ребенок, показала ему язык и с проворством запрыгнула на стол.       С гордо выпрямленной спиной она поправила складки юбки и отбросила мешающую прядь волос. — Товарищи! — её голос, звонкий и полный убеждённости, прокатился по залу, и она обвела всех властным взглядом. — Для пролетариата смелость, сознание собственного достоинства, чувство гордости и независимости – важнее хлеба! Революционная партия КДВ продолжает свою борьбу! Нам нужна рабоче-крестьянская революция! Только так мы сможем достучаться до закостеневших министров и чиновников! Только в наших руках – наше будущее и процветание! — Она начала расхаживать по длинному столу туда и обратно, под общим взглядом, в котором смешались изумление и недоумение. — Отцы коммунизма – Маркс, Энгельс, Ленин и сотни волшебников и маглов – отдали всю жизнь борьбе с классовым неравенством! А вы? — она резко обернулась к толпе. — Вы что? — А мы что? – скептически приподнял бровь Рейналф, наблюдая за тем, что Том в сердцах называл «идеологическими психозами Ждановой». — Вот именно что – ничего! — со страстью развела она руками и продолжила своё шествие по столу, чувствуя на себе пристальный, обжигающий взгляд Тома. — Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны, ибо без электрификации поднять промышленность невозможно! — Что? — возмущённо вскочил Малфой. — Жданова, это бред! Какая ещё электрифи... Ты вообще поняла, что несёшь? — Ваше общество безнадёжно устарело! У вас даже лампочек в замке нет! Сидите, как в Средневековье, при факелах и свечах, в то время как весь остальной мир давно живёт при электрическом свете и общается по телефонам! А у вас что? Совы? В моей стране это было актуально до 1917 года, только у нас были голуби. Но когда это было? Сколько лет прошло? Моя страна движется вперёд, а ваша так и застряла в семнадцатом веке! — Что такое электрификация? — не сдавался упрямый слизеринец, и его поддержали возгласы одобрения из толпы. — Раскол в партии, — констатировала Мария. — Товарищи, электрификация – это программа, благодаря которой в каждый дом провели свет, чтобы люди жили не при свечах, а при нормальном освещении! — Она круто развернулась к Тому, её глаза пылали. — «Нехорошо, если вождей партии боятся, но не уважают. Вожди партии могут быть действительными вождями лишь в том случае, если их не только боятся, но и уважают в партии, признают их авторитет». Иосиф Сталин! — с гордостью выпрямилась Мария, впиваясь взглядом в своего оппонента, но вдруг заметила, что его внимание направлено совсем в другую сторону. — Хватит разглядывать мои ноги, Реддл! У нас здесь назревает раскол в партии, если ты не заметил!       Её щеки залились ярким румянцем от смеси ярости и смущения. Том же, не меняя позы, лишь медленно перевёл взгляд с её стройных ног на пылающее лицо. В его глазах читалось не раздражение, а скорее... нескрываемое любопытство и тёмное, хищное восхищение её дерзостью. Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. — Продолжай, Жданова, – прозвучал его спокойный, властный голос, который, однако, теперь был окрашен новым оттенком – почти интимным вызовом. — Твоя... лекция крайне познавательна. И во всех отношениях... наглядна. — Хорошо, — кивнула она, и легким взмахом руки с кольца посыпались искры, превращая ее юбку в бесформенное платье до щиколоток. — Продолжим, товарищи. На ее губах играла насмешливая улыбка. — «Муму», как вы это назвали, как раз подводит нас к вопросу об электрификации. Но прежде… — Мария сделала театральную паузу, заставляя всех затаить дыхание. — Скажите, сколько заводов в магической части Британии и каковы их цели? — Заводов? Их нет, — пренебрежительно бросил Эйвери, окидывая взглядом одобрительно кивающих однокурсников. — Есть мастерские и торговые лавки. Владельцы нанимают работников и производят товары. — И это чрезвычайно печально! — Мария с страстью покачала головой, ее голос зазвенел от возмущения. — Это порождает частников и откровенную спекуляцию! Должен быть единый государственный стандарт цен и качества! Кто знает, из чего эти подпольные торговцы творят свои зелья и артефакты? А налоги? Сколько они прячут в своих карманах? — Она ударила кулаком по ладони. — Ликвидация этой анархии покроет дыры в бюджете, когда наша партия начнет преобразовывать это прогнившее общество!       Она обвела взглядом ошеломленную аудиторию, ее глаза горели. — Что, нет возражений? Каковы ваши планы, кроме угнетения магглорожденных и эксплуатации несуществующих заводов? — ее голос стал лезвием. — Эпохе лавочников и ценовых махинаторов должен прийти конец! Почему в маггловском мире заводы есть, а в вашем, магическом, – нет? — Мы – волшебники, — надменно ухмыльнулся Малфой, развалившись в кресле. — Все сырье поставляется из наших колоний, и уже на месте ремесленники создают товары. — А если ваши колонии восстанут? — ее вопрос повис в воздухе, острый как бритва. — Что тогда? Экономический коллапс, тысячи спекулянтов, голодные бунты! Вы привыкли жить по законам прошлого, не замечая, как меняется мир. Ваши мечты о власти рухнут в один день, и все, что останется – прах. — Колонии не посмеют поднять голову! — прошипел Орион Блэк, его лицо исказилось от гнева. — Эти жалкие твари существуют лишь по нашей милости. Они сыты, у них есть крыша над головой и работа. — И вы низвели их существование до базовых инстинктов! — ее голос взорвался яростью. — Но что дальше? Чем дольше это длится, тем больше народ жаждет не просто получать подачки, а видеть плоды своего труда! А что они видят? Вашу "милость"? Этого совершенно недостаточно! — Она с силой стукнула каблуком по столу, и эхом разнесся звук, похожий на выстрел. Окинув собравшихся испепеляющим взглядом, она бросила вызов: — Вопросы есть?       Наступила тягучая, звенящая пауза. И тут же ее разорвал возглас Крауч. — Ты несешь абсурд! Наша экономика существовала веками! — Веками существовала и чума, пока не изобрели лекарство, — парировала Мария, холодно сверкнув глазами. — Ваша "экономика" – это система, где пара десятков семей делит пирог, а остальные довольствуются крошками. Вы боитесь прогресса, потому что он отнимет вашу привилегию быть единственными кормильцами. — Это не привилегия, это право по рождению! — вскричал Малфой, вскакивая. — Мы, чистокровные, несем бремя управления! — Бремя? — Мария рассмеялась, и в ее смехе звучала сталь. — Вы называете бременем жизнь в роскоши, пока другие пашут на вас? Настоящее бремя – это ответственность! Ответственность за то, чтобы каждый член общества был сыт, образован и имел крышу над головой! А вы лишь цепляетесь за свои генеалогические древа, как утопающий за соломинку. — А твой "прогресс" ведет к хаосу! К диктатуре черни! — заявил Орион Блэк, его лицо побелело от ярости. — Нет, — голос Марии внезапно стал тихим и опасным. — К диктатуре ведет ваша слепая вера в превосходство крови. А прогресс ведет к порядку. К плановой экономике. К тому, чтобы ресурсы страны работали на благо всех, а не на обогащение горстки спекулянтов. Вы спрашиваете, что будет, если колонии падут? А я спрашиваю: что будет с вами, когда те, кого вы считаете "жалкими тварями", поймут, что могут обойтись без вашей "милости"?       Она снова начала медленно прохаживаться по столу, ее взгляд, словно раскаленный штык, вонзался в каждого. — Вы строите свою власть на песке. На страхе и традициях. А я предлагаю построить ее на граните. На логике, справедливости и реальной силе, которая рождается не из древности фамилии, а из организованного труда и научного подхода. Ваш мир рухнет, потому что он полый изнутри. А мой – выстоит, потому что у него есть фундамент. Фундамент, который не сдвинуть ни заклинаниями, ни громкими титулами.       Она остановилась и, скрестив руки на груди, бросила вызов всей комнате: — Ваша очередь, аристократы. Попробуйте опровергнуть. Не эмоциями. А фактами. Скажите, почему ваша система – где все решают связи и происхождение – эффективнее системы, где все решают компетенция и закон?       В воздухе снова повисло напряжённое молчание. На этот раз слизеринцы не находили, что возразить. Они привыкли к тому, что их статус не оспаривается. А эта рыжая бестия била точно в слабые места, предлагая не просто бунт, а целую новую философию власти. И самый страшный взгляд в комнате был не у разгневанных Малфоя или Блэка, а у Тома Реддла, который наблюдал за этим с хищным, неотрывным вниманием, словно видел перед собой не врага, а... невероятно ценный учебный материал. — И ГОСТы! О них нужно думать уже сейчас! — Мария с силой хлопнула в ладони, заставляя некоторых слизеринцев вздрогнуть. Ее глаза горели фанатичным огнем, а голос звенел стальной убежденностью. — Строительство заводов и тотальная электрификация – это единственный путь, чтобы вырваться из зависимости от колоний и местных монополистов! — Она резко встала и начала расхаживать по столу, как по трибуне, ее тень причудливо изгибалась на стенах. — А ваши родители? Где они берут финансы? — Она внезапно остановилась и впилась взглядом в Малфоя. — На спекуляциях? На торговле запрещенными артефактами? Или на крови тех самых колониальных рабов?       В воздухе повисло напряженное молчание. Слизеринцы, обычно такие самоуверенные, переглядывались в растерянности. Эйвери беспомощно смотрел на Реддла, ища поддержки, но Том лишь наблюдал с холодным, невыразимым интересом, его пальцы медленно барабанили по подлокотнику трона. — Ты не понимаешь наших традиций, — попытался вставить слово Орион Блэк, но его голос звучал слишком уверенно для маленького мальчишки. — Традиции? — Мария закинула голову и рассмеялась, но в ее смехе не было веселья – только лед и сталь. — Традиции – это когда вы до сих пор освещаете замок свечами, в то время как магглы делают величайшие открытия в физике! Ваши традиции – это ярмо на шее прогресса! Мир уже меняется, хотите вы того или нет. И те, кто не успеет перестроиться, — ее голос упал до опасного шепота, — останутся на обочине истории. Вы готовы к этому? Готовы стать музейными экспонатами, над которыми будут смеяться будущие поколения?       Она обвела взглядом комнату, бросая вызов каждому. — Ваша магия сильна, но она бессильна против голодного бунта или экономического коллапса. А моя система... — она с силой прижала ладонь к груди, – система, основанная на логике, планировании и справедливости, переживет любые кризисы. Вы все еще цепляетесь за свои гнилые кораблики, а я предлагаю вам построить броненосец. — И подняла правую руку вверх, а левой придерживала свитер на манер Ленина.       Тишина, последовавшая за ее словами, была красноречивее любых возражений. Даже самые ярые сторонники Реддла не находили, что ответить. Они впервые столкнулись с идеологией, которая бросала вызов самим основам их мира, и этот вызов был подкреплен железной логикой и жгучей страстью. А Том Реддл все так же молча сидел в тени, но в его глазах, пристально следивших за Марией, плескалось нечто новое – не просто интерес, а темное, хищное восхищение силой, которая могла быть опаснее самой мощной магии. — И вообще, Муму это собака — закатила глаза советская волшебница и спрыгнула со стола с самым гордым видом — Собрание КДВ подошло к концу товарищи. Когда следующий сбор Реддл? — обратилась она к главарю этой шайки школьников.       Том медленно поднялся с трона. Его движение было плавным и беззвучным, как скольжение змеи. Он не хлопал, не повышал голос, но каждый его шаг заставлял воздух сгущаться. — Очаровательно, — его голос прозвучал тихо, но отточенно, перерезая напряженную тишину. Он приблизился к Марии, его темные глаза с холодным любопытством скользнули по ее лицу. — Ты строишь воздушные замки из чужих цитат и маггловских схем. Это... мило.       Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание слушателей. — Ты говоришь о ГОСТах, о стандартах, — он мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было тепла. — А кто, скажи, будет эти стандарты устанавливать? Комитет? Голосование? — Он медленно обошел ее вокруг, его взгляд был аналитическим и беспощадным. — Твоя «справедливость» – это всего лишь диктатура большинства. Или, что более вероятно, диктатура тех, кто сумеет возглавить этот комитет. Разве не так?       Он остановился прямо перед ней, смотря сверху вниз. — Твои заводы, твоя электрификация... Для чего? Чтобы производить больше... вещей? Чтобы толпа получила свои лампочки и стала счастливее? — Он покачал головой, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который она так хотела в нем увидеть, но направленный против нее. — Это мелко. Ничтожно. Я же говорю о силе. О настоящей власти. Не над вещами – над умами. Над самим миром.       Его голос стал тише, но от этого лишь интенсивнее. — Ты предлагаешь им сытость. А я предлагаю им величие. Ты говоришь о равенстве в бедности. Я говорю о иерархии, где каждый получит роль по своей силе, а не по квоте. Сильные – будут править. Слабые – будут служить. И это – единственный естественный порядок вещей.       Он наклонился так близко, что его слова были слышны только ей. — Твои идеалы разбиваются о простой вопрос: кто решит, что справедливо? Толпа? Или тот, кто сильнее и умнее этой толпы? Ты борешься с классовым неравенством, чтобы заменить его другим. Я же принимаю неравенство как данность и делаю его двигателем прогресса.       Том отступил на шаг, его фигура снова заслонила свет. — Ты права в одном, Жданова: мир меняется. Но он меняется не в сторону твоего коллективного рая. Он движется к новому порядку. И я дам им не лампочки и пайки. Я дам им цель, веру и силу, чтобы подчинить себе реальность. А твои заводы... — он с лёгкой усмешкой окинул взглядом комнату, — ...будут строить те, кто выживет в новом мире. По моим чертежам. И по моим правилам. Друзья, собрание окончено. Все свободны.       Как по мановению невидимой палочки, все присутствующие мгновенно поднялись и устремились к выходу, стараясь не привлекать к себе внимания. Однако один из них остался на месте; его взгляд пылал неподдельным интересом. — Лестрейндж, — голос Реддла прозвучал тише, но от этого стал еще опаснее, — ты тоже свободен. — Но ты же сам сказал, что я могу наблюдать за вашим... спором, — попытался возразить Рейналл, не скрывая любопытства. — Вот именно! – внезапно врезалась в диалог Мария, с силой ударив ладонью по столу. Звонкий хлопок заставил всех вздрогнуть. — Он, — её палец резко указал на Лестрейнджа, — остаётся! — Нет, — отрезал Том; его пальцы с такой силой впились в край стола, что костяшки побелели. Воздух снова наэлектризовался. — Да! — парировала Мария; её голос звенел сталью и вызовом.       Они стояли друг напротив друга, как два дуэлянта, готовые скрестить шпаги.       Неожиданно для всех Лестрейндж медленно поднял руки в умиротворяющем жесте. — Знаете что? Я... пожалуй, поговорю завтра. — Он сделал шаг назад; его взгляд скользнул с разгневанного лица Тома на пылающее лицо Марии. На его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Главное – не разнесите комнату. Вы нам ещё нужны. Оба.       С этими словами он, не торопясь, вышел за дверь, которая с глухим щелчком захлопнулась, оставив Марию и Тома наедине в центре внезапно опустевшего зала. Напряжение между ними достигло пика, звеня в тишине громче любого крика. — "Воздушные замки"? — ее голос был тихим, но каждый слог отскакивал от каменных стен, как пуля. — Замки из воздуха рушатся, Реддл. А мы строим из стали, бетона и человеческой воли. Ты спрашиваешь, кто будет устанавливать стандарты? — Она резко шагнула к нему, сокращая дистанцию до нуля. Их разделял лишь вздох. — Народ. Через своих избранных представителей. Это называется демократия. Слово, которое, я уверена, отсутствует в твоем лексиконе, потому что оно пахнет равенством, а не твоим богоподобным всевластием.       Она не отводила взгляда, ее зеленые глаза горели, отражая пламя факелов. — Мы строим будущее, и да, путь к нему труден. Но мы не сваливаем весь груз на "низших", как ты! Мы все несем его вместе! И в этом разница между строительством и тиранией! Ты предлагаешь им "величие"? Какое величие в том, чтобы быть винтиком в машине, которую ты построишь на костях? Ты даешь им "веру"? В тебя? Это не вера, Реддл, это рабское поклонение, и оно сломается при первом же твоем провале!       Она вскинула руку, указывая на опустевшую комнату. — Ты видишь здесь будущих правителей? Я вижу стадо! Они следуют за тобой из страха или из слепой веры в свою исключительность! А я предлагаю им стать архитекторами своей собственной судьбы! Не просителями у твоего трона, а строителями нового мира! Твой "естественный порядок" – это оправдание для самого примитивного закона джунглей, который человечество пыталось преодолеть тысячелетиями!       Ее грудь вздымалась, она вся была живым воплощением гнева и убежденности. Страсть исходила от нее волнами – жаркая, искренняя, разрушительная для его холодной логики. — Ты хочешь силы? Настоящая сила не в том, чтобы подчинять, а в том, чтобы поднимать других до своего уровня! Не в том, чтобы быть богом для рабов, а в том, чтобы быть лидером для свободных людей! Ты боишься равенства, потому что в глубине души знаешь – без своего трона, без своего величия, ты всего лишь мальчик из приюта, который так и не нашел в себе смелости стать частью чего-то большего, чем его собственное эго!       Последние слова повисли в воздухе, как вызов. Она стояла, почти касаясь его, ее дыхание смешивалось с его дыханием. Это была уже не идеологическая битва. Это была дуэль двух душ, двух непримиримых начал.       Том не отступил. Его лицо оставалось маской, но в глубине черных зрачков бушевала буря. Ее слова, ее дерзость, ее пылающая так близко сущность не злили его. Они опьяняли. Он видел не врага. Он видел равного. Единственного, кто осмелился смотреть на него не снизу вверх. — Свободных людей? — наконец прошептал он, и его губы изогнулись в опасной, почти голодной улыбке. Его рука поднялась, и он провёл тыльной стороной пальцев по её раскалённой щеке. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу Марии пробежали мурашки. — Ты сама – пленница своих идеалов, Жданова. Такая же несвободная, как те, кого ты презираешь. Но твоя клетка... она огненная. И это делает тебя... невероятно интересной.       Его пальцы скользнули к её подбородку, мягко, но неумолимо приподнимая его. — Продолжай строить свои стальные замки, — прошептал он, и его голос был сладким ядом. — Я с огромным удовольствием буду наблюдать, как твой огонь либо переплавит мир... либо сожжёт тебя саму. И в тот день, когда ты поймёшь тщетность своих усилий... моя дверь будет открыта. Для тебя одной.       Это было уже не парирование. Это был новый виток их странного, опасного танца, где идеология стала лишь предлогом для гораздо более древнего и могущественного противостояния. — Думаю, тебя следует наказать за этот слишком длинный язык. Не находишь? — его голос, низкий и обволакивающий, прозвучал у самого её уха, пока он медленно обходил её сзади, как хищник, оценивающий добычу. — Завтра встреча в клубе. Слизнорт, после моих слов, пригласил твоего брата и уже распланировал, как ты пойдёшь с ним. Но... — он резко остановился перед ней, и его пальцы впились в прядь её рыжих волос, грубо накручивая её вокруг пальца. — К сожалению, вашим планам не суждено сбыться. Ты идёшь со мной.       Он дёрнул прядь вниз, заставляя её откинуть голову и встретиться с его горящим взглядом. — И, конечно же, ты можешь отказаться, — прошипел он, прижимаясь так близко, что её спина ощущала тепло его тела через тонкую ткань платья. — Но что же станет с тем мальчиком... Дэвидом? — имя прозвучало как ядовитый укол. — Тот, которого Малфой не успел наказать, когда ты так героически выпрыгнула из кабинета в начале года. — Его губы искривились в жестокой усмешке. — Поверь, он получит своё наказание сполна. Именно за то, что ты тогда его спасла. Так что выбирай, Мария. Твоё упрямство или его безопасность.       Ярость закипела в её груди, смешиваясь с леденящим страхом. Она попыталась вырваться, но его хватка на её волосах была железной. — Ты... мерзавец, — выдохнула она, её глаза, полные ненависти и вызова, впились в его холодные зрачки. — Ты используешь невинного, чтобы манипулировать мной? — Я использую любые доступные инструменты, чтобы добиться своего, — парировал он, и его свободная рука скользнула по её плечу, заставляя её содрогнуться от противной близости. — А ты... ты самый интересный и раздражающий инструмент из всех, что у меня есть. И я научусь тобой управлять. Так или иначе.       Их дыхание смешалось – её прерывистое и гневное, его ровное и властное. В этом ядовитом танце ненависти и принуждения проскакивали искры чего-то тёмного и запретного, что пугало её даже больше, чем его угрозы. — Я ненавижу тебя, — прошипела она, но её тело застыло в плену его железной хватки и пронизывающего взгляда. — Это хорошее начало, — его губы снова растянулись в улыбке, и он намеренно провёл большим пальцем по её напряжённой шее. — Ненависть – такая же сильная страсть, как и любая другая. И она привязывает не меньше. Так что выбирай, Мария. Его судьба... или твоя гордость.

***

— Альфард, ты ведешь себя как капризная первокурсница перед своим первым балом, — с нескрываемым раздражением проговорила Вальбурга, с грохотом присаживаясь на кровать брата. — Объясни мне, почему Александр уже полчаса как готов, а мы вынуждены наблюдать эту жалкую пародию на сборы? — Вальби, просто заколдуй мне волосы! — отчаянно прошипел младший Блэк, в ярости дергая непослушную прядь. Лосьон упрямо не желал работать. — Твои же выглядят идеально! — он с отчаянием махнул рукой в сторону ее безупречных локонов, уложенных в сложную элегантную прическу. — Несчастный идиот, — сквозь зубы процедила Вальбурга и одним точным взмахом палочки укротила его шевелюру. —Теперь мы можем, наконец, сдвинуться с места? – она язвительно приподняла бровь, весь ее вид излучал превосходство и источал яд. — Но галстук… он как-то не так лежит… — Он сидит безупречно, — прозвучал сдавленный вздох Александра, терпеливо отвечавшего на один и тот же вопрос в десятый раз. Он прислонился к дверному косяку, с интересом наблюдая за этим спектаклем. — А рубашка? Мне кажется, она плохо сидит на плечах… — Сидит прекрасно, — прошипела Вальбурга, с таким видом, будто ее сила воли на исходе, и резко поднялась с кровати. — А мантия? Как ты думаешь, складки… — Выглядит великолепно! — не выдержал наконец Александр, срываясь с места. Он решительно шагнул вперед, схватил озабоченного друга за рукав и потащил к выходу, где Вальбурга уже стояла, отбивая такт остро отточенным каблуком. — Если мы опоздаем из-за твоей маниакальной самовлюбленности, я лично использую тебя в качестве учебной мишени на дуэли. — Между прочим, мы идём в клуб Слизней! — с гордым видом провозгласил Альфард, как будто это был главный козырь в споре. — И не ты ли, Вальби, твердила, что Блэки всегда должны выглядеть безупречно? — Просто сегодня ты решил восполнить все пробелы за три года в этом замке, — раздражённо фыркнула Вальбурга, направляясь к выходу из гостиной. — Всё остальное время ты ходишь как придётся. Мария, мы наконец-то готовы явить себя миру, — язвительно ухмыльнулась она, заметив когтевранку. — Зануда, — парировал Блэк с такой же ядовитой улыбкой. — Не завидуй, Вальби. Сегодня я затмлю всех, включая тебя. Мария, — кивнул он уже с искренней улыбкой, — идём? — Его взгляд скользнул по собравшейся компании.       Его старшая сестра была облачена в очередное модное платье – то ли из французского бутика, то ли сшитое на заказ. Непременно черного цвета, подчёркивающего её принадлежность к дому Блэков. Алые губы, подарок какой-то итальянской тётушки с материнской стороны, и тушь для ресниц от другой родственницы – кажется, тётя Урсула преподнесла этот великодушный подарок. В набор, если память не изменяла, входили ещё пудра и подводка для глаз.       Александр, его друг, был в костюме явно не первой свежести: чёрные брюки с пиджаком и простая белая рубашка. Но как ему удалось укротить свои не менее буйные, чем у Альфарда, кудри? Непостижимо! Нужно будет во что бы то ни стало выведать у него этот секрет.       Мария Жданова. Рыжие волосы, собранные в тот же небрежный пучок, закреплённый шпильками-нарциссами, бледное лицо и простое коричневое платье. Сшито из практичной, немаркой ткани. Фасон строгий, минималистичный: длинный рукав, круглый вырез горловины, прямое до колен. Единственное украшение – тонкий кожаный ремень. Оно являлось полной противоположностью наряда Вальби. — Вы идите. Я догоню, — улыбнулась Мария, делая шаг к двери гостиной Слизерина. — К чему такие перемены в нашем незыблемом распорядке? — с подозрением приподнял бровь Александр, впиваясь в сестру своими карими глазами. — Это из-за Реддла? — прошипел он по-русски, приближаясь к ней. — Частично, — кивнула Мария, и в ее глазах вспыхнул знакомый ему огонек. — У меня есть идея. Гениальная, между прочим, — с гордым видом приподняла она подбородок. — Не заставляй их ждать. Я подойду позже. Кстати, — обратилась она к Блэкам, — Где Реддл? — Он еще не выходил, — ответила Вальбурга, мысленно перебирая тех, кто уже покинул гостиную. — Сколько можно перед зеркалом красоваться? — раздраженно прошипела Мария, наблюдая, как Кровавый Барон проплывает сквозь стены. — Пока зеркальце не скажет: «Ты прекрасен, спору нет», — передразнил он, закатывая глаза. — Я не оставлю тебя наедине с ним. Мы идем вместе. — Саша, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще, прошептала Мария ему на ухо. — Иди. Я подойду чуть позже… — А иначе что? — с вызовом приподнял он бровь, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Он начнет реализовывать идеи Гитлера, — тщательно подбирая слова, чтобы не нарушить условия собственного договора, выдавила она. — Саша, иди. Прошу… — Ты хотя бы представляешь, что делаешь? — его голос дрогнул от смеси страха и гнева. В ответ она лишь многозначительно подмигнула домовому Мишутке, притаившемуся в тени. — И мы еще обязаны обсудить, что твои шпильки засветились, — кивнул он, сжимая кулаки. — Ты избегаешь этого разговора слишком долго. Ребята, — обернулся он к Альфарду и Вальбурге, — пойдемте. А то и вправду опоздаем.       Последний взгляд, который он бросил на сестру, был полон немого вопроса и тревоги. Но он развернулся и ушел, оставив ее стоять в почти пустой гостиной с тяжелым предчувствием в груди и тайным планом, созревающим в глазах.       Трое представителей Слизерина двинулись к кабинету своего профессора в гнетущем молчании. Даже обычно болтливый Альфард не решался его нарушить. — Что произошло? — наконец резко спросила Вальбурга, останавливаясь и поворачиваясь к Александру. — Я жду ответа. — Я бы и сам не прочь его узнать, — мрачно отозвался Саша, проводя рукой по волосам. — Но, судя по намекам моей сестры, нас ожидает нечто "поистине гениальное". Остается лишь надеяться, что мы переживем эту вечеринку. — Надеюсь, — сухо кивнула Вальбурга. — Я также горю желанием узнать, что это за «Муму». Малфой только о ней и твердит, возводя это «Муму» в ранг мировой политики. — А Гойл, как попугай, ему вторит, — флегматично заметил Альфард. — Ходят слухи, что наш дорогой Том в очередной раз извлек из ниоткуда гениальную идею. — Боже правый... — Саша удивленно уставился на Блэков, а затем его лицо озарилось догадкой. — Я уже начинаю подозревать, кто надоумил его насчет «Муму», — он с трудом сдержал смех, откидывая со лба непослушную прядь. — «Муму» – это рассказ. И теперь мне не терпится узнать, как моя сестра умудрилась направить мысли целой толпы слизеринцев, шепчущихся о собаке из рассказа маггловского писателя, возводя это в ранг мировой политики!       До него наконец дошла вся абсурдность ситуации. Сдержанный смешок перерос в настоящий хохот, который эхом разносился по пустынному коридору. Он смеялся до слез, представляя себе хмурых и важных дружков Реддла, с серьезным видом обсуждающих судьбу литературной собачки как геополитическую доктрину. — Собака? При чём тут она, если речь о политике? — Вальбурга скептически приподняла бровь, переводя взгляд на Альфарда, который всё ещё пытался осмыслить услышанное. — Я бы и сам хотел это понять, — наконец выдохнул Саша, с усилием сдерживая смех и поправляя пиджак. — Но просветить нас сможет только Мария. А теперь продолжим путь? Хотя бы ради того, чтобы узнать, что она сейчас выкинет. И, кстати, почему Минерва с нами не идёт? — Слизнорт не счёл нужным её пригласить, — бросила через плечо Вальбурга, не сбавляя шага. — Он зовёт только тех, у кого есть влияние или выдающиеся способности в зельеварении. Но большинство, конечно, из влиятельных и состоятельных семей. Взять ту же Энслер, — заметив недоумённый взгляд Саши, пояснила она, — Августа Энслер, на год старше Макгонагалл. Её пригласили исключительно потому, что её семья имеет вес в Палате Министров. Даже несмотря на то, что она отвратительно варит зелья, — Вальбурга брезгливо поморщилась, вспомнив, как та ласково называла гриффиндорку «пугалом». — Но тогда почему пригласили меня? — спросил Саша, и ответ тут же ударил его в голову. Реддл. — Насколько Том близок с профессором Слизнортом? — Он его любимчик, — продолжала идти чуть впереди Вальбурга, её голос звучал ровно, но с лёгкой примесью презрения. — Часто советуется с ним и считается его личной гордостью. Мальчик из мира маглов, который за три года не только освоился, но и стал одним из лучших учеников. — А если бы он попросил Слизнорта пригласить кого-то... профессор бы согласился? — Саша ускорил шаг, догоняя волшебницу. — Полагаю, да, — пожала она плечами. — О чём бы Том ни попросил, Слизнорт тут же бросается исполнять. — С чего ты взял, что тебя позвали лишь потому, что Том замолвил за тебя словечко? — с искренним недоумением вклинился Альфард. — Даже если это так, ты приносишь кучу баллов на зельеварении и травологии. Ты же слышал восторги Трэноса, когда ты единственный смог вырастить эту жуть под названием «Кактус инфэронц»! Ты заслуживаешь места в этом клубе, Александр, — уверенно кивнул Альфард, и компания наконец вошла в класс.