Глава 23. Клуб Слизней. Часть 1.

      Заплетая длинные рыжие волосы в тугую косу, Мария смотрела на своё бледное отражение в окне, но мыслями была далеко от башни Когтеврана, от всего Хогвартса. Она парила над полем будущей битвы, что раскинулось в её сознании.       Внутри бушевала гражданская война. С одной стороны – простое, животное желание придушить Реддла собственными руками. С другой – холодный, стратегический расчёт: обвести его вокруг пальца, переиграть в самой его цитадели – в сфере мыслей и планов. Или… быть мудрее? Но что это значит для неё? Убийство? Она не могла – ни физически, ни магически – убить своего будущего супруга, это была аксиома, вшитая в саму ткань их странной связи. Обвести вокруг пальца? Показать, что мир шире и сложнее его убогих, мальчишеских амбиций, грозящих перерасти в нечто чудовищное. Быть мудрее? Как? Мария Жданова не будет стоять в стороне, сложа руки, если он развяжет террор. Она не станет его Екатериной Дашковой при кровавом тиране.       Один выход виделся ясно, как на ладони: растоптать саму идею уничтожения. И, кажется, первые крошечные победы уже были. Его слова сегодня: «Будут работать на заводах». Кошмарно, абсурдно, но… уже не тотальное истребление. Этот мальчишка глуп не в методах убийств, а в своём убогом, ограниченном видении мира «после». Он не думает о том, что будет, когда смолкнет последний крик его мясорубки.       С тяжёлой, гудевшей от мыслей головой Мария плюхнулась на кровать и резко дунула на свечу, погрузив комнату во тьму.       «Почему в этом проклятом замке нет нормальных лампочек?» — внутренне закипела она, с тоской вспоминая родной Колдотворец, где уже давно горел яркий электрический свет и из каждого окна доносились голоса радио. «Да я не могу даже протащить сюда электрификацию, а замахиваюсь на переделку его сознания! Глупость. Но… как иначе? Он вообще способен разглядеть что-то дальше собственного „Я“?»       А с другой стороны... Ей как минимум нужно было втереться к нему в доверие. Завоевать его внимание и начать медленно направлять. Других вариантов просто не оставалось. Как ни крути, это был их первый настоящий диалог, и он уже принес плоды. Уже не тотальное уничтожение, как он планировал изначально. Может, и получится сделать из него человека... Но сколько времени на это уйдет? Мир шагнул вперёд, наука творила чудеса, а он всё тешил своё ущемлённое эго, свои дешёвые амбиции, принимая рабскую покорность за истинную преданность. И с этим гнилым, самовлюблённым мальчишкой её связала судьба? Но если он захочет от нее избавиться? Мария Жданова была лишь советской волшебницей и как он любит выражаться «показываешь свои идеологические психозы». Мальчишка до жути боится смерти, по восковым изображениям которые за эту неделю и не поменялись. Возможно ли на столько вообще бояться смерти? Быть одержимым идеей что тебя не станет? Значит, надо сделать последнее предупреждение – объяснить, что, убей он её, и сам он долго не протянет. Не бывает светлой магии любви без смертельной тени возмездия. Они здесь вообще чему учатся? Только и делают, что читают пыльные фолианты семнадцатого века, пока мир живёт в середине двадцатого! Ладно, если уж он станет министром, то Мария первым делом возьмётся за образование этой отсталой Англии.       И партия… Да, определённо, нужна партия. Следует пояснить, что монархия, которую он, по сути, планирует, или, вернее, анархия единоличной власти, уже неактуальна. Нужно двигаться в ногу со временем. А спор, как известно, рождает истину. Значит, нужны партии – коммунистов, консерваторов и демократов. Если же он упрётся в свою монархию, то хотя бы парламент. Хотя этот самодур на это никогда не согласится. — Коммунистов? — раздался сонный, раздражённый голос Каролины с соседней кровати. — Хватит шипеть, Жданова. Мешаешь спать. — Извиняюсь, — отрезала Мария и резко натянула одеяло до подбородка. — Поганая жи… — но тут же голос Кох оборвался, словно она сама себя укусила за язык, и она шумно перевернулась на другой бок, спиной к Марии.       В темноте воцарилась звенящая тишина. — Что? — медленно, почти механически повернула голову Мария. — Каролина, ты что сейчас сказала? — спросила она шёпотом, в котором дрожала стальная струнка сдержанной ярости. — Отвали, — прошипела Каролина в подушку, но в её голосе слышалась не злость, а паническая трусость.       «Жи… Жидовка?» — пронеслось в голове у Марии ледяной волной. Она хотела сказать это, но испугалась? Она лихорадочно перебирала в уме другие слова на «жи». Жирная? Но с начала войны Мария не то что не поправилась – она высохла. И даже бабушкины пирожки, которыми она кормила ее до войны, не помогали набирать ей вес. Худоба была естественной для нее, как и для мамы, да и, впрочем, как и для бабушки. Но если первая это понимала и не пыталась закормить ее, то вторая действовала. Нет, только одно слово так обрывают, когда хотят оскорбить, но боятся последствий.       Тишина в комнате стала густой и тягучей, как смола. И в этой темноте, под этот беззвучный шёпот ненависти, решение в душе Марии Ждановой закалилось окончательно. Война была объявлена. И по всем фронтам.       Кох знает? О том, что она на четверть еврейка? Но откуда?! Реддл отпадает – как и вся его шайка. Вряд ли он позволил бы кому-то болтать о ее происхождении. Да и ему-то, пожалуй, все равно, а раз их вожак не брезгует «нечистой» кровью, то и остальным, наверное, приходится закрывать на это глаза.       Но откуда же тогда утечка информации? Пусть Реддл с этим и разбирается. Если уж он смог остановить слухи, то сумеет выяснить, откуда Кох что-то узнала.       Отвернувшись от соседки на другой бок, советская волшебница снова погрузилась в тягостные размышления. Что делать дальше? Как одолеть это зло в зародыше, не дать ему прорасти?       А если не получится... Нет, нельзя допустить провала! Раз уж судьба связала ее с ним, она не будет молча наблюдать со стороны, как его бесчеловечные планы воплощаются в жизнь. Если эта встреча – не случайность, значит, в ней заключен ее долг, ее главная миссия.       У нее есть всего два года после победы ее страны... Всего два года, чтобы изменить мировоззрение будущего Темного Лорда! Это звучало как безумие. Даже Ленин готовил революцию долгие годы, и за ним стояли верные соратники. Точнее говоря, ей нужна своя команда! Но не просто группа учеников, а те, кто находится в ближайшем окружении Реддла, те, кто сохранил хоть крупицу самостоятельности мысли и способны влиять на других. Не слепые фанатики вроде Крэбба и Гойла – слишком тупы и преданы лично ему, а не идее. Малфой – определенно нет. О Блэках – Сигнусе и Орионе – нужно разузнать больше, хотя вряд ли они станут с ней разговаривать, особенно после истории с гвоздем в стене и того, что они написали в письме родителям. Вальбурга и Альфард кажутся разумными. Розье? Настоящая роза, выросшая на навозе, – он и слушать ее не станет. Эйвери и Лестрейндж...       Она возьмется за "перевоспитание" слизеринцев. Будет медленно, исподволь перетягивать канат влияния, обнажая самодурство и опасные амбиции Реддла. И тогда он останется без самого главного – без поддержки, без авторитета. Забрать людей Реддла себе... Но он вербовал их шесть лет, а ее они считают полоумной фанатичкой, помешанной на коммунизме.       И вот главный вопрос: какую же партию задумала создать советская волшебница против будущего министра? Кто одержит верх в этой изощренной игре, где на кону стоят умы и души, а ставки – сама война? И кому в финале достанется лишь горькая пустота и груз разбитых надежд?       Среди этого моря сомнений мелькали островки возможностей. Эйвери, Лестрейндж... Возможно, с ними и впрямь был шанс. Но для верности нужно было изучить каждого, понять, что движет ими: страх, честолюбие или тлеющая искра собственной воли.       Сроки неумолимо поджимали. Всего два года. Ничтожный миг для изменения судьбы. Но у Марии Ждановой было одно преимущество, одно оружие, которым в этой элитной школе почти не владел никто. Не грубая сила, не древние заклинания и не родословная.       Смекалка.       У нее можно было отнять дом, семью, друзей, отрезать от Родины. Но то, что веками ковалось в казачьих станицах и суровом Колдовстворец, то, что пульсировало в ее крови – эту житейскую мудрость, хитрость и неистощимую изобретательность – отнять было невозможно. Пока она дышала, ее главное оружие было при ней. И она была намерена использовать его на полную катушку.

***

— Представляете, Слизнорт позвал Георга в свой клуб! — с размахом ворвалась в спальню Виолетта, сияя, как начищенный золотой галеон. — И… он пригласил меня пойти вместе с ним, — прошептала она, заливаясь румянцем и нервно поправляя прядь каштановых волос. — Поздравляю, — мягко улыбнулась Мария, перебирая вещи в чемодане и разглядывая скромную стопку тёплой одежды. — А дресс-код на этом мероприятии есть? — О, нет, каждый может прийти в чём захочет. Но, знаешь, желательно приодеться, — с лёгким смущением ответила Виолетта, опускаясь на свою кровать. — Папа прислал мне новое платье из Парижа. Думаю, надену его. О, и ещё нужно решить, делать причёску или нет… Вдруг Георгу не понравится, и тогда… — А почему бы и нет? — Мария наконец достала своё лучшее, но всё же скромное коричневое платье. — Сделай. Уверена, нашему старосте безразлично, в чём ты будешь. Главное, что ты будешь идти рядом с ним. — Она аккуратно разложила платье на одеяле. — Скажи, у тебя есть утюг? — Что, прости? — Виолетта вырвалась из сладких грёз. — Утюг? — Ну да. Хотела бы погладить платье, — пожала плечами Мария, с любопытством глядя на озадаченную однокурсницу. — То есть… ты не знаешь, что это такое? — Знаю! Моя nourrice рассказывала и даже показывала, как он выглядит. Но ведь можно разгладить складки заклинанием! Давай, я помогу. — Но, внимательно осмотрев наряд Марии, Виолетта встревоженно подняла на неё глаза. — Прости, но… это всё? Ты в нём и пойдёшь? — Александра тоже приглашена в клуб. Надо подготовиться, — криво усмехнулась Мария, прекрасно зная, с кем на самом деле проведёт вечер.       Взмахом палочки Виолетта разгладила платье, и оно стало безупречно ровным, а рукава-фонарики послушно легли в нужную форму. — Ты… прости за прямоту, но ты действительно пойдёшь в этом? — нахмурилась француженка, подбирая слова. — Просто там будут очень влиятельные люди… из Министерства, родители из старейших чистокровных семей, политики… — она запнулась, стараясь быть политкорректной. — И что же? — Мария уже взяла платье и направилась к двери ванной. — Они могут… отнестись скептически к такому выбору, — тихо, с внезапной горячей жалостью, проговорила Виолетта, снова краснея. — На войне не до моды, Виолетта, — спокойно, но твёрдо парировала Мария, останавливаясь в дверном проёме. — Если кому-то не нравится мой гардероб – это их проблемы. Пусть тогда профинансируют меня или, на худой конец, поспособствуют, чтобы мою страну поскорее освободили от немцев. — Дверь ванной захлопнулась с громким, почти хлопковым звуком. — Дрянь, — тихо, но отчетливо прошипела Каролина, сидевшая на своей кровати с учебником по ЗОТИ. — Поганая советчанка.       В воздухе повисло тяжелое молчание, разряженное лишь ядовитым шепотом Кох и беззвучным достоинством, исходившим из-за закрытой двери. — Ну что ты, Каролина, — мягко, утешающим тоном начала Виолетта, открывая дверцы своего гардероба. — Её можно понять... Её страна сейчас не в лучшем положении, и к тому же... — Ты что, жалеешь её, Виолетта? — резко оборвала подругу Каролина, не отрывая взгляда от книги, но её пальцы побелели от того, как сильно она сжимала переплёт. — Напомнить тебе, что твои родители жертвуют средства на армию моей страны? И теперь ты сочувствуешь ей и предлагаешь ей свои наряды? — Но она же не виновата в том, что происходит! — Виолетта нахмурилась, встречая взгляд подруги в зеркале. В её голосе прозвучала не только защита, но и лёгкая растерянность. — Виновата, — отрезала Каролина, и слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. — Но почему? Если ты имеешь в виду только то, что наши страны воюют... Это другое. Лично она мне ничего плохого не сделала. — Она существует, — прошипела Каролина, и на её лице на мгновение мелькнула тень чего-то чужого, заученного, как плохой урок. — Почему ты её защищаешь? — А что плохого в том, что она существует? — Виолетта вытащила из шкафа изящное бежевое платье и приложила его к себе, глядя на отражение, но её мысли были явно далеко от нарядов. — В том, что она принадлежит к неправильной расе, — слова вырвались у Каролины сами собой, резко и отрывисто. Она даже сама будто удивилась им, на мгновение замерев. Это были не её мысли – это был голос отца, его интонации, врезавшиеся в память. — Что? — Виолетта медленно повернулась к подруге, платье бессильно опустилось в её руках. — Она... еврейка? — прошептала она, и в её глазах читался не столько шок, сколько горькое разочарование. — А разве не видно? — с вызовом бросила Каролина, но в её голосе уже слышалась неуверенность, внутренняя борьба. — Не особо, если честно, — тихо ответила Виолетта, качая головой. — Но какая разница? Она хорошая девушка, с ней есть о чём поговорить. Что в этом плохого? — Ты, кажется, забываешь, что твои родители вкладывают деньги в фонд поддержки моей армии, которая борется за... — она запнулась, не в силах договорить.       Что-то внутри неё сопротивлялось, не позволяя до конца произнести чужие, ненавистные слова. Она сглотнула, опустив глаза. — Давай... давай оставим это, — с облегчением вздохнула Виолетта, поймав её нерешительность. Она снова подняла платье, пытаясь вернуть разговору лёгкий тон. — Как думаешь, это... или вот это? — она показала на бежевое платье с рюшами, а затем на элегантное голубое в горошек.       Каролина на секунду задумалась, её взгляд смягчился. — Бежевое, — тихо, но уже без прежней злобы, ответила она и снова уткнулась в книгу, пытаясь заглушить внутренний диссонанс. — Отлично! — Виолетта попыталась улыбнуться, но в глазах читалась легкая тревога. — Осталось выбрать прическу. Как думаешь, распущенные волосы или собранные? Георг как-то обмолвился, что мне идут распущенные... но с собранными мой профиль выглядит изящнее, — защебетала она, подходя к тумбочке с зеркалом и скромной коллекцией косметики. — Ты всё же решила пойти с ним? — Каролина приподняла бровь, не отрываясь от книги. — Насколько я знаю, он маглорождённый, а его мать работает на каком-то захудалом заводе. Твои родители такого не одобрят. — Ну и что? — нахмурилась француженка, сжимая в руках флакон духов. — Он мне нравится, и я хочу пойти с ним сегодня. Он ведь такой... — её голос смягчился, наполняясь тёплой нежностью, — такой добрый, весёлый, отзывчивый, умный и... — И влюблён в тебя по уши, — завершила за ней Мария, выходя из ванной и направляясь к своему чемодану. — Кажется, это очевидно всем, кроме вас двоих. Почему он до сих пор не предложил вам встречаться? — Он... я не знаю, — прошептала Виолетта, опуская зеркало. — Он полностью поглощён обязанностями старосты, да и знакомы мы не так давно... по-настоящему начали общаться только в конце того учебного года. — Тогда намекни ему, что если он не собирается делать шаг, то пусть не хмурит брови, когда к тебе подходят другие парни, — пожала плечами Мария, присаживаясь на край кровати. — Уверена, после этого он всё быстро поймёт.       И, что удивительно, Каролина молча согласилась с советской волшебницей, одобрительно кивнув подруге. — Но это неправильно! Он должен сам дойти до этого, — слабо возразила Виолетта, прижимая платье к груди. — Я не могу его заставлять. — И будешь ждать до седых волос, пока он созреет? — Мария покачала головой, но взгляд её был тёплым. — Если он не дурак – а вряд ли он просто так стал старостой – то всё поймёт. В конце концов, кто, как не мы, женщины, может направлять этих нерешительных мужчин? — Она подмигнула Виолетте, повязывая вокруг талии тонкий пояс. — Не робей, прорвёмся. — Я подумаю, — с лёгким вздохом согласилась Виолетта, и вдруг глаза её загорелись новой идеей. — О, а давай я сделаю тебе причёску! Почему ты всегда заплетаешь один и тот же пучек? Можно же создать что-то невероятное! — Мечтаешь стать парикмахером? — с лёгкой усмешкой спросила Мария. — Мечтаю делать мир красивее! — восторженно вздохнула Виолетта. — В другой раз, хорошо? — Хорошо, но обещай, что в следующий раз ты позволишь мне поэкспериментировать! — Виолетта сделала серьёзное лицо, насколько это позволяли её ангельские черты. — Обещаю, — улыбнулась Мария. — Я пойду прогуляюсь до встречи с Александрой.       Выходя из комнаты, Мария позволила себе лишь одну крамольную мысль: она не намерена ни на йоту потакать самолюбию Реддла. Хотя… когда-нибудь, возможно, она и порадует его. Но точно не сегодня.       Уже направляясь к выходу из гостиной, она услышала за спиной сбивчивый голос: — Мария, подожди минутку! — К ней подошёл Георг, нервно проведя рукой по волосам. Его обычно уверенная осанка куда-то исчезла. — Клянусь, я ещё ничего не натворила, — в шутку подняла руки вверх Мария, но в её глазах мелькнуло лёгкое любопытство. — Знаю. Иначе тебя бы уже не было в живых, — он вздохнул и шагнул ближе, понизив голос до сокровенного шёпота. — Скажи честно… Виолетта согласилась пойти со мной не из жалости? — С чего таким мыслям взяться в голове у нашего блестящего старосты? — искренне удивилась Мария, внимательно изучая его встревоженное лицо. — Просто… До меня её пригласил один наш однокурсник из Гриффиндора. А тут внезапно я… и она выбрала меня. Мне кажется, это подозрительно. — Если она выбрала тебя, то всё и так очевидно, — слегка закатила глаза Мария, но поняла, что её слова не слишком убедили юношу. — И с чего бы ей жалеть тебя? И почему ты вообще спрашиваешь об этом меня? Каролина, кажется, больше подходит для таких тем. — Каролина? — он горько усмехнулся. — Думаю, я ей не особо симпатичен. А насчёт Виолетты… Она такая… — его взгляд смягчился, голос стал тёплым. — Такая красивая, добрая… — он запнулся, и глаза его засияли от одних воспоминаний о ней. — Может, она просто хочет отблагодарить меня за помощь с Трансфигурацией? Ведь она получила «Превосходно» за тот тест… — Слушай сюда, — резко схватила она его за локоть, заставляя встретиться с её пронзительным взглядом. — Либо ты сегодня же предлагаешь ей встречаться, либо я убью вас обоих сама, — она отпустила его руку и многозначительно хмыкнула. — Достаточно ясно? Или нужны дополнительные аргументы? — Вполне, — с лёгким облегчением кивнул Джордж. — То есть… она правда не из жалости?.. — Нет, — прошипела Жданова, снова качая головой. — Ты ей нравишься. Непременно похвали её причёску, — добавила она уже серьёзным, наставляющим тоном. — Обязательно! — тут же, с солдатской готовностью, кивнул Моррисон. — А ты куда? — Погуляю немного. А ты – иди готовься. Не заставляй Виолетту ждать. — Спасибо, — с искренней, сияющей улыбкой бросил он через плечо и почти побежал к лестнице, ведущей в мужскую часть спален факультета Когтевран.       Проклиная все на свете, Мария брела по пустынным коридорам Хогвартса, вновь и вновь прокручивая в голове стратегию "воспитания" Тома Реддла. Но какая, к черту, стратегия может тут быть? Что она вообще может ему предложить, чтобы он перестал клеймить ее убеждения как "идеологический психоз" и "детские мечтания"? Почему он не родился в СССР? Тогда бы он на своей шкуре ощутил, что это не бредни, а нормальный, цивилизованный мир, где есть место и уважению, и взаимовыручке – для любого, будь то маггл, волшебник или любое другое живое существо.       В памяти всплыли его собственные слова, брошенные с вызовом: «Моя кровь не такая уж и грязная». Но что это значит? Неужели в его роду затесался величественный чистокровный предок? Или он – нежеланное дитя какого-нибудь чистокровного волшебника, который с презрением отправил сына в людской мир, обрекая на забвение? И где же тогда его мать? Умерла? Или тоже отвергла его, вычеркнув как позорную страницу своей жизни?       «Не такая уж и грязная» – это насколько? Наполовину? На пять процентов? Что он вообще за существо? И что заставило стаю спесивых, презирающих магглорожденных слизеринцев сначала прислушаться к нему, а потом пойти за ним как привязанные? Да, они уважают его за радикальные идеи и мастерское умение вешать лапшу на уши, но что еще? Если бы она, Мария, стала вещать то же самое, они бы не удостоили ее и взгляда. А за ним бегают, как преданные псы. Уважать его начали где-то на третьем курсе, а до этого его либо не замечали, либо открыто насмехались над ним. То, что он великолепный оратор, отрицать бессмысленно. Парадокс: за красивыми речами, подкрепленными таким же красивым лицом, люди готовы идти хоть на край света.       «Мишутка говорил, что Реддл рыскал по библиотеке в поисках информации обо мне и Сашке, — внезапно осенило ее. — Может, и мне стоит порыться? Хуже уже не будет». С тяжелым вздохом Мария развернулась и направилась в библиотеку, не подозревая, что из глубины темного коридора за ней пристально следил чей-то зоркий взгляд.

***

— Ни черта! Толку от этой библиотеки – ни черта! — с грохотом захлопнула тяжелый фолиант Мария, поднимая облако пыли. Четыре часа. Целых четыре часа она просидела, впиваясь в ветви магических родословных, пока глаза не начали болеть.             Каждый наследник, каждая вымершая ветвь – и все без толку. Лишь одна нить зацепила ее внимание – род, ведущий от самого Салазара Слизерина, превратившийся со временем в семью Гонтов. Замкнутые, погрязшие в бедности и безумии. Последнее громкое упоминание о них датировалось концом XIX века – один из Гонтов в припадке ярости зарубил собственную жену. А затем – крупная статья о том, как Морфин и Морволо Гонты напали: один на магглов, другой – на сотрудников Министерства. Их арестовали. Мысль пронзила ее, острая и отвратительная. Том Марволо Реддл – сын Морфина? Внук Марволо Гонта? Или банальное совпадение имен? Нападение случилось в 1925-м, а он родился в 1926-м. Вполне сходится. Какая-то простушка свела с ним ночь, забеременела, а потом, узнав, что любовника сажают в тюрьму, родила и бросила мальчика в людском приюте – магических приютов в Британии не водилось. Звучало правдоподобно. Арестован летом 1925-го, срок – полгода... Вышел – и что? Узнал о ребенке – и сбежал? Брезгливо отвернулся, если мать оказалась не из его кровного круга?       Но то, что заставило ее содрогнуться по-настоящему, – это свадьбы между ближайшими родственниками. Дяди, женившиеся на племянницах. Братья, делившие ложе с сестрами. Что двигало этими людьми? Возьмите тех же Малфоев – те хоть изредка выбирали француженок, пусть и чистокровных, но не близко кровных родственниц. Даже через чур близко кровных.       Значит, он и правда не посмотрел бы на ту женщину, не будь она Гонт или другой близкой родственницей. Меропа? Родная сестра? Эта семейка была способна и не на такое. Но почему тогда Морфин не забрал сына? Так вот что он имел в виду, говоря, что его кровь «не такая уж грязная»? И почему тогда фамилия – Реддл, а не Гонт? Чьи же здесь на самом деле 'идеологические психозы" – ее или этих вырожденцев?       Если он переспал с родной сестрой, та забеременела, родила ребёнка, и что дальше? Плевать уже на нечистокровную фамилию! Почему Гонты не оставили своего потомка у себя?       Проследив другие роды, Мария не спешила сбрасывать их со счетов. Мало ли какой чистокровный волшебник нагулял на стороне ребенка и бросил его на произвол судьбы.       Полукровка? Чушь. Чистокровные слизеринцы не стали бы пресмыкаться перед полукровкой. Последний полукровка на их факультете, по слухам, был еще в начале этого века. Конечно, не считая Реддла, который не был даже полукровкой.       Про род Реддлов вообще не упоминается в книгах. Значит не магический род, а людской? Поэтому он жил в приюте и считается магглорожденным? Но что же тогда случилось? Или просто дали первую попавшуюся фамилию подкинутому ребенку в детдом как это делали на ее родине если ребенка находили под дверьми.       Или же... Меропа. Мария с силой ткнула пальцем в пожелтевшую страницу. Похоже, единственное разумное создание в этой безумной семейке, родив Реддла-младшего, написала на бумажке фамилию отца. Зачем? В наивной надежде, что у того проснётся совесть и он заберёт ребёнка? Ведь ей, наверняка, не дозволялось даже держать его на руках, не то что растить. Она пошла против многовековых устоев своего рода, сошлась с магглом, родила... И что потом? Подкинула младенца на порог приюта? Но даты её смерти нет ни в одной книге. Её убили? Свела счёты с жизнью? Или психозы от близкородственных браков добили-таки её рассудок? Хотела ли она этого ребёнка вообще? Даже если предположить, что она жива и в здравом уме – что мешало ей вернуть сына, когда он поступил в Хогвартс в одиннадцать? Да хоть в пятнадцать! Никогда не поздно попытаться...       И, ясное дело, род, ведущий от Слизерина, побрезговал приютить Реддла. Вот он и вырос в приюте. Почему всё так сложно? Что она вообще делает – не то что в этой библиотеке, а в этой чёртовой Англии? Может, просто плюнуть на всё и уехать? Пусть даже в тридцать лет она сойдёт с ума и совершит самосуд над самим собой? — Хватит, — сдавленно прошипела Мария, швырнув на полку очередную бесполезную газету за 1926 год. Она оперлась лбом о прохладную древесину, пытаясь заглушить гул в висках. Слишком много мыслей. Слишком много развилок. По законам вероятности нужно выбрать две самые вероятные и двигаться по ним.       «Значит, и подход должен быть иным», — пронеслось в голове холодной и чужой мыслью. Не оспаривать его бред, а использовать. Упирать не на равенство, а на его маниакальное стремление к величию. Не говорить «все люди братья», а сказать: «Ты – наследник великого рода. Ты рождён, чтобы повелевать. Но великий правитель не уничтожает свой народ – он ведёт его к новой силе. Даже магглы могут быть инструментом, а не мусором».       Это была бы страшная, дьявольская игра на его поле. Но другой стратегии не оставалось. Она должна была не сломать Тома Реддла, а перенаправить. Превратить его разрушительную ярость во что-то... продуктивное. Или, на худой конец, контролируемое.       Но это означало... отступить от своих принципов. Отречься от них. Навсегда. Это было равно предательству. Нет, хуже – плевком в сторону своей Родины, давшей ей жизнь, семью, образование, веру. Кубань – её дом, Урал – где находились самые тёплые школьные воспоминания, лица товарищей, знамя над Колдотворцем... Всё это пришлось бы спрятать, предать забвению, начать говорить на языке этого мальчишки-тирана. — Ну уж нет, — прошептала она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Сначала — перевоспитать. А уж эти гнилые мысли оставить на самый крайний случай.       Она, Мария Жданова, не имела права отступать от своих принципов из-за какого-то мальчишки, пусть и самого опасного на свете. Мысль о том, чтобы надеть маску покорности, вызывала у нее тошноту. И что же будет, когда она даст ему эту видимость? Он будет насмехаться, тыкать в нее тем, что она "предала идеалы своей страны", упиваться своей мнимой победой? От одной этой картины кровь закипала в жилах.       Но что, если сыграть не по его правилам? Не в его больные игры о крови и превосходстве, а в свою? Простую, человеческую, где ценятся не родословные, а смекалка и умение предугадать ход противника.       Мысль пронзила ее, острая и ясная, как удар стали. Карты. Обычный «дурак». Та самая игра, в которую она играла долгими вечерами в Колдотворце с другими студентами. Азартная, живая, полная неожиданных тактических ходов. Там не было места для тираний – только для расчета, блефа и, иногда, удачи. Жесткая, почти дерзкая улыбка тронула ее губы. Да. Это оно. — Что ж, — тихо сказала она пустой библиотеке, поднимая голову. В ее глазах, еще недавно полных отчаяния, теперь плясали опасные искры. — Похоже, пришло время играть по-крупному. Не в твои игры, Реддл, а в мои. Научим-ка мы тебя играть не в повелителя мира, а, предположим, в «дурака». Очень подходящее название.       Она резко встала, сметая с колен невидимую пыль сомнений. Путь был выбран. Она не отступит. Она обойдет. И для начала ей нужна была колода карт.

***

      Проводив взглядом брата и обоих Блэков, Мария задержала взгляд на старом домовом эльфе. В его больших глазах-фонарях она прочла безмолвное понимание.       "Жди, — приказал её взгляд. — Как только мы уйдём — действуй".       Прислонившись спиной к прохладной каменной стене, Мария снова погрузилась в водоворот мыслей, начатый ещё в библиотеке. Как выведать хоть крупицу информации о жизни Тома Реддла до Хогвартса? Как он пришёл к убеждению, что он не магглорождённый? Спросить напрямую было равносильно самоубийству. Расспросить его друзей?       «Конечно, они с радостью всё расскажут, — ядовито усмехнулась она про себя. — Особенно мне – когтевранке-коммунистке, которая живёт здесь всего полтора месяца».       Но тут её осенило. Мысль была столь простой и гениальной. А что, если…       Внезапно дверь в гостиную Слизерина бесшумно отворилась, и в коридоре возникли двое: Том Реддл и его тень – Рейналф Лестрейндж.       И в этот миг вся её логика, все расчёты и планы разбились о простую, непреложную истину: Том Реддл был чертовски красив. Это была не просто привлекательность — это была опасная, почти неестественная гармония черт. Иссиня-чёрные волосы, идеально уложенные, несмотря на ветер в коридорах. Тёмные глаза, способные быть ледяными, но сейчас отбрасывающие насмешливый, живой блеск. Чётко очерченные скулы, прямой нос, губы, изогнутые в лёгкой, всезнающей улыбке. В нём была та роковая, магнетическая красота. И стоит отметить: дорогая мантия на нём определённо дополняла его красоту. — Сколько можно тебя ждать? — с раздражением бросила Мария, оценивающе окидывая его взглядом с ног до головы. — Приемлемо. Пошли уже. — Жданова, стой, — его голос прозвучал резко, словно удар хлыста, заставив ее замереть на месте. — Ты правда думаешь, я позволю, чтобы рядом со мной находилось... это? — Он изящным жестом указал на ее простое коричневое платье, а затем на свою безупречную мантию. — А что с ним, по-твоему, не так? — уперлась руками в боки Мария, глаза ее сверкали дерзким вызовом. — Думаешь, я позволю, чтобы рядом со мной стояло это? — ехидно передразнила она его интонацию и жест. — Будь проще, Реддл. — Рейналф, — Том обернулся к другу, стоявшему поодаль с маской легкой брезгливости на лице. — Ты сможешь исправить это... убожество? — Думаю, да, — кивнул Лестрейндж и уверенно направился к Марии. — Стоять! — прошипела она, отступая. — Что исправлять?! Я кому сказала – не подходить!       Но было поздно. Легким взмахом палочки Рейналф преобразил простое платье в элегантное вечернее одеяние темно-зеленого цвета с жестким корсетом, который мгновенно сдавил ее грудную клетку. — Монголо-татарское иго не так издевалось, как вы! — вырвалось у нее, пока она заводила руки за спину, тщетно пытаясь ослабить шнуровку. Дыхание стало прерывистым. — Ослабь, я задыхаюсь! — Теперь можно идти, — с самодовольным видом заключил Реддл, но тут же заметил, как краска действительно спадает с ее лица. Раздраженно сжав губы, он шагнул вперед. — Повернись.       Мария, борясь с паникой и унижением, медленно повернулась. Его пальцы, холодные и умелые, коснулись ее спины через ткань. Он не спеша начал ослаблять шнуровку, его движения были точными и контролируемыми. Каждый дюйм освобождаемого пространства давался ей с облегчением и новым приступом ярости. Но, назло этой рыжей ведьме, схватившейся за стену, он вдруг резко дернул шнурок, затянув его снова. — Лучше? — его шепот прозвучал у самого ее уха, когда он закончил. Его руки не убирал, лежа на ее талии поверх шелка, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения. — Хватит утягивать! — прошипела Мария, впиваясь пальцами в каменную стену, в то время как ее другая рука бессильно обхватила сдавленную талию. — Я сам решаю, Жданова, когда достаточно, — парировал Том. Его пальцы с жестокой методичностью затягивали шнуровку ещё туже, чем требовалось. Шёлк с противным шелестом сжимал её тело, их дыхание смешалось в напряжённом пространстве между ними: её – прерывистое и яростное, его – ровное и полное власти. В этой мучительной близости была странная, извращённая интимность, будто в самой борьбе за контроль над её дыханием и телом проступала та самая опасная страсть, что всегда висела между ними невысказанной угрозой и обещанием. — Выродок! — вырвалось у неё, и она со всей силы вонзила каблук в его ступню. — Говорила же – не утягивай! Кажется, я умираю... — её голос сорвался на прерывистый, но театральный шёпот, когда корсет впился в рёбра. — Жданова, от ношения корсетов ещё никто не умирал, — холодно отрезал он, будто фиксировал результаты эксперимента. Его взгляд скользил по её обнажённой спине, выискивая малейшие признаки слабости. Он видел, как под бледной кожей проступали тонкие синие прожилки, как напрягались мышцы при каждом её затруднённом вдохе. Эта насильственная уязвимость завораживала. — Значит, я буду первой! — с вызовом бросила она, пытаясь отдышаться. — Долго ты ещё будешь это делать? Уже чувствую, как ломаются рёбра! — Хватит преувеличивать! — резко затянул он последний узел, и она ахнула, её тело выгнулось от внезапной боли. — Это я ещё преуменьшаю, идиот! Ослабь, наконец!       Его пальцы замерли на шнуровке. Он наблюдал, как её кожа покрывается мурашками. В этом моменте была странная, извращённая интимность — он, контролирующий её, она вынужденная терпеть его прикосновения, чтобы просто дышать. Страсть здесь была не романтической, а грубой, физической, основанной на борьбе за доминирование. Его ровное дыхание смешивалось с её прерывистыми, свистящими вдохами. Он видел каждую родинку, каждую тень между лопатками, и это знание, эта власть над её комфортом и болью, была для него слаще любой ласки.       Наконец, с едва заметной, почти неохотной уступкой, он ослабил шнуровку ровно настолько, чтобы она могла дышать, но не настолько, чтобы она забыла, кто держит эти верёвки. — Теперь, — его голос прозвучал у неё за ухом, низкий и властный, — можешь перестать разыгрывать спектакль. Ты идёшь со мной. И постарайся не опозорить меня. — Не прикасайся ко мне, — выдохнула она, но не отстранилась, застыв в плену противоречивых чувств – гнева, благодарности за глоток воздуха и острого, невыносимого осознания его близости. — Слишком поздно, — так же тихо парировал он, и его пальцы слегка сжали её талию, прежде чем он наконец отпустил её. — Теперь ты выглядишь... достойно. Не порти впечатления.       В его взгляде читалось не просто удовлетворение, а нечто более тёмное – удовольствие от тотального контроля над её телом и дыханием. А в её ответном взгляде, полном ненависти, плескалась та же опасная страсть, что и в их идеологических спорах – непримиримое, но неразрывное противостояние.       Стоило Реддлу отойти, как Мария с ужасом осознала, насколько оголена ее шея. Вырез платья был неприлично глубоким, обнажая не только ключицы, но и ту самую ложбинку, которую приличные девушки обязаны скрывать. Она инстинктивно прикрылась рукой, чувствуя, как жар стыда и ярости разливается по телу. — Я в этом, — с отвращением указала она на свой новый облик, — никуда не пойду! Лучше уж голой, чем в этом пасквиле! Сделай так, чтобы оно прикрывало всё до шеи! Чтобы ты знал: показывать ключицы в приличном обществе – дурной тон! — Откуда ты, вообще, знаешь, что в нашем обществе принято, Жданова? — язвительно ухмыльнулся Рейналф, с насмешливым интересом оглядывая коммунистку. — А вы не заметили, что Когтевран стал получать меньше баллов? — с вызовом выпалила Мария, прикрывая рукой открытый вырез. — Я теперь усердно посещаю уроки Спикл! — Как я уже сказал, можешь не идти, — равнодушно отмахнулся Том. — В таком случае жизнь того мальчика оборвется, и... — Том! — сдавленно проговорил Лестрейндж. — Она... кажется, собирается... — Что? — медленно, почти механически повернулся Реддл и замер. Мария и вправду приподняла юбку, и ее пальцы потянулись к чулку. — Какой цирк ты устраиваешь?! — Я сказала: или делаешь это платье закрытым, или я пойду как есть! — заявила она, снимая один чулок и принимаясь за второй, вызывающе приподнимая подол.       И Том с острым, почти клиническим интересом наблюдал, задаваясь вопросом: насколько далеко готова зайти эта безумная фанатичка?       А затем она перешла все границы. Снятые чулки она швырнула прямо в него. Которые он поймал на лету. — Я же обещала тебе когда-то подарить чулки? — с притворной невинностью похлопала она ресницами. — Исполняю обещание. Лестрейндж, — повелительно обратилась она к ошеломленному волшебнику, — или развяжи этот корсет, или убери его совсем.       Воздух накалился до предела. Том поймал летящий шелк, и его пальцы сжали ткань с такой силой, что, казалось, она вот-вот разорвется. Его взгляд, горящий смесью ярости и невольного восхищения ее наглостью, впился в Марию. В этом безумном противостоянии не было ни капли стыда – только голая, опасная воля, сталкивающаяся с такой же непримиримой силой. — Рейналф, — прозвучал на удивление ровный голос Тома, не отрывавшего от нее взгляда. — Исправь вырез. Сейчас же.       Лестрейндж, не скрывая ухмылки, выполнил приказ. Ткань поползла вверх, закрывая ее шею и ключицы. — Довольна? — прошипел Том, все еще держа ее чулки. — Невероятно, — вторила ему Мария, делая шаг вперед. — Теперь ты идешь со мной. И если ты посмеешь снять хотя бы...       Их взгляды скрестились в очередном безмолвном поединке. Страсть в этой схватке была гуще, чем когда-либо, – коктейль из ненависти, вызова и тёмного, необъяснимого влечения, которое витало между ними, как электрический разряд. — Том, мы готовы, — из гостиной вышел Малфой в сопровождении Эйвери. Его взгляд скользнул по Марии и замер. — Жданова... тебе не холодно? — с притворной заботой, но с горящими от любопытства глазами, он показал на её босые ноги. — Всё прекрасно, Альберт, если я не ошибаюсь? — язвительно подчеркнув его имя, она приподняла бровь, изучая, как оба слизеринца стараются отвести взгляд. — Ах, что до моих ног... — её губы растянулись в дерзкой ухмылке, и она кивнула на чулки, всё ещё зажатые в руке Тома. — Могу лишь сказать, что вашему будущему министру магии явно не грозит цистит или обморожение.       Воздух снова наэлектризовался. Том не шевелился, но его пальцы сжали шелк так, что суставы побелели. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки от ее наглости. — А почему он – Альберт, а я для тебя просто Лестрейндж? — с напускной обидой попытался разрядить обстановку Рейналф, видя, как лицо его друга застывает в маске ледяной ярости.       Но Том уже сделал шаг вперед, перекрывая собой все остальное. Его движение было плавным и беззвучным, но от него веяло такой угрозой, что Малфой и Эйвери инстинктивно отступили. — Хватит, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что слово повисло в воздухе приказом. Он не сводил с Марии горящего взгляда, полного обещания расплаты. — Ты идешь. Сейчас. И если ты посмеешь открыть рот без моего разрешения, Дэвид проведет ночь в лазарете. Понятно?       Он не ждал ответа. Его рука с чулками опустилась, и он резко развернулся, его мантия взметнулась, задевая ее обнаженную ногу. Это было едва заметное прикосновение, но оно обожгло ее кожу, как раскаленное железо. Мария сглотнула, чувствуя, как смесь ярости, страха и какого-то темного, запретного возбуждения сжимает ей горло. Эта игра становилась все опаснее, и ставки в ней росли с каждой секундой.       Идя впереди своей свиты и Марии, Том ловил на губах привкус странной, горькой победы. Его мысли вновь и вновь возвращались к тому моменту, когда Жданова, прижатая к стене, выгнулась в его руках, как натянутая тетива. Этот образ преследовал его, вызывая непривычное тепло в крови.       Эта бешеная коммунистка, эта фанатичка с её смешной верой в светлое будущее впервые полностью зависела от него. От его милости, от движения его пальцев, решавших, сможет ли она сделать следующий вдох. И в этом миге абсолютной власти над её комфортом и болью заключалась порочная, опьяняющая гармония.       «Если уж судьба навязала мне её общество, то я позабочусь, чтобы этот союз приносил хоть какое-то эстетическое удовольствие». Вспомнил он свои рассуждения. Мысль о том, чтобы и впредь подвергать её наряды таким «коррективам», вызывала у него почти творческий интерес: превращать её убогое упрямство в изящную покорность силой своего вкуса.       А эти чулки... Его пальцы непроизвольно сомкнулись в кармане, ощущая под тканью мантии дешевой плёнку. Он не знал, что будет с ними делать. Не отдаст – это точно. Пусть полежат в его тумбочке, среди других ценных трофеев: её дерзких исписанных пергаментов, по одному слову, и его крестража. Странное соседство: символ её бунта и сосуд его бессмертия. И то, и другое было частью той силы, что незримо связывала их всё крепче, сплетая ненависть, вызов и тёмное, не признаваемое вслух влечение в один тугой узел. — В карты играешь? — раздался вдруг чёткий голос Марии позади, но Том, не оборачиваясь, продолжил путь к кабинету Слизнорта. — В покер, — отрезал Альберт, не поворачивая головы, но в его глазах вспыхнул знакомый азарт. —Дурная игра, — парировала Мария, подстраивая шаг. — Во что ещё умеешь? — А почему это покер —дурная игра? — вступил в разговор Рейналф, шедший по другую сторону. — А что в ней хорошего? Играть могут лишь те, у кого есть деньги, причём немалые. Зависимость, жажда отыграться... А что делать пролетариату? Или старикам во дворах? Конечно, есть домино и шахматы, но иногда хочется азарта без риска для последних копеек. А школьники, которым нет доступа к местам, где играют в покер, или нет денег, чтобы сыграть? Да и дома, созданные для таких игр, – часто нелегальный бизнес. Мы же недавно говорили о чёрной экономике. — И что же ты предлагаешь, Жданова? — надменно приблизился Малфой, и его тень нависла над ней. — Есть одна карточная игра в моей стране, которая называется... — Заткнись, — резко остановившись перед кабинетом, прошипел Том. — Даже в такой мелочи, как азартные игры, ты демонстрируешь свои идеологические психозы. Назло тебе, когда-нибудь я открою при Министерстве покер-клуб, Жданова. — Он медленно развернулся к ней, и в его взгляде плясали опасные огоньки. — Вы, — кивнул он своим спутникам, — займите нам места. Мы подойдём позже.       Трое слизеринцев синхронно кивнули, и Рейнальд на прощание задорно подмигнул Марии, давая понять, что разговор об играх ещё не окончен. — Жданова, какие же примитивные методы ты используешь, — усмехнулся Том, когда дверь закрылась. Одним плавным движением он схватил её за запястье и притянул к себе так близко, что она почувствовала тепло его тела. — И как же называется эта игра? — Дурак, — выдохнула Мария, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. — Хватит меня трогать, Реддл! Я тебе уже говорила! — шипела она, но её сопротивление ослабевало, превращаясь в странное напряжение, витавшее между ними. — Дурак? — Том отклонил голову, его тёмные глаза сузились. — То есть из всех возможных слов ты выбрала самое примитивное оскорбление? «Дурак»? — Что? — Мария застыла, глядя на него, а потом её губы дрогнули. — Реддл... это игра. Она называется «Дурак». И не я придумала название, чтобы тебе стало легче. Ты что, подумал, что я назвала тебя дураком?       Воцарилась тишина, напряжённая и густая. И Мария не выдержала. Видеть его надменное, собранное лицо в такой момент было невыносимо. Тихий, срывающийся смех вырвался из её груди. «Реддл, идиот с манией величия», — пронеслось у неё в голове. — Ты что, все мои слова принимаешь на свой счёт? — проговорила она, всё ещё смеясь.       Но Том Реддл лишь молча наблюдал за ней. Он не издавал ни единого звука, и эта тишина была красноречивее любых слов. Его тёмные глаза, казалось, видели не только её, но и все тайные мысли, что метались в её голове. — Мы обсудим это позже, Жданова, — наконец произнёс он, медленно убирая руку с её запястья. Палец скользнул по коже, оставляя после себя мурашки. — Шевельнёшься – и от этого мальчишки не останется и следа. Доходчиво? — Вполне, — кивнула Мария, пытаясь скрыть дрожь в голосе.       Она глубоко вздохнула, насколько позволял проклятый корсет под зелёным платьем. Надо отдать должное – платье было прекрасным. Даже шикарным, особенно по сравнению с её простеньким коричневым платьицем, что сшила соседка тётя Зоя, жившая через три дома от бабушки. Та, бывшая портниха, умело подогнала его по фигуре и заверила, что наряд будет меняться вместе с ней. И действительно – Мария взрослела, уходила угловатость, проявлялись изгибы талии и бёдер, и платье волшебным образом следовало за её меняющейся фигурой. Чудеса мастерства, доставшиеся ей от старой Российской Империи, иначе и не назовёшь.       А это платье... От него веяло чужой роскошью, жизнью, полной богатства и условностей. Каждый шов, каждая пуговица кричали о статусе. Да, трансфигурированное, оно кололо нежную кожу, а рукава слегка почесывались. Насыщенное зелёное полотно ниспадало до середины икр, прямое, с этим душащим корсетом. Исчезли милые рукава-фонарики, уступив место строгим прямым линиям. А шея... шея была закрыта полностью. — Послушай, — Мария внезапно схватила Тома за рукав мантии, заставив его остановиться. — Трансфигурация не вечна. Во сколько моё платье перестанет быть прекрасной каретой и снова станет тыквой?       Том резко выдернул рукав из её пальцев. Его лицо выражало холодное превосходство. — Я всё проконтролирую, Жданова, — отрезал он, и в его глазах вспыхнула сталь. — Я не позволю, чтобы ты опозорила меня сегодня. — Ну и хорошо, — внезапно улыбнулась она, и в её зелёных глазах вспыхнул дерзкий вызов. Прежде чем он успел что-либо сказать, она ловко обошла его и, откинув голову, распахнула дверь в кабинет профессора Слизнорта, словно бросая ему перчатку.

***

      Дверь распахнулась, и Марию окутала волна тёплого воздуха, пахнущего дорогими духами, жареными канапе и сладким ликёром. Кабинет профессора Слизнорта преобразился до неузнаваемости. Книжные шкафы были отодвинуты, а в центре, на столе, покрытом бархатной скатертью, стояла хрустальная ваза с живыми орхидеями, которые лениво меняли цвет с перламутрового на золотой. В воздухе витал смех — громкий, уверенный, принадлежащий людям, привыкшим к вниманию.       Их вошло двое, но взоры присутствующих, словно по незримой команде, устремились на Тома Реддла. Он вошёл с холодной, почти королевской грацией, принимая это как должное. Мария же на мгновение застыла на пороге, чувствуя себя незваным гостем на чужом пиру.       «Вот они, — пронеслось у неё в голове, — высшая знать магического общества». Чиновники из Министерства в безупречных мантиях с едва заметными, но значимыми орденами на груди. Их жёны – изящные создания в шелках и жемчугах, чьи улыбки были отточены годами светских раутов. И бывшие ученики Слизнорта – уверенные в себе молодые волшебники с самодовольными взглядами, уже занявшие тёплые местечки в различных департаментах.       Профессор Слизнорт, сияющий, как одна из его орхидей, уже плыл к ним навстречу, широко раскинув руки. — Том, мой мальчик! — его голос прозвучал густым и сладким, как мёд. — И… мисс Жданова! Какая честь видеть вас обоих на моей скромной вечеринке!       Его взгляд оценивающе скользнул по Марии, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не страх, а скорее яростное желание не ударить в грязь лицом. — Профессор, — Том кивнул с почтительной улыбкой, которая ни на йоту не тронула его глаз. Он лёгким движением руки подтолкнул Марию вперёд, будто представляя редкий экспонат. — Мария была так очарована, услышав о ваших знаменитых собраниях… — Да, Александр жаждал субботы, лишь бы попасть на это мероприятие, — улыбаясь, высказалась Мария, обрывая Тома. — Все уши прожужжал этим событием вместе с Вальбургой и Альфардом. Теперь я понимаю восхищение Блэков. — О, я не сомневаюсь! — Слизнорт подал Марии свою пухлую руку, и она, следуя инстинкту, пожала её. — Любая девушка со вкусом оценит нашу маленькую… ассамблею. А вы, дорогая, должны попробовать ананасовый ликёр – прямо с моей родины! Исключительный букет! — Профессор, вы не видели Александра? — вежливо, но с лёгкой нотой беспокойства спросила Мария, стараясь не терять достоинства. — Мы договорились встретиться именно в вашем кабинете.       Слизнорт что-то крикнул через плечо, и один из его бывших учеников, ловкий молодой человек с уверенным видом, увлёк его вглубь комнаты, к новым гостям, подходившим к столу. Их диалог был прерван. — Что дальше-то? — обернулась Мария к Тому, но он в этот момент улыбался кому-то в толпе, кивая с лёгкой, почти дружеской фамильярностью. — Сейчас мы сядем за стол, — тихо, но чётко произнёс он, не глядя на неё, будто делясь великой тайной. — Примерно час все будут обсуждать новости из Министерства и новых приглашённых, коих всего двое – Моррисон и твой братец. Позже – танцы, светские беседы и завязывание полезных связей, Жданова. — Негусто, — хмыкнула Мария, делая шаг в сторону. — Ну, я пошла. Увидимся на танцах.       Один шаг – и сильная рука обвила её талию, грубо притянув обратно. Она вскрикнула от неожиданности, почувствовав, как его дыхание обожгло кожу у её уха и шеи. — О, кажется, я недостаточно ясно выразился, Мария, — прошептал он низким, опасным голосом, который проникал прямо в кости. — Если я сказал, что ты идёшь со мной на вечеринку, это значит, ты высидишь её полностью. От начала и до конца. Рядом со мной. И общаться ты будешь с кем-либо, только когда я дам на это разрешение. Или... — его пальцы впились в её талию сквозь ткань платья и корсет, — этот корсет станет ещё туже. Намного туже.       Он выпрямился с почти военной выправкой, его лицо снова стало маской холодной учтивости, но в глазах плясали тёмные огоньки торжества. — Урок усвоен? — Весьма доходчиво, — прошипела Мария, чувствуя, как жар от его прикосновения растекается по всему телу. Она резко развернулась к нему лицом, её зелёные глаза горели яростью и вызовом. — И когда же я смогу пообщаться хоть с кем-то? — Можешь поговорить с Рейналфом, – он сделал лёгкий жест в сторону Лестрэнджа, который с интересом наблюдал за ними. — Он будет слева от тебя. Или с Альбертом – он справа. И, разумеется, с другими чистокровными волшебниками, что почтили нас своим присутствием. Вперёд, дорогая, к столу, — он криво ухмыльнулся, и его рука, лежавшая на её талии, мягко, но неумолимо подтолкнула её вперёд, к сияющему столу и ожидающим их змеям.       Каждый её шаг отдавался в висках. Она шла, чувствуя на себе его взгляд, как клеймо. Он окружил её, ограничил, поставил на место, но в её душе лишь разгоралось пламя. Эта вечеринка стала полем боя, и она не собиралась сдаваться без боя. — Друзья, я вижу, все в сборе! — довольно провозгласил Слизнорт, и его голос перекрыл гул толпы. — Прошу, присаживайтесь! Сегодня первая в этом году встреча клуба Слизней! О, мистер Блэк, как я рад, что вы почтили наше скромное мероприятие… Леди Нотт, великолепное платье! А ваш сын, должен сказать, совершил исключительно…       «Бред сивой кобылы», — ядовито прошипела про себя Мария, вставая на цыпочки в тщетной попытке найти в толпе брата. Где его носит? Он же ходячая пунктуальность! Она-то прекрасно знала по рассказам Сашки, что этот самый Нотт-младший сварил какую-то зловонную гадость, из-за которой коридоры подземелий провоняли на следующие сутки. Но Слизнорт ловко обходил острые углы, возводя неудачливого наследника в ранг гения.             Отвратительное лицемерие.       Внезапно, словно из-под земли, возник Лестрейндж. Он коротко кивнул, указывая ей на одно из самых почётных мест за столом – туда, где восседала высшая знать с каменными, чопорными лицами. И… чудо! Сашка нашёлся.       Он стоял с ровной спиной, его лицо было серьёзно. Рядом с ним вертелся Альфард Блэк, с виду уже готовый ляпнуть какую-нибудь глупость. Но взгляд старшей сестры и высокий мужчина, нависший над ними словно грозовая туча, остановили его. Незнакомец был вылитая Вальбурга Блэк – та же отточенная мимика, безупречная мантия, безукоризненная причёска. Но его взгляд… Было невозможно понять, что скрывалось в этих глазах: ледяное равнодушие, презрение или безжизненная пустота. А может, всё вместе. Казалось, в этом мужчине не осталось ничего живого, хотя ему вряд ли было даже сорока.       Альфард тут же вытянулся в струнку, его лицо мгновенно стало таким же невыразительным, как у незнакомца. Он что-то сказал, коротко кивнув, но это ни капли не смягчило ледяную маску.             Вальбурга, вторя брату, что-то быстро и почтительно объясняла, видимо, отцу. И лишь после её слов его лицо на миг смягчилось.       Затем его взгляд, холодный и оценивающий, упал на Сашу. Её брат, не теряя достоинства, поздоровался и представился. Но мужчина… он даже не кивнул в ответ. Он просто развернулся и ушёл. Словно её Сашка – не ребёнок, не достоин находиться здесь, словно он вообще не заслуживает права считаться человеком в его глазах.       «Тоже мне, высшая знать, — закипела она от ярости, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Да мой Сашка… Он слишком хорош, чтобы такая зазнавшаяся тупица даже дышала с ним одним воздухом!» — Жданова, иди, — Лестрейндж слегка подтолкнул её к столу. — Альберт уже занял своё место. И… просто сделай, что надо. Посиди, послушай и уйдёшь спокойно. — С чего ты взял, что я не буду спокойна сегодня? — медленно, с трудом отрывая взгляд от спины брата, перевела она на него горящие от гнева глаза. — У тебя такой взгляд, будто ты отца Блэков сейчас прибьёшь голыми руками посреди кабинета, — усмехнулся он, хватая с ближайшего подноса бокал шампанского и протягивая его ей. — Для храбрости. Или для смирения.       Мария медленно перевела взгляд с бокала на лицо Лестрэнджа. Хрусталь искрился в свете люстр, словно насмехаясь над ней. — То есть, пока кто-то голодает, вы пьёте? — её шёпот был едва слышен, но в нём звенела сталь. Он прозвучал на фоне внезапно нахлынувшей памяти — трескучего голоса из радиоприёмника, доносившего вести прямиком из блокадного Ленинграда.       В ушах зазвучал тот самый голос – голос победы, голос страны, низкий и неумолимый баритон Юрия Левитана. Он сообщал не только о боях, а о другом фронте – о голоде, смерти, разрухе, об эвакуации на пароходах, которые фашисты бомбили с воздуха. Но даже тогда город стоял насмерть. «Умереть, но не сдать» — таков был приказ генерального секретаря ЦК Магической Коммунистической партии Василия Крылова, оставшегося вместе со своим народом в аду.       Эти воспоминания нависли тяжёлым, ледяным саваном между ней и сияющим залом. Лестрейндж лишь покачал головой, и в его глазах читалась не злоба, а нечто худшее – усталая покорность судьбе. — Жданова, — его голос прозвучал почти с сожалением. — Может, завтра нас всех и не станет. Люди голодали, голодают и будут голодать, даже при твоей святой вере в коммунизм и всеобщее равенство. Мир устроен так: кто-то будет богат, а кто-то – беден. Это естественный порядок вещей. Просто выпей. И, умоляю, не начинай ни с кем своих проповедей о равенстве сегодня.       Он протянул бокал ближе, и этот жест был страшнее любой угрозы. Это была попытка заставить её принять их правила, смириться с их безразличием. Принять, что пока один мир утопает в шампанском, другой – в крови и голоде. — Не сейчас, — тихо, но твёрдо ответила Мария, покачав головой, и направилась к указанному месту, чувствуя, как десятки глаз впиваются в её спину.       Пока она шла, какая-то женщина, украшенная бриллиантами, бросила пренебрежительный взгляд на её волосы и пробормотала что-то насчёт «безвкусицы». А если кто-то догадается, что она еврейка? Как догадалась Каролина Кох, едва не сорвавшись на то самое грязное слово, что так и застряло у неё в горле. Но неужели её прямо из кабинета Слизнорта повезут в Германию? Вроде бы нет... И всё же ледяной страх сжал её сердце.       Она поймала взгляд Саши, который едва заметно махнул рукой, указывая на свободное место рядом с собой. Мария лишь едва заметно мотнула головой: «Нет». Брат тут же всё понял – особенно когда Том Реддл бесшумно возник у неё за спиной, его тень накрыла её, и по спине пробежали мурашки.       Машинально потянувшись к стулу, она тут же ощутила, как кто-то опередил её. Стул плавно отодвинулся. Реддл стоял рядом и ухмылялся, его глаза сверкали смесью насмешки и чего-то более тёмного, более личного. — Мария, присаживайся, — проурчал он низким голосом, нарочито невинно улыбаясь и изображая смущение, которое никого не могло обмануть. — Благодарю, — холодно кивнула она, занимая своё место, стараясь не выдать внутренней дрожи. — Как жаль, что на твоей Родине не учат банальному этикету, — продолжил он, его голос был сладок, как яд. — Ухаживать за дамой – моя прямая обязанность. Не дело, чтобы она сама отодвигала стул, чтобы присесть.       Реддл глумился. Проверял, сможет ли она сдержаться сейчас или нет. Молча проглотив его слова, Мария с горечью подумала, что лучше бы она выпила не бокал шампанского, а стопку водки – без закуски, просто чтобы пережить это унижение.       Но вдруг его пальцы коснулись её шеи сзади, едва заметно погладив участок кожи. Крайне лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу разлилось предательское тепло. Похвала? Серьёзно? Или очередная форма контроля, игра, в которой она была пешкой? — Альберт, — не отрывая взгляд от пустой тарелки, обратилась Мария к сидящему справа волшебнику, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Здесь есть водка? — Водка? — Том медленно провёл пальцами по её шее, и в его прикосновении читались одновременно и любопытство, и вызов. — Неужели ты способна пить что-то настолько… прямое? — А кто виноват, что ты, Реддл, — она резко мотнула головой, пытаясь сбросить его пальцы, — изнеженная интеллигенция? Хватит трогать мою шею. — Всё, что угодно, Мария, — он убрал руку, но его ухмылка говорила, что это ненадолго. — Но помни: это самое безобидное, что может с тобой случиться сегодня. — И тут же, будто переключая передачу, он обратился к проходящему мимо чиновнику: — Мистер Лоранс, добрый вечер! Как поживает отдел магических катастроф?       Пока Том отвлекался, Рейналф ловко пододвинулся к Марии слева. — Водки нет, Жданова, — он хихикнул, понизив голос. — Но есть кое-что получше. — Он отодвинул полу мантии, и в глубине кармана блеснула тёмная стеклянная бутылка. — Чистейший огненный виски. Выдержанный. Довольно крепкий. — И где ты умудрился его раздобыть? — бровь Альберта поползла вверх. — Связи, Альберт, связи, — самодовольно ответил Лестрейндж. — Эта бутылка ждала своего звёздного часа почти полтора месяца.       Мария с подозрением разглядывала сосуд. — И что это за отрава? — А ты её сегодня и испробуешь, Жданова, — глаза Рейналфа блеснули азартом. — Том поручил нам любой ценой заткнуть твой пламенный призыв к равенству. Мы с Альбертом посовещались и решили: лучше всего тебя просто… выключить. — С чего ты взял, что в нетрезвом виде я стану тише? — Мария язвительно изогнула бровь. — Может, я, наоборот, станцую казачок прямо на этом столе при всём честном народе? — Главное, чтобы ты не вещала о коммунизме, — сухо вставил Эйвери. — А танцевать – это уже твои личные проблемы.       И грянул ад.       Собравшиеся заняли свои места за столом, словно расставляя фигуры на шахматной доске. Высшие чины Министерства – поближе к сияющему Слизнорту, их мантии расшиты золотом. Чуть ниже рангом – подальше. И на самом конце, у дальней кромки стола, те, кто не имел ни родословной, ни влияния: Георг Моррисон и Виолетта. Когда одна дам из Министерства позвала Аллер, та лишь сдержанно улыбнулась и дала понять, что предпочитает остаться на своём месте, искусно завуалировав это под скромность и почтение к старшим. «Умно», — с долей уважения отметила про себя Мария.       Саша сидел в компании Альфарда и Вальбурги Блэк. Он молча изучал присутствующих и, поймав взгляд сестры, едва заметно улыбнулся в уголках губ. "Знаю, эта обстановка праздного лицемерия – пытка". — Друзья, приступим же к нашему скромному ужину! — возвестил Слизнорт, и по щелчку его пальцев стол захрустел от тяжести бесчисленных блюд.       Этот стол ломился от изобилия, какого Мария не видела даже на обеде в Большом зале. Но её глаза, скользя по изысканным блюдам, видели не их, а другую картину – суровую столовую Колдоторца, зима 1941-го.       Воспоминания нахлынули, острые и болезненные, перекрывая собою весь окружающий её блеск. Она снова чувствовала запах морозного воздуха, смешанный с ароматом хвои единственной скромной ёлки, и вкус того самого дорогого подарка…       Новый год. Директор, добрый волшебник с уставшим лицом, надел потрёпанный красный халат и прикрепил к подбородку ватную бороду. С волшебным мешком за спиной он обходил каждого ученика в переполненном зале. И из глубины этого мешка, словно драгоценное сокровище, он извлекал по одному-единственному мандарину. Самые младшие, чьи глаза светились и надеждой, и голодом, получали по два. Это был не просто фрукт. Это был акт любви и жертвы, потому что все учителя и работники школы – каждый без исключения – добровольно отказались от своих долей. В тот вечер, в окружении войны и лишений, они подарили детям не лакомство, а крупицу нормальной жизни, крошечное доказательство того, что детство, радость и волшебство ещё не мертвы.       «Чтоб вам всем сквозь землю провалиться!» — яростно кричало внутри Марии, но её лицо оставалось каменной маской под пристальными взглядами Лестрейнджа и Эйвери. — Не скромничайте, друзья мои! — обратился Слизнорт к студентам. — Берите всё, что вашей душе угодно! О, мистер Ронгс, как дела в Министерстве? В «Ежедневном пророке» пишут... — Возьми уже что-нибудь, — прошипел Эйвери ей прямо в ухо. Его дыхание пахло мятой. — Можешь не есть, просто сделай вид.       Мария механически кивнула и положила себе на тарелку лишь несколько листьев зелёного салата и половинку помидора. Её рука отказывалась тянуться к чему-либо ещё. Каждый кусок мяса, каждое пирожное казались ей предательством по отношению к тем, кто голодал там, в её мире. — Больше, — тихо, но властно прозвучал слева голос Лестрейнджа. Он внимательно следил за Томом, который, казалось, был поглощён беседой, но его острый взгляд периодически скользил по их трио. — Том недоволен. — Если я положу ещё, меня стошнит прямиком на твою драгоценную мантию, Лестрейндж, — сдавленно прошипела Мария, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — И это будет смотреться куда хуже, чем эта жалкая порция салата. — Выпей, Жданова, — настойчиво прошептал Эйвери. — Это только начало. Дальше будет не легче. И если тебя сейчас вырвет на мать Кадаре, это станет твоим последним и самым сокрушительным позором. — Мать Кадаре? И где же она? — с холодным любопытством приподняла бровь Мария, поворачиваясь к Эйвери. — Видишь женщину в том алом бархатном платье с весьма выразительным декольте? — он едва заметно кивнул на даму, сидевшую рядом с одним из высокопоставленных чиновников. Её манера держаться кричала о вульгарной роскоши. — Шлюха, — отрезал Лестрейндж, не понижая голоса. Он знал, что за этим столом его не осудят, а даже если и донесут отцу, тот лишь рассмеётся. Влияние семьи Лестрейнджей затмевало скромный статус Кадаре. — Вид вызывающий, — сдержанно согласилась Мария, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этой развращённой атмосферы. — А кто она? Чем занимается? — Я же сказал – шлюха, — медленно разрезая сочный стейк, пояснил Рейналф. — Торгует своим телом и обучила тому же единственную дочь, Фиону. — Он брезгливо скривился. — Одним словом, мечтает выдать её замуж за меня. Но отец уже в третий раз вежливо отказал ей. — Боже, — прошептала Мария, сжимая ручку стула так, что костяшки побелели. — На кого ещё мне категорически нельзя блевать? — Отец Блэков, думаю, причины очевидны, — кивнул Эйвери на сурового мужчину с ледяным взглядом. — И, разумеется, на моего отца, Лектуса Эйвери. — Он указал на хмурого мужчину рядом со старшим Блэком. — Рейналф, а твой-то где? — Дела, мой друг, дела, — беззаботно пожал тот плечами, прожевывая мясо.       Пока старшее поколение обсуждало министерские новости, плавно переходя к обсуждению младших, один из чиновников громко бросил: — И эти, как они себя называют, «пролетарии», опять бунтуют в лавках! Требуют достойной оплаты и сокращения рабочего дня до восьми часов. Надо бы уволить всех к дементорам и нанять тех, кого всё устраивает!       «Настоящая ячейка трудящихся, борющихся за свои права!». Непроизвольная улыбка тронула губы Марии. — Жданова, молчи, — резко прошипел кто-то из её "спутников". — Я просто слушаю, — тихо ответила она, поворачивая голову к говорящим. — Правильно, если что-то не нравится – дверь на улицу открыта. Их никто не держит. Таких неучей на любом перекрёстке найдёшь, они будут счастливы просто получить работу... — Ох, мистер Фрэнс, кажется, вас очень внимательно слушает вон та юная леди, — язвительно ухмыльнулась миссис Кадаре. — Девушка, подслушивать политические беседы мужчин... — она брезгливо оглядела Марию. — Отвратительно. — Что вы, миссис Кадаре, мисс Жданова просто невероятно любознательна! — залебезил Слизнорт, пытаясь сгладить ситуацию. — Мальчики, развлеките мисс Жданову, а то ей, кажется, скучно! — Жданова... — миссис Кадаре протянула фамилию, будто пробуя на вкус что-то несвежее. — Из какой же ты семьи, девочка? — Из семьи пролетариата, — с гордой, вызывающей улыбкой ответила Мария, расправляя плечи. В её глазах вспыхнул огонь. — Поясни, — слащаво, но со стальным подтекстом потребовала Кадаре. Её грудь, казалось, вот-вот вырвется из тряпки, что её прикрывала. — Рабочие, — чётко и громко, чтобы слышали все, произнесла Мария. — Люди, вынужденные продавать свой труд, чтобы заработать на жизнь. Сегодня они – главная сила любой страны. Они решают, как им жить, получают достойную зарплату, восьмичасовой рабочий день и могут отправить своих детей в школы, что раньше было недоступно для бедняков. — И что же, — вдруг вступил в разговор тот самый чиновник, мистер Фрэнс, — нам всем, — он обвёл взглядом стол, — нужно подстраиваться под любую прихоть, что взбредёт в голову идиотам? Смешно. — Согласна с вами полностью, мистер Фрэнс, вы абсолютно правы в своих суждениях! — тут же прильнула к нему миссис Кадаре, проводя пальцами по своей ключице. — Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции, — тихо, но отчётливо процитировала Мария себе под нос, снова принимаясь ворошить салат на тарелке. — Ты что-то сказала, девочка? — снова обратилась к ней миссис Кадаре, и её голос стал опасным.       «Прилипла, как банный лист», — с раздражением подумала Мария. — Не смею больше отвлекать вас, миссис Кадаре, — сладко улыбнулась она, переворачивая вилкой лист салата. — Боюсь, если ты будешь есть один лишь салат, то ни один мужчина на тебя никогда не посмотрит, девочка, — с притворным сочувствием проговорила женщина, наивно хлопая ресницами. — Прими от меня совет на будущее. Мария почувствовала, как по лицу       разливается жар от ярости и унижения. Она встретила взгляд Тома через стол. Он не улыбался, но в его тёмных глазах читалось нечто новое – не гнев, а оценивающее, почти одобрительное любопытство. Он наблюдал, как она ведёт свою битву, и, казалось, ждал, сколько же ещё она продержится. — Лестрейндж, налей мне своей отравы, — прошипела Мария, с таким усилием опуская вилку на тарелку, что фарфор едва не треснул. — Подожди пару минут, — так же тихо, подражая ей, ответил Рейналф. — Вот Слизнорт допьёт свой ликёр – и можно будет творить что угодно. — И мне, — тут же вклинился в разговор Эйвери. — Чтобы ты тут же отрубился? — фыркнул Рейналф. — Наш друг, чтобы ты знала, Жданова, когда пьянеет, не бунтует и не танцует, а... просто засыпает. — Он хихикнул, видя, как его друг мрачнеет. — И вы рассчитывали на такой эффект, когда решили меня спаивать? — тихо рассмеялась Мария, откидываясь на спинку стула. — Больше на это рассчитывал Альберт, — небрежно бросил Лестрейндж. — А я надеюсь, что у нас получится неплохая беседа. После того как наш друг склеит ласты. — Ну ты и змея подколодная, Лестрейндж, — Мария с трудом сдерживала улыбку. — Не расстраивайся, Альберт, придёт день, и мы с тобой отомстим этому предателю. — И как же вы планируете мстить мне? — приподнял бровь Рейналф, с удовольствием наблюдая, как его друг оживился при этих словах. — Жестоко и кроваво, — с наигранной мрачностью произнесла Мария. — Ох, я уже дрожу от страха, — с притворным ужасом прошептал Лестрейндж, обращаясь к Эйвери. — Я даже готов вернуть тебе те два галлеона, которые ты когда-то проспорил. — Я был прав! Ты просто нагло забрал мои деньги! — зашипел Эйвери, с силой накладывая салат в тарелку. — О чём вы тогда спорили? — с любопытством спросила Мария. — Да ничего интересного, — отмахнулся Лестрейндж, украдкой следя за Слизнортом. — Давай заключим пари, — неожиданно предложила она. — Если выигрываю я – ты возвращаешь Альберту два галлеона. Если выигрываешь ты... Сигареты? Я отдам тебе свои сигареты. — У тебя есть сигареты? — медленно развернулся к ней Лестрейндж. — Я думал, что байки Малфоя о том, как ты курила в поезде, – просто слухи. — Ну так что? Идёт? — А давай. На чём спорим? — Он уже доставал из кармана мантии тёмную бутылку. — Кто первый опьянеет – тот и проиграл, — вызывающе подмигнула она. — Согласен? Или боишься? — Ты думаешь, сможешь перепить меня? — зашипел Рейналф, задетый за живое. — Альберт, ты свидетель. — Он протянул руку, и Мария с силой шлёпнула по его ладони своей, скрепляя сделку. — Закусывать можно? — скептически разглядывая темно-янтарную жидкость в бокале, уточнила Мария. — Так уж и быть, — снисходительно кивнул Рейналф, убирая бутыль под стол. — Ты же девушка. А то ещё Том прибьёт меня за твоё алкогольное отравление.       Мария молча взяла из корзины ломоть хлеба, отломила кусок и, зажав его в ладони, разом осушила бокал. Вызов был брошен. Отвратительный, обжигающий вкус мгновенно ударил в голову, но следом за ним по телу разлилось обманчивое тепло, смывая часть напряжения.       Она глубже вдохнула, уловив знакомый, успокаивающий запах хлеба, и быстрым движением вилки наколола половинку помидора с тарелки, отправляя его в рот, чтобы заглушить жжение. — Ну? — выдохнула она, чувствуя, как щёки начинают гореть. Её взгляд, ставший чуть более влажным и прямым, упёрся в Лестрейнджа. — Твоя очередь.       Рейналф усмехнулся, впечатлённый её напором, и одним точным движением опрокинул свой бокал. Он даже не поморщился. — Видишь? Настоящие мужчины не закусывают, — провозгласил он, но в его глазах читалось уважение. — Настоящие мужчины не глупеют без причины, — парировала Мария, уже чувствуя лёгкое головокружение. Она отломила ещё кусок хлеба. — Это не сила, а глупость. Ты же не на дуэли, чтобы доказывать свою выносливость. — О, а мне нравится, как она думает, — флегматично протянул Эйвери, наблюдая за ними с нескрываемым интересом. — Может, хватит на сегодня? — Ни за что! — почти хором ответили Мария и Рейналф, и их взгляды снова скрестились в немом поединке.       В этот момент Мария почувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Она медленно повернула голову и встретила глаза Тома. Он сидел беседуя с кем-то из министерских, но его внимание было всецело приковано к их группе. В его взгляде не было гнева – лишь холодное, аналитическое любопытство, словно он наблюдал за интересным экспериментом. Уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку, когда он увидел, что она его заметила.       Мария резко отвернулась, сердце заколотилось чаще – уже не только от алкоголя. Она снова подняла бокал. — Наливай, Лестрейндж. Но на этот раз... — она отломила ещё кусок хлеба и протянула ему, — закусывай. На дворе не каменный век.       Рейналф смотрел на неё с открытым изумлением, затем громко рассмеялся и взял хлеб. Они пропустили ещё несколько бокалов, и Мария с ужасом поняла, что долго так не протянет.       Даже та самая водка, выпитая в общежитии Колдотворца в ночь перед отъездом на каникулы – двадцать пятого декабря 1940 года, – шла легче. Может, потому что они с девчонками тогда разбавляли её, да и закуска была посерьёзнее – нарезанная колбаса с чёрным хлебом, а не этот жалкий помидор, лежавший в одиночестве на тарелке.       Тепло в животе перерастало в тяжесть, а голова начинала отдалённо гудеть. Но Мария заметила нечто важное: Рейналф пьянел иначе. Он не просто расслаблялся – он становился глупее, самоувереннее и обидчивее. И она решила сыграть на этом. — На моей Родине, — начала Мария, с презрением разглядывая вялый лист салата на тарелке, — настоящие мужчины способны выпить такую бутылку в одиночку. Некоторые разбавляют чистый спирт водой и не морщатся. — Она надменно приподняла бровь, пододвигая свой бокал к бутылке. — А на что способен ты, Лестрейндж? Упиться до беспамятства какой-то бурдой вполовину с девчонкой? Кто ты вообще? — Она сделала маленький, демонстративно сдержанный глоток, не сводя с него насмешливого взгляда.       Её слова попали точно в цель. Рейналф весь напрягся, его лицо исказила гримаса оскорблённой гордости. — Я сейчас покажу, на что я способен! — прошипел он, с силой ставя бутылку на стол. Глаза его горели пьяным вызовом. — Твои мужики с твоей родины – ничто! Смотри! — С этими словами он с отчаянной бравадой открутил крышку. — Жданова, — раздался встревоженный шёпот Эйвери справа, — с ним всё будет в порядке? — Хочешь вернуть свои деньги и поставить этого выскочку на место? — резко, сквозь зубы, прошипела Мария, поворачиваясь к нему. Её глаза блестели от адреналина и хмельного угара. — Заметь, я сейчас на твоей стороне и восстанавливаю твою же репутацию. А что до него... — Она язвительно ухмыльнулась и мотнула головой в сторону, откуда к ним уже направлялся Том Реддл, его фигура вырисовывалась в толпе, как предвестник бури. — Сейчас наш маленький спор и закончится. — Только попробуй, Рейналф, пить из бутылки при всех, — низкий, опасный шёпот Тома прозвучал прямо за ухом его друга, заставив того вздрогнуть. — И я лично оторву тебе голову. Ясно? — Но, Том, она сама сказала, что... — начал оправдываться Лестрейндж, но под ледяным взглядом Реддла его слова замерли на губах, а бутылка бессознательно опустилась. — Меня не волнует, кто что сказал, — отрезал Том, медленно переводя взгляд на Марию. Его глаза, тёмные и бездонные, пылали холодным огнём. — А это, — он обвёл взглядом всю троицу, — мы ещё обсудим. Наедине. — Зануда, — бросила ему через плечо Мария, с вызовом отворачиваясь к своей тарелке, но её пальцы непроизвольно сжали край стола. — Танцы! — раздался радостный возглас Слизнорта во главе стола. — Джентльмены, пригласите своих дам на танец!       Как по мановению волшебной палочки, зал ожил. Стулья заскрипели, и мужчины начали подниматься, направляясь к своим спутницам. На фоне всеобщего движения Том оставался недвижим. Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла Марию. — Жданова, — его голос был тихим, но он нёсся над гулким залом, словно удар грома. Он не просил. Он констатировал. Его рука, изящная и с длинными пальцами, протянулась к ней в немом, но непререкаемом приглашении. — Мы идём танцевать.       Это не было предложением. Это был приказ, облечённый в светскую форму. Вызов, брошенный ею же, который он теперь принимал на своём поле. Воздух между ними снова сгустился, зарядившись той самой опасной энергией, что витала вокруг них с самого начала. И в этот раз отступать было некуда.       Мария и Александр Ждановы, дети пролетариата, сидели в сияющем кругу высшей знати, которая не ведала, что такое настоящая смерть, голод и тотальная разруха. Аристократы пировали, в то время как на другом континенте цеплялись за жизнь из последних сил. Дорогие одеяния и сверкающие украшения служили ширмой, за которой скрывался реальный мир – жестокий и кровоточащий, лежащий далеко за пределами этого уютного кабинета, Хогвартса и самой Англии.       И сейчас, не ведая о беде, сгустившейся над её внуками за океаном, Феодосия Семёновна стояла в сыром, пропахшем землёй подвале собственного дома. При призрачном свете керосиновой лампы, отбрасывающей гигантские пляшущие тени на стены, она дрожащими, но твёрдыми руками вытаскивала пулю из плеча молодого партизана. Воздух был густ и тяжёл, пропитан едким коктейлем из крови, пота и дыма. — Потерпи, мой сокол, потерпи, — хрипло причитала она, седые пряди выбивались из когда-то аккуратной косы. Лицо, испещрённое морщинами, было искажено гримасой сосредоточенности и боли, будто рана была на её собственном теле. — Глубоко вдохни. Вот так. Всё, сейчас самое главное.       На выдохе парня щипцы с глухим, кошмарным щелчком извлекли искажённый кусок металла. Юноша вскрикнул, впиваясь окровавленными пальцами в края старого заляпанного стола, его тело напряглось в судорожной дуге. — Молодец, орёл мой, — её голос дрогнул, срываясь на шёпот, но в нём звенела стальная воля. — Держись, сынок, ещё чуть-чуть осталось. Самое страшное позади. — Она торопливо, почти нежно, вытерла платком солёный пот и слёзы с его бледного, искажённого болью лица.       Внезапно в подвале, словно из самой густой темноты, материализовался пожилой мужчина. Его появление было бесшумным и стремительным, как у призрака. — Семёновна, живой? — выдохнул он, и в его хриплом голосе звучала неподдельная, выстраданная тревога.       Феодосия медленно обернулась к нему, и на её усталом, осунувшемся лице проступила слабая улыбка. — Живой, Дмитриевич, живой. Уф… Господь милует. Что скажешь, опять беда стряслась? — Наши передают, что уже на подходе. Просят ещё чуточку продержаться, — мужчина тяжело, с присвистом вздохнул и опустился на табурет, словно кости его ныли под непосильной тяжестью лет и войны. — Ну что, боец, как дела? — кивнул он в сторону раненого, пытаясь придать голосу бодрости. — Терпимо… Жив, и на том спасибо, — просипел тот, пытаясь сквозь боль выжать подобие улыбки. — Дмитриевич, а Волков? Как поживает нелюдь? — спросила Феодосия, смывая с рук алеющую, тёплую воду, и голос её стал низким, плоским и смертельно опасным. — И когда мне, наконец, внуков из-за границы забирать? Сердце ноет по ним, будто раскалённым железом жжёт. — Лютует, чёрт рысий! — с горьким, чёрным удовлетворением отозвался Фёдор Дмитриевич. — Мы ж его прихвостней приложили, да нескольких к нему же уже мёртвых и отправили. Но дело не в этом… — Он понизил голос до едва слышного, интимного шёпота и знаком подозвал её ближе. — Слухи ходят, что партизан наших, кто в плен к нему попал, он вербовать начал. Одержимые какие-то возвращаются… Не можем мы их больше своими считать. Сама знаешь, что с такими надо делать. По закону военного времени… — прошептал он, вытирая пот со лба грязной тряпицей. — А пёс его знает, что он с ними делает… А ещё… — он тяжко, с надрывом вздохнул, — Ты, Феодосия, лучше лишний раз из подвала не выходи. Совсем. — Да я ж с ноября прошлого года тут и сижу, как крот! Света белого не вижу! — в её голосе прорвалась горькая, накипевшая обида затворничества, смешанная с отчаянием. — Волков перестал к дому твоему ходить, Семёновна. То ли занят тем, что наши к городу подбираются, то ли… — он многозначительно, почти жалостливо посмотрел на неё, и в его потухших глазах читалось непроизнесённое, страшное предупреждение. — Сама понимаешь, женщина. Ты ведь умная. Вон сколько жизней спасла да с того света доставала. — Поняла, — тихо, почти беззвучно кивнула Феодосия. В её усталом сердце холодной, неумолимой тяжестью опустилось окончательное осознание. Она уже знала свой приговор в этой войне, чувствовала его приближение каждой клеткой своего измученного тела.