Глава 32. Тяжесть лёгкости.

      Мария всегда слышала, что своими выходками способна ввести в ступор кого угодно. Чего греха таить, даже Людмила Михайловна, учительница истории – и магической, и обычной, – которая преподавала ещё при её бабушке и застала три поколения её семьи, говаривала, что такую хамку никогда не возьмут в жены и ни один мужчина не захочет видеть рядом с собой девушку, которая никогда не замолкает. Бабушка же втайне признавалась, что те же самые слова в юности слышала от Дубровиной, как, впрочем, и мама.       Сама Маша так не считала. Она твёрдо знала, что обязательно встретит мужчину, похожего на папу – того, кто смотрел на маму с безмолвным восхищением. Только на работе Константин Васильевич был серьёзен, собран и даже суров, а дома безропотно передавал бразды правления Вере Андреевне. Она была единственной, кого он слушался беспрекословно.       Но сегодня, пожалуй, она переборщила. Вызов духа самого Петра Алексеевича, видимо, стал последней каплей. Сейчас, когда Выручай-комната приняла вид уютной, но чужой кухни Хогвартса, а Том Реддл сидел, уставившись в одну точку и не реагируя ни на какие её слова, её впервые за всё время встревожило по-настоящему. За эти почти два месяца она привыкла к тому, что в Хогвартсе никогда не будет такого привычного шума и хаоса, как в Колдотворце. Но если даже бытовая, в её понимании, магия в виде вызова покойного императора так выбила из колеи слизеринца, что уж говорить о других, куда более ярких реалиях мира? — Будешь? — спросила Мария, ставя перед ним на стол тарелку с простыми бутербродами: хлеб, масло, щепотка сверкающего сахара.       Ответом стало гнетущее молчание. Глубокое и непробиваемое. Что вообще случилось? Ну, поговорил он с призраком великого реформатора – и что? С чего такая пропасть в глазах? — А я буду, — улыбнулась Мария, присаживаясь за маленький столик напротив и откусывая кусочек. Хруст сахара был громким в тишине. — Что за истерика, Реддл? — У меня никогда не было и не будет истерик, Жданова, — прошипел он, наконец пошевелившись. Его взгляд скользнул по бутербродам, которые он втайне находил отвратительно-привлекательными, но руки лежали на столе, сжатыми в кулаки. — Ну, если тебя так поразило присутствие Петра Алексеевича, что ввело в молчаливый ступор, то как ты вообще собираешься общаться с миром за пределами этого острова? — спросила она уже без насмешки, но с лёгким недоумением, делая ещё один укус. — Мир – штука дико сложная, Реддл. Ты ещё даже не слышал о северных преданиях моей страны, о староверах, что ушли в самую глушь тайги, или о язычниках, которые управляют внутренней магией без палочек и колец и передают знания только по крови. А если говорить о волшебниках Востока… — Мерлин, — выдохнул Том, проводя ладонью по лицу в жесте неприкрытой, почти человеческой усталости. Голос его звучал приглушённо, сдавленно, будто давился осознанием чего-то огромного. — Вы действительно вызываете дух императора, чтобы сдать экзамен? — В его словах прозвучал не просто укор, а глубокая, экзистенциальная растерянность, будто фундамент его мира дал трещину. — Столько возможностей… столько перспектив... — Не расстраивайся так, Реддл, — рассмеялась Мария, но в её смехе теперь не было и тени злорадства, лишь лёгкая, понимающая ирония. — В конце концов, они приходят далеко не ко всем и не всегда. Только если им действительно станет интересно. Вот, например, когда мы в шестом классе вызывали Ивана Грозного… — её глаза заблестели, — так он, в своей манере, начал кричать и стучать посохом об пол, распекая нас за нерадивость и рассказывая, как Казань брал. Наталья, моя, от его рёва расплакалась. Представь: грозный царь, видавший виды, отдавший страшные приказы, смотрит на рыдающую двенадцатилетнюю девочку. Наши уговоры не помогали. А он ещё пуще закричал, что уйдёт, и более не придет!       Она сделала паузу, давая ему представить эту абсурдную картину. — И знаешь, что он сделал? Сел рядом с ней на пол, посреди нашего магического круга, и в своей грубоватой манере попросил прощения за то, что накричал. Вот это, — она посмотрела на Тома прямо, и её голос стал тише, но твёрже, — и называется человечностью. Запомни на будущее.       Том не ответил. Он сидел, глядя на свои белые костяшки пальцев, а затем медленно, почти машинально, потянулся к бутерброду. Движение было странным, будто он проверял, работает ли ещё связь между мозгом и рукой после того, как его разум только что пережил землетрясение. — Отстань, — буркнул он в ответ, резко отворачиваясь, чтобы скрыть лицо. Её история, такая простая и такая сокрушительная для его понимания мира, вонзилась в сознание ещё одним острым клином, раскалывая привычные схемы на осколки.       Не раздумывая, он схватил бутерброд с сахаром и откусил огромный кусок, яростно пережёвывая, будто пытаясь задавить этой сладкой крошащейся массой накатывающую… что? Истерику? Панику? Глубокое, унизительное осознание собственного невежества? Его страна, его мир, возносивший чистоту крови в культ, добровольно изолировался, мня себя пупом земли. Да, он и сам считал себя избранным, последним отпрыском великого Слизерина, но эта… эта советская девчонка размазала его самоуверенность по стенке, не оставив ни пяди пространства, чтобы отступить и перевести дух. — А Екатерину? — вдруг спросил Том, всё ещё глядя в противоположную стену, но его плечи были неестественно напряжены. Голос звучал приглушённо, однако в нём пробивалось жгучее, ненасытное любопытство, которое пересилило показное безразличие. — Её тоже… вызывали? Для… экзаменов?       Мария усмехнулась, услышав этот сдавленный, полный внутренней борьбы вопрос. Он ломался, и это было очаровательно. — Ну, конечно, — ответила она просто, будто речь шла о вызове помощника библиотекаря. — Чаще всего по истории государственного управления или внешней политике. Она, кстати, очень подробно всё рассказывает. Может три часа без перерыва рассказывать про разделы Речи Посполитой, попутно критикуя глупость Людовика XVI и вспоминая, как Потёмкин те самые «потёмкинские деревни» для неё строил. Только вот… — Мария задумчиво прикусила губу, — её чертовски сложно остановить, когда она разойдётся. Однажды наша группа так и просидела до утра, пока комендант Лев Сидорович не пришёл и не пригрозил «доложить куда следует», что мы «эксплуатируем национальное историческое достояние в неурочное время».       Том медленно, будто против собственной воли, обернулся. Его лицо было мертвенно-бледным, но глаза горели странным, лихорадочным блеском, словно он смотрел не на неё, а в раскрывшуюся перед ним бездну невероятных возможностей. — И Суворова? — прошептал он. Это было уже не просто любопытство, а что-то вроде заклинания, последней попытки ухватиться за хоть какие-то грани здравого смысла в этом безумии. — Суворова-то как раз чаще всего мальчишки по военному делу вызывали, — кивнула Мария, и её глаза весело сверкнули при воспоминании. — Это было… особое зрелище. Появлялся в походной шинели, сразу тыкал пальцем в карту и требовал доклада по обстановке. Объяснял тактику так, что даже самый безнадёжный двоечник начинал понимать принцип «глазомера, быстроты и натиска». Мог и прикрикнуть, если видел, что ворон считают или невнимательно слушают. Говорил: «Военная наука – не бирюльки!» Однажды так увлёкся разбором перехода через Альпы, что начал расставлять на столе книги, как войска, и чуть не опрокинул чернильницу на учебник по зарубежной литературе.       Она замолчала, видя, как Том беззвучно шевелит губами, будто повторяя услышанные имена и фразы, встраивая их в свою рушащуюся картину мироздания. На его лице застыло выражение, которое сложно было определить: не просто потрясение, а некое слепящее, болезненное откровение. Он стоял на краю целого пласта реальности, где величайшие умы и духи истории были наставниками, доступными, практичными, почти обыденными. И в этой ужасающей простоте заключалась чудовищная, не укладывающаяся в голове сила.       Том сидел, чувствуя, будто у него подкосились ноги. Он смотрел в пространство, но видел не сырые камни подземелья Слизерина. Он видел комнаты Колдотворца, где полупрозрачный призрак величайшей императрицы разбирает дипломатические интриги XVIII века для группы сонных подростков. Видел сурового старика-полководца, яростно тыкающего пальцем в карту и объясняющего, как брать неприступный Измаил. Это был мир, где история не была заперта в пыльных фолиантах. Она была живым инструментом, таким же обыденным и необходимым, как волшебная палочка.       И этот мир, с его чудовищной, невообразимой практичностью, был страшнее и притягательнее любого тёмного артефакта или запретного заклинания, о котором он когда-либо мечтал.       Том сидел, не двигаясь. Казалось, он даже не дышит. Слова Марии висели в воздухе, превращаясь в его сознании в яркие, нестерпимые картины. Он, Том Марволо Реддл, считавший себя величайшим умом своего поколения, увязал в болоте мелких интриг, в то время как где-то там, в этой дикой, холодной стране, учеников его возраста систематически, почти буднично, учили управлять реальностью у тех, кто это уже сделал.       Желание возникло не как мечта, а как физическая боль. Острая, режущая под рёбра, унизительная. Он завидовал. Дико, бешено, до дрожи в сведённых пальцах. Он хотел сидеть в той аудитории. Хотел, чтобы Суворов кричал на него за невнимательность к деталям на карте. Хотел спорить с Екатериной о методах управления, зная, что она ответит не цитатой из учебника, а доводом, выстраданным на троне. Он хотел этого доступа. Прямого, без церемоний, к умам, выковавшим империи.       Это было осознание чудовищной несправедливости. Его гениальность, его неутолимая жажда знаний бились о стену устаревших традиций и условностей Хогвартса, как бабочка о толстое стекло. А там, в Колдотворце, стекла не было. Был открытый полигон, где теорию власти немедленно проверяли на практике у её создателей.       Он поднял глаза на Марию. Теперь в его взгляде не было ни злости, ни даже прежнего расчётливого интереса. Была холодная, бездонная горечь и новое, леденящее душу понимание собственной… второсортности. — Значит, — произнёс он тихо, и каждый звук давался ему с усилием, будто он вытаскивал наружу что-то стыдное и сокровенное, — чтобы по-настоящему учиться, мне нужно было родиться с твоим акцентом и партбилетом? Всё моё превосходство… вся моя сила… она здесь ничего не стоит. Его голос дрогнул, но не от волнения, а от сдерживаемой ярости. — Потому что я учусь у посредственностей, которые боятся собственной тени и прошлого. А те, кто мог бы научить… — он резким движением кивнул в пустое пространство, где только что витал дух Петра, — они приходят на зов к вам. Как репетиторы. За красивые глаза и чёртову смекалку.       Он говорил это не ей, а самому себе, констатируя самый горький факт в своей жизни. Он, Том Реддл, в этот момент отчаянно хотел бы быть учеником Колдостворца. И это желание, это признание было слаще, острее и страшнее любой его детской мечты о тёмном бессмертии и власти. — В Англии за такое сажают в Азкабан, — хмыкнул он горько, с надломом, и схватил ещё один бутерброд, сжимая его так, что хлеб хрустнул. — Или изгоняют из нашего мира навсегда. Здесь к духам предков обращаются со страхом и трепетом, запирая их в семейных склепах, а не вызывают к доске, чтобы спросить о таможенных тарифах. — Вы просто зануды, — рассмеялась Мария, и в её смехе прозвучала не оскорбление, а констатация факта, смешанная с лёгкой жалостью. Она тоже взяла бутерброд. — Поэтому я и называю вашу страну болотом. Мне есть с чем сравнить. Ваши газеты преподносят мою страну так, будто мы живём только по инструкциям. Конечно, пятилетки есть, но нет – мы не роботы. Мы живые. У нас есть характер, принципы, страсти.       Она отложила еду и посмотрела прямо в его глаза, и её лицо стало необычайно серьёзным. — Мы не враги вам, Реддл. Да, у нас свой менталитет, своя культура, своя жизнь. Но вы не хотите этого понять. Вы все видите в нас только грязь и угрозу, так ведь? — Скорее в пространство, уже зная ответ, спросила она. — А между тем у нас просто другая жизнь. Непонятная вам, странная, но это наша особенность. И в ней есть своя сила. — А другие страны? Восток? — тут же вырвалось у Тома, и он не смог скрыть, как его глаза загорелись ненасытным любопытством, которое он тщетно пытался задавить. — Восток в принципе закрыт, — пожала девушка плечами. — Туда редко кому удаётся попасть, не то что учиться. А вот у нас, в Колдовторце… — её глаза блеснули хитринкой и гордостью, — мальчишки моего курса собрали и зачаровали ковёр-самолёт. С нуля. — Она выдержала паузу для эффекта. — У вас здесь хоть кто-нибудь додумался до такого? — Что это? — прошипел Том, всем телом подавшись вперёд. Его холодная маска дала трещину, обнажив чистейший, жадный интерес. — Вид транспорта. Впервые упоминается в истории магии Востока, кажется, в районе Ирана, ещё в четвёртом веке. В моей стране он появился в шестом и просуществовал аж до шестнадцатого. Слишком опасный, к тому же невероятно дорогой в изготовлении, — пожала она плечами и встретилась с широко открытыми, почти детскими глазами Реддла. — Что? Не веришь? — Вы… летали на коврах до шестнадцатого века? — переспросил он, и в его голосе прозвучало благоговейное изумление, смешанное с завистью. — Ну да, — просто подтвердила Мария, наблюдая, как он машинально, будто в трансе, тянется за очередным бутербродом. — Но, как я и сказала, его запретили из-за риска. Слишком много несчастных случаев. Однако Давид и Рифат с нашего потока решили, что лекций по метафизике им достаточно и пора переходить к практике. На её губах появилась ностальгическая, тёплая улыбка. — Как-то ночью они постучали в нашу комнату, умоляли одолжить старый ковёр, клялись, что к утру вернут. Ольга, которая открыла, сонная, согласилась. Они его и уволокли, пока я с Натальей не проснулись. А утром… — Мария закатила глаза, вспоминая тот хаос, — Лев Сидорович, наш комендант, поднял тревогу на всё общежитие. Главные дубовые двери, которым двести лет, были выбиты с петель, а по небу, пылая алым заревом неустойчивого чара, нёсся в сторону школы какой-то огненный ком. — И что с ними сделали? — приподняв бровь, спросил Том, но в его вопросе уже не было осуждения, только жгучее любопытство к системе, которая могла породить такое. — Выгнали? — Лев Сидорович, конечно, не обрадовался сломанным дверям. И он лично учил мальчишек, как их восстанавливать старинными столярными заклятьями целую неделю. Попутно они ещё окно разбили – научил стеклить. Дубровина, наша завуч, пыталась устроить показательный разнос о «недопустимом поведении». А учительница метафизики, Вишневецкая, отправила их чертежи и расчёты в НУИНУ. — Мария сделала драматическую паузу, глядя, как Том замирает. — Оттуда пришло письмо за подписью самого директора. В нём говорилось, что «институт будет рад видеть столь перспективных изобретателей в своих стенах после выпуска – без вступительных экзаменов». Вот так-то мы и живём, Реддл. — Как они это сделали? — тут же выпалил Том, и в его голосе прозвучала не просто жажда знаний, а почти отчаяние человека, увидевшего запертую дверь в запретную библиотеку. — А я откуда знаю? — пожала плечами Мария, но в её ухмылке теперь читалось не только веселье, но и тень понимания. Она видела, как каждый её рассказ бьёт по его самомнению, как молот по стеклу. — Я, конечно, метафизику учила, но такого фанатичного интереса, как у Давида и Рифата, у меня не было. Говорят, они вшили в основу ковра проволоку с особым магическим сплавом, сами рассчитали энергополе для левитации, перепрошили сердцевину заклинаний… Детали – тайна. Кстати, нам тогда выдали новый ковёр, после того как тот, экспериментальный, отправили в НУИНУ для изучения чуда, которое сотворили юные изобретатели.       Том откинулся на спинку стула, и в его позе впервые за этот вечер появилась не просто напряжённость, а настоящая, глубокая усталость. Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него маску невозмутимости, которая тут же сползла, обнажив что-то растерянное и юное. — Какой же… – выдохнул он, и в этом выдохе было горькое осознание всей глубины своей, как ему теперь казалось, провинциальной ограниченности. — Как подать документы в Колдовторец? Или… в НУИНУ? — Он произнёс это тихо, почти стыдливо, не глядя на неё, уставившись в свою тарелку. Вопрос звучал не как дерзкий план, а как признание поражения. Это был вопрос человека, который только что осознал, что он не на вершине, а в самом низу другой, куда более высокой горы, и даже не знает, где искать тропу.       Мария перестала улыбаться. Она внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но не унизительную, а скорее грустную. — Во-первых, нужен паспорт, которого у вас не делают, — вздохнула Мария, разводя руками, будто объясняла что-то само собой разумеющееся очень непонятливому ребёнку. — Зачем? — приподняв бровь, спросил Том, беря в руки последний бутерброд, но уже не откусывая, а просто вертя его в пальцах. Его тон был снисходительным, но в нём пробивалось искреннее любопытство. — «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек», — почти пропела Мария, цитируя Маяковского, и тут же махнула рукой, видя его непонимающий взгляд. — А если серьёзно: как вы вообще живёте без паспортов? Или без свидетельства о рождении хотя бы? — Она нахмурилась, её мозг отказывался воспринимать эту логику британской магической вольницы. — У меня есть маггловское свидетельство о рождении, — неохотно признался Том, словно делая невольную уступку. — Паспорт же… Не вижу в нём смысла. Я планирую прожить жизнь в магическом мире, где такие вещи не требуются. — И всё равно я не понимаю, как можно жить без паспорта, — тут же отрезала Мария, отбросив его слова как несостоятельный аргумент. Для неё это звучало так же абсурдно, как заявить, что можно жить без имени. — Зачем мне-то, этот паспорт? — ухмыльнулся Том, и в его улыбке промелькнул прежний, надменный огонёк. Он чувствовал почву под ногами – это ведь он мог объяснить её мир через призму своего.       Мария закатила глаза, но не сдавалась. Она облокотилась на стол, её рыжие волосы упали на щёку, а взгляд стал сосредоточенным, лекторским. — Давай по пунктам, Реддл. Во-первых, ты – кто? Том Реддл. И что? А откуда ты? Где прописан? В экстренной ситуации – в той же подворотне или в магическом госпитале – как тебя искать будут? По волшебной пыли? По красивому лицу? — Она иронично прищурилась. — Паспорт – это твоя магическая биография в одном документе.       Том слегка нахмурился, его пальцы перестали вертеть бутерброд. Мысль о том, что его могут искать, не зная, кто он, задела его за живое. — Во-вторых, перемещения. Ты говоришь, будешь жить здесь. А если захочешь поехать изучать древние руны в Норвегию? Или договориться о поставках ингредиентов из Бразилии? Или, как я, просто приехать в другую страну? — Она посмотрела на него прямо. — Ты предъявишь на границе? Тебе откроют дверь, потому что у тебя умные глаза? Нет. Нужен документ, который говорит: «Этот волшебник не бродяга, не преступник, он имеет право здесь находиться». Это не бумажка, Реддл. Это ключ. Ключ к миру.       Она сделала паузу, видя, как его надменность медленно тает, сменяясь задумчивостью. — В-третьих, и это, наверное, самое главное для такого, как ты, — продолжила она тише, но весомее. — Документ – это доказательство. Твоё существование – не слух, не легенда, а факт, закреплённый печатью. Если ты хочешь строить империи, как твой новый знакомец Пётр Алексеевич, тебе нужны не только страх и обожание. Тебе нужны договоры, соглашения, архивы. Всё это держится на документах. На бумажках. Без них ты – призрак. Сильный, страшный, но призрак. А с ними… — она легонько постучала пальцем по столу, — с ними ты становишься частью системы. А система, как ты уже начинаешь понимать, куда сильнее любого одиночки, даже самого гениального.       Том больше не ухмылялся. Он сидел, глядя на крошки на столе, но в его глазах шла напряжённая работа. Он представлял себе границу, чиновника, требующего бумагу… и свою беспомощность перед этой мелкой, бюрократической преградой. Он думал о договорах, о печатях, о том, как его величие может разбиться о простую формальность, которую он всегда презирал. — У вас, — наконец произнёс он медленно, поднимая на неё взгляд, в котором смешались досада и новое, непривычное уважение к этому практичному кошмару, — наверное, даже у метлы для полётов есть паспорт с указанием года выпуска и грузоподъёмности? — Думаю, если бы у нас были мётлы, то на них, конечно же, был бы паспорт, — кивнула Мария, встречая его недоумевающий взгляд ледяной серьёзностью. — Что? Всё требует систематизации и учёта. Даже мётлы, если бы они в перспективе появились. Но прежде их надо разработать, создать чертежи, учесть аэродинамику, безопасность… — На чём вы тогда летаете? — перебил он, его голос звучал резко, почти вызовом. — На самолётах, — приподняла бровь Мария, словно говорила о чём-то самоочевидном. — А на чём ещё? А ещё есть движущиеся повозки, называются «машины», если ты, конечно, в курсе. — Жданова, — прошипел Том, наклоняясь вперёд так, что между их лицами осталось всего несколько дюймов. Его глаза сверкали холодным огнём. — Не переходи черту. — А что? — в ответ так же резко наклонилась вперёд и она, не отводя взгляда. Искры, казалось, сыпались от столкновения их взоров. — Вам что, нельзя сказать? Удивляетесь, как дети малые. Твои… бараны в курсе, что магглы уже давно не ходят пешком на дальние расстояния и не таскаются на допотопных телегах? — У нас есть автобус! — самодовольно, почти выпалил Том, цепляясь за этот символ. — «Ночной Рыцарь»! — К счастью, эта мясорубка – одна единственная на всю страну, — парировала Мария, и её губы искривились в презрительной усмешке. — Это не мясорубка! — горячо, с неожиданным пылом возразил он. — Этот автобус годами верно служит… — Годами калечит и пугает волшебников! — перебила она, её голос зазвенел сталью. — Я имела "честь" прокатиться. Взгляни на него глазами трезвого волшебника, и ты поймёшь, что только психически нездоровый тип мог такое выдумать и, вероятно, наслаждается, наблюдая, как пассажиров швыряет по салону! И что, ты думаешь, у нас нет автобусов? Есть! — выпалила она гордо. – И сколько же этих… автобусов у тебя в сказочной стране? — язвительно спросил Том, сводя брови. — Минуя одну остановку, проходит пятнадцать маршрутов, Реддл! — её глаза вспыхнули торжествующим огнём. — Если судить по расписанию, которое висит на остановке у ворот Колдовстворца. А у вас что? Одна-единственная летающая катастрофа на всё королевство? Это смешно! — Ты меня достала, Жданова! — прошипел Том, наклоняясь ещё ближе. Их дыхание смешалось в напряжённом пространстве между ними. — Тебя хоть что-то устраивает в магической Британии?! — А тебя бы устроило, если бы после прогулки по городу тебя привезли прямиком в лягушатник? Меня – нет! — Её голос гремел, но не криком, а жёсткой, неумолимой логикой. — Я повторяю: посмотри на свою страну взглядом трезвого человека, и ты увидишь, что это даже не лягушатник, а болото! В лягушатнике хотя бы жизнь кипит! — Ах так? — Том откинулся, и на его губе появилась ядовитая, торжествующая улыбка. Он почувствовал слабину. — Тогда ответь, мудрая: на чём вы летаете, когда играете в квиддич? Если, конечно, в твоей «процветающей» стране вообще существует такое понятие. — На ступах, — спокойно, с лёгким презрением махнула рукой Мария, сбивая его спесь. — Девушки – на ступах. Мальчишки – на санях. Потому что метла, дорогой мой, создана для того, чтобы подметать пол, а не летать на ней. Это у вас, видимо, с фантазией туго, раз кроме палки с прутиками ничего в голову не пришло. — Но… ты ничего не понимаешь! — воскликнул Том. Его слова обжигали её лицо горячим дыханием. Ярость и какое-то отчаянное желание переубедить, заставить увидеть его мир её глазами, смешались в нём в единый клубок. — Да что ты, Реддл, — рассмеялась Мария, но её смех был беззвучным, лишь лёгкой дрожью в плечах. Она не отстранилась. Наоборот, её взгляд, прямой и насмешливый, впился в него. — Знаешь, как это называется? «Британские психозы». Метла создана, чтобы убираться в хате, а не летать. Вот ступа как минимум способна уберечь девушку от…       Её слова начали теряться. Внезапно яростный поток мыслей Тома наткнулся на неожиданную преграду. Его взгляд, обычно такой пронзительный и аналитичный, соскользнул с её насмешливых глаз… и задержался на её губах.       Они всё ещё были слегка приоткрыты после смешка, влажные, с лёгким, естественным румянцем. Они двигались, формируя эти безумные, оскорбительные, сводящие с ума слова о «психозах» и «ступах». Но Том вдруг с поразительной ясностью осознал их форму. Мягкую, но решительную кривизну. Лёгкую дрожь в уголках, когда она говорила что-то особенно едкое. Он увидел блеск на нижней губе и странным, отрезанным от реальности образом подумал: пахнет ли её помада чем-то, или это просто её собственный вкус.       Это была доля секунды. Микроскопическая слабость. Но в этой тишине, созданной их яростью, она прозвучала громче любого крика. Он любовался. Любовался губами девушки, которая методично, с улыбкой разбирала по винтикам всё, что он считал священным.       Это осознание ударило по нему с новой силой, смешавшись с гневом в коктейль из чистейшего, животного смущения. Он резко, почти болезненно, отдёрнул голову, как от касания раскалённого металла. — Поэтому я права! — заявила Мария, и её усмешка стала шире, торжествующей. — Это всего лишь твои идеологические психозы, Жданова, — поправился Том, прочистив горло, пытаясь вернуть бесстрастность в голос. — Ты никогда не поймёшь тонкостей… — Говорит человек, страдающий от «Британских психозов», — закатила глаза Мария, вставая со стула. Её движения были плавными и уверенными. — И вообще, я планировала обсудить сегодня кое-что другое, Реддл, а не спорить о том, что метла предназначена для подметания пола, а не для полётов. — И о чём же ты желаешь меня просветить на этот раз? — приподнял бровь Том, его взгляд, полный скепсиса, следил за ней. — Если ваши острова ещё помнят, что такое Евразия, то слушай. В Турции, а если быть точнее, в Османской империи…       И Том слушал. Сначала с показной серьёзностью, потом, когда Жданова углубилась в рассказы о культуре, правящих династиях и традициях, его внимание начало рассеиваться. Он ждал тайных знаний, скрытых рычагов власти, полезной информации, а не лекции о менталитете и уж тем более не о местных сладостях! — …И женщины там танцуют в невероятно красивых платьях, — мечтательно протянула Мария, вставая и беря в руки пустую тарелку. Её глаза на мгновение потеряли фокус, будто она видела эти образы перед собой. — В твоей чопорной Англии такому даже не бывать. — И что же это за платья? — приподнял он бровь, небрежно опершись спиной о стену, но в его позе появилась лёгкая, едва уловимая напряжённость. Его взгляд стал пристальнее. — Есть национальный костюм для праздников, а есть другие… Например, когда надевают длинную юбку с разрезом до самого бедра, а живот остаётся открытым…       И Том представил эту картину. Смутно всплыл в памяти похабный рассказ отца одного однокурсника о поездке в Турцию, о ночах с женщинами, танцующими «животом и бёдрами», о музыке, заставляющей кровь стучать в висках. Старый аристократ тогда с презрением бросил, что с холодными дамами английского высшего света «и десятой доли тех ощущений не проживёшь». Том тогда отмахнулся. Но сейчас… Сейчас в этом он увидел не пошлость, а иной код. Ещё один вид силы – чувственной, гипнотической, магии контроля через желание.       И его ум, обычно такой дисциплинированный и холодный, вдруг восстал против него. Он не просто дорисовал картину – он взорвал её изнутри яркими, навязчивыми красками. Не абстрактную, безликую турчанку из пошлого анекдота. Марию Жданову.       Он увидел её с пугающей, почти галлюцинаторной чёткостью. Струящееся зелёное полотно, цвета изумрудной змеиной чешуи или тёмных хвойных лесов её страны, обвивало её тело, намеренно открывая гладкую, загорелую линию живота, обещая тепло кожи под тканью. Длинный, вызывающий разрез на юбке раскрывался с каждым движением, обнажая изгиб бедра – не грубо, а с дразнящей, смертельной грацией.       Она двигалась. Не так, как ходила обычно – резко, энергично, а медленно, томно, в такт незнакомой, стонущей музыке, что звенела у него в ушах. Её тело извивалось в плавных, завораживающих волнах – бёдрами, плечами, линией спины. Каждый мускул играл под кожей, рисуя историю, которую он отчаянно жаждал прочесть. И её глаза… Обычно такие насмешливые, острые, полные вызова, теперь были прикованы к нему. Но вызов сменился на нечто иное – глубокое, тёмное обещание. В них читалось знание, власть, понимание чего-то такого, до чего он ещё не дорос. Они тянули его в себя, как водоворот.       В груди что-то сжалось – болезненно, непривычно. Это была не просто похоть, приправленная расчётом. Это был голод. Дикий, всепоглощающий, унизительный в своей интенсивности. Ему не нужны были другие женщины, экзотичные танцовщицы или знатные невесты. Ему нужна была она. Только она. Её ум, ломающий его реальность. Её дерзость, бросающая вызов. И теперь, в этой порочной, ослепительной фантазии – её тело, отдающееся ритму, предназначенному только для него. — И что же, — его голос стал тише, но приобрёл новый, бархатисто-провокационный оттенок, — ты знаешь, как надо танцевать подобное? — Он смотрел прямо в её глаза, пытаясь прочесть в них отклик на свой невысказанный образ.       Мария слегка опешила от внезапной смены темы и его пронизывающего взгляда. — Предположим, имею некоторое представление, — осторожно кивнула она, не понимая до конца, к чему он клонит, но чувствуя, как воздух между ними снова наэлектризовался. — И что же, — он медленно приподнял бровь, и в уголке его рта дрогнул намёк на ту самую, опасную улыбку, — станцуешь? Продемонстрируешь? — Посмотрю на твоё поведение, — с лёгкой, защитной насмешкой отрезала Мария, махнув рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, но её щёки слегка порозовели. Она попыталась вернуться к прерванному рассказу: — А ещё у них есть такая традиция… – Посмотришь на моё поведение, Жданова? – насмешливо выгнул он бровь, но в его глазах вспыхнул опасный, предостерегающий огонёк. — А как же иначе, — тут же, вызывающе парировала Мария, повернувшись к нему всем корпусом, будто принимая вызов. — Не для того меня растили, чтобы я плясала по первому щелчку какого-то мальчишки, Реддл. Я себя не на помойке нашла, уж поверь. — Помню, ты нашла себя на Кубани, — язвительно махнул он рукой, отмахиваясь от её происхождения, но его поза стала напряжённой, как у зверя, готовящегося к прыжку. — Так что же надо сделать, чтобы ты всё-таки станцевала? — Хорошо себя вести, — ухмыльнулась она самодовольно, наслаждаясь его растущим раздражением. — В течение какого времени? — выдохнул он, и в его голосе прозвучало уже не терпение, а требовательность. — А это уж я сама решу, — сладко ответила Мария, видя, как Том закипает. — Возможно, лет так через пять… — Я могу заставить тебя, — прошипел он, резко вставая со стула. Между ними теперь было всего полшага. Его тень накрыла её, а в воздухе запахло озоном и непроизнесёнными заклинаниями. — Но это буду уже не я, Реддл, — горячо, но без тени страха заявила она, гордо подняв подбородок. — Это будет просто кукла под заклятьем. И, кстати, за это у нас полагается статья 45 УК МСССР, раздел второй: «Психическое подавление личности с применением магических средств». Срок – от двадцати лет до пожизненного, в зависимости от нанесённого волшебнику и обществу ущерба! — Мы не в твоём МСССР, Жданова, — ядовито ухмыльнулся он, делая шаг вперёд, загораживая собой выход. Его голос стал тише и опаснее. — Так что твои статьи здесь – просто бумажка. — Но это всё равно буду не я! — попыталась объяснить она, глядя прямо в его горящие глаза. В её собственном взгляде читалась не просьба, а железная уверенность. — Другое дело, если бы я решилась на это добровольно… Ведь цель, как ты любишь говорить, оправдывает средства? Какие средства ты готов вложить, чтобы добиться настоящего, а не поддельного результата? — В таком случае, — прошипел он, наклоняясь так близко, что её дыхание смешалось с его, – некоторые ученики этой школы больше никогда не откроют глаз. Никогда.       Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. — Что ж, пожалуйста, — с ледяным спокойствием махнула рукой Мария, будто речь шла о плохой погоде. — Хогвартс существовал до моего рождения и простоит ещё долго после. К чему лишние переживания? Хотя… — она прищурилась, делая вид, что размышляет, — а если действительно произойдёт громкое убийство, на сколько закроют школу? Месяц? Год? И готов ли ты, блестящий Том Реддл, с его планами и амбициями, вернуться обратно в мир магглов, в свой приют, пока всё это расследуют?       Она сделала паузу, давая ему прочувствовать всю тяжесть этого варианта. — Удачи, конечно. А мне в таком случае куда проще будет просто вернуться на Родину.       Мария произнесла это последнее предложение с такой лёгкостью и окончательностью, что Том почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Его главный рычаг давления – её жизнь в Хогвартсе – оказывался иллюзией. У неё был запасной аэродром. Целая страна, готовая её принять. А у него… у него был только этот замок, его планы и призрачная надежда на будущую власть, которую она одним предложением сделала хрупкой, как стекло. — И вообще, завтра игра, — сменила тему Мария, возвращаясь к реальности. Она всё ещё держала в руках пустую тарелку, но её мысли уже переключились. — Минерва позвала меня. Пойду с Вальбургой. Посмотрю, чем ваши матчи способны удивить. — Чем же могут удивить наши матчи того, кто наблюдал за советскими? — насмешливо, с лёгкой язвицей спросил Том, откидываясь на спинку стула. Его тон сочился превосходством. — В прошлом году игрок с Когтеврана вылетел с метлы и прокатился на спине через всё поле. Кажется, у него что-то с позвоночником сломалось.       Мария широко раскрыла глаза, её пальцы крепче сжали край тарелки. — Где он сейчас? — выдохнула она. — Он… жив вообще? — Мне откуда знать? — Том небрежно пожал плечами, но в уголках его губ затаилась довольная усмешка. — Кажется, перевёлся на домашнее обучение. — Как эту игру до сих пор не запретили?! — вспыхнула Мария, её голос зазвенел негодованием. Она резко поставила тарелку на стол, будто вынося приговор. — Вот когда ты придёшь к власти, Реддл, первым делом отменишь эту вакханалию! Или хотя бы сделаешь её безопасной для детей! — Так что же в твоей стране? — парировал он, прищурившись. — У вас, полагаю, квиддич отсутствует как вид.       Мария нахмурилась, воспоминание накрыло её тёплой, но горьковатой волной ностальгии. — Гриша избил Колю, — произнесла она, и в её голосе послышалась странная смесь осуждения и… понимания. — За то, что тот кинул ему сырую землю в глаза прямо в конце игры в футбол. — Она покачала головой. — На бедняге живого места не осталось. Всё-таки Гриша профессионально занимался тяжёлой атлетикой, мечтал на Олимпиаду попасть. — О, и как же ваши безупречные учителя допустили подобное варварство? — Том подался вперёд, его глаза торжествующе блестели. Наконец-то, трещина в её идеальной картине мира! — Или они тоже смотрели и аплодировали? — А кто сказал, что там были учителя? — приподняла бровь Мария, и её усмешка стала снисходительной. — Обычная дворовая игра. Стадион за школой, после уроков. Мальчишки часто там собираются, если поле не занято спортивными секциями. Гриша, как я уже говорила, хотел сначала пройти всесоюзный отбор, потом поступить в Высшую школу атлетов, а там уже и до международных соревнований рукой подать… — Она вздохнула. — А в футбол они играли просто так. Не поделили мяч. Коля, чтобы выиграть время для своей команды, упал, зачерпнул грязи и швырнул Грише в лицо. Пока тот протирал глаза, Колина команда забила гол. — И что же, этого Гришу отчислили? — нетерпеливо перебил Том, жадно ловя каждое слово. — Как будто мы кому-то рассказали, — отмахнулась Мария, и в её жесте сквозила простая, будничная мудрость. Она встретила его недоумевающий взгляд и снизошла до объяснения: — Смотри, Реддл. Коля сам виноват, что ему досталось. Он сорвал игру, сжульничал, подставил команду, но победить хотел нечестно. Понимаешь? Пойди он сам, признайся и расскажи, из-за чего всё случилось, – Шарипов, наш учитель физкультуры, только рассмеялся бы и отправил его десять кругов по стадиону наматывать. А так… — Она развела руками. — Вот так у нас поступают с такими, как ты, Реддл. — С такими, как я? — переспросил Том, и в его голосе зазвенела холодная, острая насмешка, за которой он пытался спрятать укол самолюбия. — И с какими же именно? — Которые возомнили себя выше других, — отчеканила Мария, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было злости, была лишь усталая, твёрдая констатация факта. — И поверь, десять кругов по стадиону – это только начало. — И как этот Коля выжил? — прошипел Том, резко вскакивая со стула. Его ладони упёрлись в столешницу, он навис над ней, требуя ответа. — Да не так уж и сильно Гриша его побил, — рассмеялась Мария, но смех вышел каким-то невесёлым, надтреснутым. Она отодвинула тарелку, будто ей больше не хотелось ни есть, ни говорить об этом. — Скорее погладил. Бил точечно, чтобы синяков не было видно. Коля, когда осознал своё положение, сам пошёл в медпункт, сказал, что упал с лестницы. Его там за два дня на ноги поставили. — Она подняла на Тома глаза, и в них мелькнула странная, горькая усмешка. — Уж поверь, если бы Гриша хотел причинить ему реальный вред, Коля и шагу бы ступить не смог. Не говоря уже о том, чтобы дойти до медпункта.       Том молчал, переваривая информацию. Его гнев на несовершенство её системы вдруг потерял опору. — Почему у вас нет магических команд по другим видам спорта? — Мария вдруг резко сменила тему, но в её голосе слышалась усталость. — Вцепились в этот квиддич – и всё. Как будто кроме метлы ничего не существует. — Олимпиада… – Том замер, остановившись в ступоре, его брови сошлись на переносице. — Олимпиада тоже проходит среди магов? — Естественно, Реддл, — закатила она глаза, но в этом жесте не было привычной язвительности. Только усталое терпение перед чужой наивностью. — Только на месяц раньше, чем у магглов. Как и другие всемирные соревнования – у магов есть свои аналоги. Вот у нас в МСССР целые школы открываются для тех, кто хочет заниматься спортом. Просто так – для здоровья. Или профессионально – для побед. — Она говорила, и её голос постепенно набирал силу, словно она вновь видела перед собой эти школы, эти стадионы, этих людей. — Сначала – соревнования внутри спортивной школы. Потом – городские. Районные. Областные. И дальше – всесоюзные. Если покажешь хорошие результаты, пригласят во Всесоюзную школу атлетов. Как Гришу. — Она запнулась. — Он как раз подал заявку на отборочный всесоюзный этап в мае 1941 года…       Её голос упал до шёпота. Она покачала головой, и этот жест был полон невысказанной боли. — Они должны были проходить в августе. — Мария смотрела куда-то сквозь Тома, сквозь стены Выручай-комнаты, сквозь время. — Гриша не попал на них. Никто не попал. Война.       Тишина повисла в комнате, густая и вязкая. Том не находил слов. Его привычные насмешки, его язвительные вопросы – всё это казалось сейчас мелким, неуместным перед этим простым, страшным словом. — И где сейчас этот Гриша? — спросил он тихо, почти шёпотом, глядя, как Мария медленно поворачивается к нему спиной. Её плечи дрогнули. Она что-то вытерла на лице – быстро, незаметно, но он увидел. — Поехал домой, — её голос звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Отца забрали на фронт, осталась маленькая сестра. Школа предложила забрать её к нам, он согласился, поехал за ней и… — Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. — Поезд, в котором он ехал, разбомбили.       Она замолчала, и это молчание было тяжелее любого крика. — Гриша больше никогда не попадёт ни на какие соревнования, — продолжила она, и в её голосе теперь не было слёз — была лишь ледяная, обжигающая пустота. — Никогда не поедет на Олимпиаду, о которой мечтал чуть ли не с рождения. Ты бы только слышал, Реддл, как он на каждом углу трещал про эти соревнования в августе. «Я поеду в сам Ленинград!» — Она передразнила чей-то юношеский, полный надежды голос, и это прозвучало так больно, что у Тома сжалось сердце. — Как видишь… Война разрушила все планы юного спортсмена.       Она наконец повернулась. Её лицо было спокойным, только глаза блестели подозрительно ярко. Но голос оставался ровным, чеканящим каждое слово. — Он не хотел никому зла, Том. Он просто хотел заниматься тем, что любит. Тем, чем горит. Представлял, как отец будет им гордиться: сын-чемпион! — Её голос дрогнул. — А эта война… забрала всех.       Она произнесла последние слова так тихо, что он едва расслышал. И впервые за всё время их знакомства Том Реддл не нашёл, что ответить. Его острый ум, всегда готовый поддеть, уколоть, перевернуть ситуацию в свою пользу, молчал. Потому что перед ним стояла не насмешливая советская девчонка, ломающая его картину мира. Перед ним стоял человек, который нёс в себе боль, несоизмеримую с его мелкими играми в превосходство.       И в этом молчании, в этой общей, внезапной тишине, что-то между ними изменилось. Том не знал, что именно. Но он знал, что никогда не забудет имени «Гриша». — Они всех забрали, Реддл, — прошептала Мария, всё так же не поворачиваясь к нему. Её голос звучал глухо, надломленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины. — Просто потому, что они существовали на этой земле. Потому что коммунисты. Потому что не высшая раса. Думаешь, я этого хотела? Или Гриша? — Она сглотнула, её плечи мелко дрожали. — Да, мы любим свою страну. Да, у нас не всё идеально, случается всякое. Но мы не враги другим народам. Мы просто… живём.       Она замолчала, собираясь с силами. Том не двигался. Воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. — Если бы не война… — её голос сорвался, но она взяла себя в руки. — Я бы сейчас, наверное, сидела в общежитии и слушала, как Лёня позвал Ольгу на свидание. Или учила конспекты по метафизике. А зимой вместе с Александром поехала бы домой, под Краснодар… — Она запнулась, её дыхание участилось. — В следующем году я бы уже готовилась к вступительным экзаменам… А я здесь… — Её голос упал до едва слышного шёпота. — Я хочу домой… — Англия не настолько уж и плоха, — произнёс Том, делая шаг к ней. Его голос звучал непривычно, почти неуверенно. — По крайней мере, у нас… — Мне не нужно «как у вас», — перебила она, резко обернувшись. Её глаза блестели, но в них не было гнева – только бесконечная, вымораживающая тоска. — Я хочу как дома! Где зимой холодно, а летом на каникулах тепло и можно ходить на речку. Сходить в Дом культуры на танцы! В кино с девчонками! Украсть яблоко у злой соседки, а потом, немытое, съесть, пока она бегает по улице и ищет, какой негодяй покусился на её урожай! — Она говорила всё быстрее, захлёбываясь словами, будто боялась, что не успеет высказать всё. — А зимой – есть варенье с чаем! Играть в снежки, кататься на санках! Весной праздновать Восьмое марта и рисовать плакаты! Готовить выступление в актовом зале и прикрываться этим, чтобы законно прогулять нудный урок! — Она перевела дыхание, и её голос дрогнул. — Почему вы не хотите этого понимать? Я ведь…       Она замолчала, пытаясь проглотить ком, застрявший в горле. Том видел, как её пальцы судорожно сжимают край мантии. — Два года назад, двадцать первого июня, — продолжила она едва слышно, — мы с девчонками обсуждали, в каких платьях пойдём завтра на танцы. Какие причёски сделаем, какие заколки лучше подойдут… — Её голос окончательно сорвался. — На следующий день объявили, что началась война. Мы больше никогда не сходили в тот Дом культуры.       Мария отвернулась, снова пряча лицо. Её плечи вздрагивали, но она не издавала ни звука.       Том молчал. Он стоял за её спиной, не в силах пошевелиться. Его разум, всегда такой чёткий и безжалостный, сейчас напоминал застывшее стекло. Что он мог ответить на всё это? Он никогда не купался в речке – для него это не было потерей, потому что у него никогда этого не было. Дом культуры? Он никогда не бывал в подобных местах. Танцы? Единственные танцы, которые он видел, были в центре города ещё до войны. Воровать яблоки? Несколько раз, в голодные годы, он крал еду с рыночных лотков. Но он всегда, всегда их мыл, если была возможность, потому что грязь – это унизительно. Прогуливать уроки под предлогом подготовки к празднику? Нонсенс. Он никогда бы до такого не опустился. Он всегда был лучшим, всегда идеальным. Но Жданова скучала по этому.       В голове любого британского аристократа, да даже простого слизеринца, это звучало как бред: варварство, дикость, нищий быт страны, где люди едят немытые яблоки и радуются самодельным плакатам.       Но чем дольше Том вслушивался в её слова, тем яснее понимал: в её стране была жизнь. Не та, что на чёрно-белых пропагандистских фотографиях, над которыми насмехались его однокурсники. Не та, что описывалась в памфлетах Министерства как «убогая попытка магглов создать подобие порядка». А настоящая: яркая, шумная, пахнущая речной водой и соседскими яблоками, звенящая смехом и хрустом снега под санками. Та, которой у него никогда не было.       Том Марволо Реддл, потомок Салазара Слизерина, величайший ум своего поколения, завидовал Марии Ждановой. Девчонке из страны «дикарей и варваров», где сплошь коммунисты и верующие в светлое будущее. Он завидовал её прошлому, её воспоминаниям, её способности так отчаянно, так безнадёжно хотеть домой. Потому что у него самого никогда не было дома. — Я не откажусь от своих планов, — произнёс он, глядя на её сгорбленную спину. Голос его звучал твёрдо, но в нём не было прежнего вызова, скорее, попытка за что-то уцепиться. — Я знаю, — прошептала она в ответ. А потом, помолчав, добавила, и в её голосе вдруг, сквозь слёзы, пробился робкий, неуверенный лучик тепла: — Но… мы же поедем туда когда-нибудь, правда? Я научу тебя плавать! По-настоящему! Не в бассейне, а в речке, чтобы вода пахла тиной и солнцем. Мы поедем в Крым! Или в горы Кавказа! А может, ещё куда-нибудь… — Она говорила быстро, будто боялась, что он перебьёт, не даст договорить. — А ещё в северные леса, там, где Сибирь! Ты увидишь настоящие деревья, не на фотографиях и не на картинах. Даже просто проезжая в поезде, ты почувствуешь их силу. Внутреннюю, древнюю, совсем не такую, как ваша магия.       Плавать.       Том Реддл не умел плавать. Никто не учил его. В приюте не было бассейна, в Хогвартсе – тоже, а в озере водились монстры. Этот факт всегда был для него просто данностью, как цвет глаз или отсутствие родителей. Он никогда не считал это недостатком. Нечем гордиться, но и нечего стыдиться.       И вот эта девушка, стоящая к нему спиной и вытирающая слёзы, обещает научить его. Не тайным знаниям. Не запретным ритуалам. Не секретам власти над смертью. А просто – плавать. В обычной речке. Которая пахнет тиной и солнцем.       Он не знал, что на это ответить. Его острый язык, всегда готовый уколоть или осадить, впервые не находил слов. Потому что никто и никогда не предлагал ему ничего подобного. Никто не смотрел на него и не видел в нём того, кого можно научить плавать, сводить в кино, угостить украденным яблоком. Никто не хотел делить с ним свою жизнь – не власть, не знания, не влияние. А просто жизнь. — Если я утону, Жданова, я буду являться тебе во снах и мучить до конца твоих дней, — ухмыльнувшись, произнёс Том, наблюдая, как волшебница застыла, не ожидая такого поворота. В его голосе звучала привычная насмешка, но глаза смотрели на неё с неожиданной мягкостью. — И поверь, я найду способ утащить тебя следом за собой на тот свет. Что касается немытых яблок… — он брезгливо поморщился, но в этом жесте не было прежнего высокомерия, скорее привычка к порядку. — Это же отвратительно. Ты представляешь, сколько микробов на их поверхности? А если там были птицы? Или, хуже того, животные?       Мария медленно повернулась к нему. Слёзы на её щеках ещё блестели, но губы уже подрагивали в попытке улыбнуться. Она шмыгнула носом, вытирая последние влажные дорожки тыльной стороной ладони. — Зато так они вкуснее, чем мытые, — прошептала она, и в её голосе, ещё хриплом от недавних рыданий, вдруг прорезались тёплые, почти озорные нотки. — Ты, как обычно, ничего не понимаешь, Реддл. — Она сделала шаг к нему, и в её глазах, всё ещё влажных, зажглась знакомая искорка. — Я научу тебя есть немытые яблоки. — Нет, — усмехнулся Том, но в его самодовольстве появилась какая-то неуверенность. Он отступил на полшага, будто защищаясь. — Я уже привёл все аргументы: о количестве микробов, о химическом составе кожуры, о том, что… — Они вкуснее, — перебила она, окончательно поворачиваясь к нему лицом. Теперь между ними не было ни спины, ни барьеров. Только она, с мокрыми дорожками на щеках и этой странной, успокаивающейся улыбкой. Она смотрела прямо в его глаза, и в её взгляде читалось что-то глубокое, личное, предназначенное только ему. — Особенно когда краденые. — Кто бы сомневался, Жданова, — закатил глаза Том, но в его голосе, несмотря на привычную язвительность, вдруг проскользнули нотки неподдельного, почти детского любопытства. — И что же ещё ты воровала, что оно было вкуснее, чем в мытом виде? — Тютина! – выпалила Мария, и её глаза, ещё минуту назад влажные от слёз, вдруг загорелись тем самым азартным, живым огнём, который он так хорошо знал. Она вся подалась вперёд, забыв о недавней боли. — Мы должны поехать на мою Родину, чтобы ты попробовал тютину! Ты просто не понимаешь, что это такое!       Она уже не стояла на месте – она двигалась, жестикулировала, будто заново переживала те моменты. — Мы, девчонки, вечно спорили с мальчишками, кто первый доберётся до верхних веток, потому что снизу-то всё уже съедено. И вот представь: я в новом платье, которое мама специально купила к какому-то празднику, — она говорила быстро, захлёбываясь словами, — и вот я, в честной, но совершенно неравной борьбе, залезаю с Ольгой и Натальей на самый верх, как мне тогда казалось, этой огромной тютины. Вся измазанная, с ног до головы в этом соке, но сдаваться не собираюсь! — Она рассмеялась, и этот смех был лёгким, настоящим. — И тут идёт мама. Видит эту картину. Через десять минут я уже сижу в корыте, мама пытается меня отмыть, а бабушка стирает платье и приговаривает: «Дитё должно на дерево лазить, а не в парадных платьях красоваться!»       Том слушал, и на его губах невольно появилась улыбка. Он поймал себя на этой мысли и тут же попытался спрятать её за привычной маской. — Как она выглядит, эта твоя... тютина? — спросил он, изображая скептицизм. — Раз тебя посадили в корыто, а платье не отстиралось. Какого она хотя бы цвета? — Фиолетовая! — торжествующе объявила Мария. — Или почти чёрная, когда совсем спелая. Её цвет въедается во всё – в кожу, в одежду, в душу! Не смертельно, конечно, отмыться и отстирать можно, но сам факт! — Она подняла палец, назидательно, но с таким детским восторгом, что Том невольно залюбовался. — Во-первых, она вкусная. Во-вторых, мы, девчонки, заняли её раньше мальчишек! А в-третьих… — она сделала драматическую паузу, – в других районах её называют «тутовником»! Представляешь? Тютина – и вдруг какой-то тутовник! — Тутовник, — протянул Том, наслаждаясь её негодованием, — гораздо лучше подходит для этой, по твоим словам, чёрной гадости, которая разъедает кожу и портит одежду. — Он скривился для убедительности, но в его глазах плясали чёртики. Он просто хотел позлить её, чтобы не видеть больше этих слёз, чтобы она горела, сверкала, спорила – только не плакала. — Нет! — горячо воскликнула Мария, топая ногой. — Тютина – это тютина! А тутовник… я же тебе уже сказала: тютина – не тутовник! Мне лучше знать! — С чего бы? — приподнял он бровь, пряча улыбку. — Не тебя же в корыте мыли после того, как ты объелся этой самой тютиной! — закатила она глаза с таким видом, будто это был самый железный аргумент в мире. — А меня – мыли! — Она гордо вскинула подбородок, защищая свои слова, свою правоту, свои детские воспоминания.       Том смотрел на неё – раскрасневшуюся, с ещё влажными от недавних слёз ресницами, но уже такую живую, такую яростную в своей защите «тютины», – и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, незнакомое. Он не знал, как это называется. Но знал, что готов слушать её бесконечно. Даже про дурацкие ягоды, которые пачкают платья.       — Я не собираюсь лазить по деревьям, чтобы попробовать этот тутовник, — самодовольно заявил Том, идя к выходу, и кивком головы указал ей на выход.       Но, повернувшись, Жданова лишь показала ему язык и заявила, что мальчишки десяти лет обгонят его и съедят всю тютину, пока он будет брезговать оставить пятнышко на своих штанах и рубашке. И вообще, она ему выдаст рубаху, чтобы он не беспокоился о своём имидже.

***

— Почему они кричат? — спросила Мария у Вальбурги, когда объявили победителя. Матч закончился, и стадион взорвался эмоциями, но это был не просто шум – это был рёв разъярённой толпы. — Пуффендуй выиграл? И что с того? — Пошли, — резко схватив Марию за мантию, Вальбурга рванула её в сторону трибун, где сидели Саша и Альфард. Её лицо было белым от гнева. — Они сейчас их убьют. — С чего бы? — приподняла бровь Мария, ускоряя шаг, чтобы не отставать от подруги. — Что за истерика? — Потому что благородные львята уверены, что наши братья прокляли их игроков! — процедила Вальбурга сквозь зубы, с силой оттолкнув какого-то растерянного гриффиндорца, преградившего путь. Она двигалась к трибуне, как ледокол, пробивающийся сквозь льды. — Юфимия! — крикнула она, заметив в толпе невесту Поттера. – Успокой их, пока не случилось непоправимое!       Мария увидела Сашу. Он стоял, прижавшись спиной к скамье, а перед ним, с палочкой наготове, застыл Аластор Грюм. Его лицо покрылось ненормальным, багровым румянцем, глаза горели бешенством. Рядом, бледный как смерть, стоял Альфард, которого загораживал собой Саша. — Убирайся, Блэк! — заревел Грюм, наставляя палочку на Альфарда. Его голос срывался на визг. — Забирай своего братца-психопата и проваливайте! Они всё портят! ВСЁ! — Убери палочку, Грюм, — прошипела Вальбурга, бесшумно возникнув за его спиной и нависая над четверокурсником, как скала. Её голос был тихим, но от него мороз продирал по коже. — Маленькое, убогое создание с несформировавшимся эго ущемилось до глубины души оттого, что его команда проиграла? И теперь, не имея сил признать ничтожность своего существования и собственную бесполезность, ты унижаешься перед Энслер, пытаясь доказать ей свою преданность и хоть какую-то значимость в коллективе?       Каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами ледяного презрения. — Ты угрожаешь ученикам младше тебя. Пытаешься применить жалящее заклинание первой степени. Как думаешь, — она сделала паузу, давая ему осознать весь ужас, — как скоро наш отец узнает о поведении духовно разрушенного мальчишки? И на сколько лет тебя упекут в Азкабан?       Она склонила голову, и в её глазах сверкнула холодная, торжествующая усмешка. — Уверяю тебя, я сама лично сделаю так, чтобы ты никогда оттуда не вышел. А если и выйдешь – жизнь за решёткой покажется тебе раем. О, и это я ещё не упомянула твоего отца-аврора. Каково ему будет приходить на работу и ловить косые взгляды, ведь его отродье подняло палочку на того, кто младше на целый год?       Грюм замер. Его палочка дрогнула. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Тишина вокруг стала оглушительной.       В этой тишине Мария подошла к брату. Саша стоял, старательно пряча под мантией левую руку. На его щеке, чуть ниже скулы, алел свежий, ещё кровоточащий порез — след от заклинания, которым Грюм промахнулся, целясь в Альфарда. Мария положила руку ему на плечо, приобняла, чувствуя, как он дрожит. Внутри неё закипала волна ярости, готовая выплеснуться не менее убедительной речью, чем у Вальбурги, но она сдержалась. Сначала – брат. – Только и можешь, что пользоваться своим положением, Блэк, — прошипела Августа Энслер, испепеляя слизеринку взглядом, полным ненависти и бессилия. — Это жалко.       Вальбурга медленно, с убийственной грацией, повернулась к ней. Она не повышала голоса, но каждое её слово звучало как приговор. — Все собравшиеся здесь знают, у кого есть жало, а у кого его нет, Энслер. — Она выдержала паузу, позволяя Августе прочувствовать всю глубину намёка. — Что касается моего происхождения… Что ж, кто-то же должен родиться маленьким винтиком в большом механизме. Печально, что некоторые, — её взгляд медленно, с ног до головы, просканировал Августу, — в этом ничего не понимают.       Она шагнула ближе, и Августа непроизвольно отступила. — Можешь идти поплакаться Лонгботому. Он, как обычно, утешит тебя и, о Мерлин, ровным счётом ничего не сделает, — в её голосе зазвенела насмешка. — Потрясающие жизненные перспективы, Энслер. И советую тебе впредь внимательнее следить за своими подопечными, чтобы они так и оставались маленькими винтиками в большом механизме. Иначе, не ровен час, их заменят на новые. — Она сделала эффектную паузу, обводя взглядом притихшую толпу. — Такова жизнь. Естественный отбор. Ничего личного. Подбери слюни, Грюм, — с ледяной усмешкой процедила Вальбурга, смерив Аластора уничижительным взглядом и с гордо поднятой головой прошествуя мимо. — В приличном обществе плеваться не принято... если ты, конечно, имеешь хоть малейшее представление о том, что такое приличное общество. Увы, как показывает практика, твой маленький, не сформировавшийся интеллект демонстрирует плачевное невежество в вопросах окружающей среды, включая флору и фауну. Или ты вообще не знаешь значения этих слов, кроме как плеваться заклинаниями?       Она остановилась как вкопанная напротив гриффиндорки, и её тон неожиданно сменился на приторно-сладкий, что было почти страшнее гнева. — Юфимия, — усмехнулась Вальбурга, скользнув по девушке оценивающим взглядом. — Была рада пообщаться.       Затем она резко развернулась к Поттеру, и в её глазах мелькнул опасный огонёк. — Поттер, — кинула она будущему зельевару, словно бросая вызов. — Увидимся на новогоднем приёме у Гринграссов.       Флимонт дёрнулся, будто его ударили током, но, проглотив самолюбие, выдавил из себя подобие вежливости: — Да, конечно... — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и жалкой. — Всего хорошего, Вальбурга. — Взаимно, — сухо кивнула Блэк, даже не удостоив его взглядом, и, грациозно подойдя к Марии, чуть коснулась её локтя. — Мы можем идти.       Мария, всё ещё обнимая Сашу за плечи, кивнула. Они двинулись к выходу, сопровождаемые мёртвой тишиной и сотнями взглядов. Сзади, в толпе гриффиндорцев, кто-то всхлипнул – то ли Августа, то ли Грюм, то ли просто ветер. Но никто не обернулся. — Шлюха! — раздался истошный, полный животной ненависти вой за их спинами.       В считанные секунды из палочки Грюма вырвался ослепительный, бело-голубой свет, как молния. Смертоносный сгусток мчался в их сторону, пока остальные ученики в панике шарахались в стороны, пригибались, закрывали головы руками, лишь бы не попасть под это летящее нечто.       Альфард не раздумывал ни секунды. Он рванул сестру за руку и с силой толкнул её прямо в сухую листву, навалившись сверху и прикрывая своим телом. Вальбурга задыхалась, яростно пытаясь вытащить палочку из складок мантии, чтобы ударить в ответ, уничтожить этого бешеного пса раз и навсегда, но брат держал её мёртвой хваткой, вжимая в холодную землю. Он знал: если Вальбурга сейчас возьмёт палочку, если убьёт Грюма, даже их отец не сможет замять это дело.       Александр краем глаза увидел, как Альфард повалил сестру в листву. Времени на раздумья не было. Он резко развернулся, забыв о палочке, и выбросил вперёд руку с кольцом. Из серебряного ободка хлынула волна чистой, прозрачной энергии, формируя вокруг него и Марии огромный, величественный щит. Такой, какой не пробила бы и пуля. Тому учили на первом курсе Колдотворца – защита через кольцо, без палочки, через внутреннюю силу и кровную связь.       Но даже его силы, даже этой древней магии не хватило против чистого, концентрированного гнева и неизвестного заклинания, больше похожего на проклятие. Определённо, это было проклятие.       Ударной волной их вместе с Марией просто смело на другой конец поля, выдирая с корнями траву, вспахивая землю глубокими бороздами. Трава не просто сгорала – она испарялась под воздействием чёрной энергии, оставляя после себя выжженную, дымящуюся землю. Воздух наполнился запахом озона и палёной плоти. — Молодец, Аластор, — прошептала Августа Энслер, наблюдая, как осенние листья запутались в элегантной, идеальной причёске Вальбурги Блэк, а на всегда безупречном лице слизеринки теперь красовалась грязная полоса на правой щеке. В её глазах горело злорадное торжество.       В этот момент над полем, словно ангел возмездия, элегантно пролетел Том Реддл. Он даже не запыхался, спускаясь с высоты. Рейналф Лестрейндж, догоняя его, в считанные секунды обезоружил Грюма со спины, выбив палочку точным ударом, а Том, даже не взглянув на бьющегося в истерике парня, лёгким взмахом спеленал его невидимыми путами. — Что вы обе натворили?! — закричала Минерва, влетая на поле из женской раздевалки, куда она ушла переодеться. Её волосы растрепались, глаза метали молнии. — Августа, как ты могла?! В чём причина ваших вечных, идиотских, ненормальных выходок?! — А я тут при чём? — насмешливо приподняла бровь Августа, и в её голосе не было ни капли раскаяния. — Блэк первая ко мне полезла. Оскорбила меня при всех. Моей вины тут нет. Хочешь – проверь мою палочку, Минерва. Давай, оскорби свою подругу таким недоверием.       Минерва замерла. Её губы дрогнули, побледнели. Она посмотрела на Августу так, будто видела её впервые. — Мои друзья никогда бы не допустили такого, – прошептала она побелевшими губами. В её голосе звучала не просто обида – крушение веры. — Это… омерзительно. Она перевела дыхание, заставляя себя действовать. — Алекса, Джули, — крикнула она, — бегом за колдомедиком! И директора! Деканов всех факультетов! Живо! Юфимия, Флимонт, соберите всех и ведите в замок. Хадсон уже начала отводить младшие курсы. — Дождавшись кивков, она повернулась к Тому, который проходил мимо неё, даже не сбавляя шага. — Том… Мне так жаль, что так вышло… — Мы обсудим это на собрании преподавателей, Минерва, — холодно, как отрезал, произнёс Том, даже не взглянув на неё. — Усмири наконец своих представителей факультета. И узнай, что это было за проклятие. И потуши это всё, — он кивнул на дымящуюся, обугленную землю и двинулся дальше, к Ждановым. — Реддл в очередной раз почувствовал свою власть, — прошипела Августа, нервно теребя свою палочку. — Почему ты лебезишь перед ним, Минерва? — А что мне делать, если он прав?! — взорвалась Минерва, и её крик был таким неожиданным, таким диким, что Августа отшатнулась, расширив глаза. Она никогда не видела Минерву такой. Раздражительной – да. Злой – возможно. Но такой – потерявшей контроль, почти истеричной – никогда. — ХВАТИТ! – Минерва сорвала голос. — Я ещё понимала ваши словесные перепалки, ваши оскорбления, но это переходит все мыслимые границы! Вы уничтожаете всё живое на этом клочке земли, имеющее зелёный цвет! Даже траву, у которой, между прочим, тоже зелёный цвет! – Она перевела дух, тяжело дыша. — Сколько можно?! — Она резко обернулась к кучке первокурсников, которые, затаив дыхание, наблюдали за скандалом. — Убирайтесь все! Я неясно выражаюсь?! ВОН С ПОЛЯ! НЕМЕДЛЕННО!       Первокурсники, подпрыгнув от испуга, бросились врассыпную, как вспугнутые воробьи. Тишина, повисшая после её крика, была оглушительной. Минерва стояла, тяжело дыша, глядя на дымящуюся землю, на связанного Грюма, на Августу с её вечной ядовитой усмешкой и чувствовала, как мир, который она считала правильным, рушится у неё на глазах. — Минерва, к чему так повышать голос… — Пошла вон с поля, Энслер! — прошипела Минерва, и её голос, обычно такой сдержанный, сейчас звенел сталью. — Хватит. Мне надоело ваше детское соперничество, способное уничтожить чью-то жизнь. Все ваши сплетни, интриги, попытки доказать, кто круче. С этого момента я, как староста факультета, запрещаю тебе и Грюму появляться на любых матчах. Даже на тех, где участвуют наши! — Ты просто защищаешь слизеринцев! — воскликнула Августа, заливаясь багровым румянцем. – Сдружилась с Блэк и с реддловской шлюхой и забыла, кто был с тобой с самого начала! — Она ткнула себя пальцем в грудь. — Я тебя оберегала от общения с Блэк на втором курсе! А теперь ты чем мне отплатила? Ходите втроём, что-то обсуждаете, смеётесь! С психопаткой из семьи, которая младенцев на завтрак ест, и советской шлюхой, которая спит с Реддлом! Ты хочешь… пойти против факультета?       Минерва смотрела на неё в упор. В её глазах не было злости – была ледяная, всепонимающая усталость. И вдруг на её губах, впервые за всё это время, появилась тонкая, торжествующая ухмылка. — Моё решение неизменно, Энслер, — отчеканила она, глядя прямо в глаза семикурснице. — Если вы хотите сделать козлом отпущения старосту факультета только за то, что она не поддаётся массовой истерии, общается с другими факультетами и с теми, с кем хочет, – пожалуйста. — Она сделала паузу, и её голос зазвенел. — Ваши игры мне надоели. И знаешь что? — Ухмылка стала шире. — Я теперь понимаю, почему Дамблдор не выбрал тебя старостой. Ты, Августа Роза Энслер, – ненормальная фанатичка теорий заговора. Почему я раньше этого не замечала? — Она буквально выплюнула эти слова ей в лицо.       Резко развернувшись, Минерва бросилась к Грюму. Трава всё ещё горела, чёрное проклятие пожирало землю, и нужно было срочно выяснять, что это за заклинание, чтобы его остановить. — Дружба с Блэк не идёт тебе впрок, Макгонагалл, — прошипела Августа, проходя мимо с гордо поднятой головой. — Ты становишься слишком похожей на неё. — И зашагала прочь, будто ничего не случилось.       Преподаватели, кто не был на матче или не успел добежать, теперь спешили к полю, бросая заклинания, чтобы утихомирить огонь. Минерва подбежала к Вальбурге. Ту удерживал Рейналф Лестрейндж, вцепившись в неё мёртвой хваткой – иначе она бы прикончила Августу и Аластора на месте.       Дамблдор что-то горячо доказывал Диппету, убеждая, что вызывать родителей Блэков в такой ситуации неуместно, что это всего лишь «маленький конфликт», который можно решить в кабинете директора. Слизнорт, запыхавшись, подбежал к Вальбурге, выясняя подробности, пока Альфард, бледный как мел, прятал палочку сестры в складки своей мантии.       А Том…       Он подбежал к Ждановой. Та уже вскочила на ноги, лихорадочно оглядываясь, всё ещё на адреналине, не чувствуя боли. И вдруг она замерла. Увидела. На выжженной земле, неестественно бледный, с закрытыми глазами, лежал Александр. Она рванула к нему, споткнулась, но не упала – добежала, упала на колени рядом, схватила за плечи, принялась трясти. – Саша! Саша, очнись! – кричала она, но брат не открывал глаза. Его лицо было белым, как полотно.       Том попытался оттеснить её, применить первую помощь, но Мария, обезумев от страха, закричала и вцепилась в брата, не давая до него дотронуться. Она что-то кричала на русском, захлёбываясь словами, не желая никого подпускать.       Старая женщина колдомедик, запыхавшись, подбежала к ним и принялась за работу. Но Мария, казалось, не слышала никого. Она продолжала что-то говорить, трясти Сашу, пока в глазах у неё не начало темнеть от перенапряжения. — Хватит орать по-русски, Жданова! — рявкнул Том и, не церемонясь, рванул её за плечи, отцепляя от брата. Она дёрнулась, закричала, но он держал крепко. Колдомедик наконец смогла наложить на Александра первые диагностирующие и стабилизирующие заклинания. Облегчённо выдохнув, она взмахнула палочкой, призывая носилки.       И пока они уносили Сашу, Мария билась в руках Тома, как птица в клетке. Она кричала что-то нечленораздельное, перемежая русские слова с английскими, и единственное, что Том смог разобрать в этом потоке отчаяния – слово «война». И «смерть». И ещё одно, знакомое каждому ребёнку с пелёнок. То, что не требует перевода ни на какой язык мира и означает одно и то же везде – самого близкого человека. — Мама! — выла Мария, теряя сознание в руках Тома.       Минерва, стоящая в стороне, вдруг почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Ей тоже захотелось к маме. Просто прижаться и выплакать всё, что накопилось. Её мама была относительно недалеко, в Шотландии. А где мама Ждановых? Где их дом? Где их прошлая жизнь? — Минерва! — раздался запыхавшийся голос Юфимии. — Чем ещё помочь?       Минерва с усилием взяла себя в руки, заставила лицо стать каменным. — Уберите Грюма, — выдохнула она. — Куда-нибудь подальше. Не развязывая. И желательно туда, где нет здоровых волшебников. К вечеру будет собрание. В восемь часов чтобы все были в гостиной. — Хорошо, — кивнула Юфимия, и Флимонт уже подхватил брыкающегося Аластора, который всё ещё что-то невнятно мычал сквозь путы.       А Том продолжал держать обмякшее тело Марии, глядя на дымящееся поле, на суету преподавателей, на бледного Рейналфа, успокаивающего Вальбургу. В его голове билась одна мысль: она обещала научить его плавать. Он обещал поехать с ней за этими проклятыми яблоками. — Том, её надо отнести в медпункт, — раздался сзади встревоженный голос Рейналфа. Он уже отпустил Вальбургу, убедившись, что та не кинется добивать Грюма, и теперь стоял рядом, тяжело дыша. — Пошли, Рейналф, — выдохнул Том и, не дожидаясь предложенной помощи, ловко подхватил обмякшее тело Марии на руки.       Она была на удивление лёгкой. Слишком лёгкой для той силы, что в ней жила. Для той ярости, что рвалась наружу. Том на мгновение замер, ощутив, как её голова безвольно склонилась ему на плечо, рыжие волосы рассыпались по его руке. Она пахла дымом, гарью от пожарища и чем-то ещё – тем самым, домашним, чем пахло от неё всегда.       И вдруг, посреди этого ада, его посетила совершенно неуместная, но оттого не менее раздражающая мысль.       Он нахмурился, глядя прямо перед собой, но обращаясь к Рейналфу, который шёл рядом, готовый подстраховать. — Она слишком лёгкая, — процедил Том сквозь зубы. В его голосе не было беспокойства – скорее недовольство. — Почему она так мало весит? Она вообще ест? Или питается только своим дурацким идейным вдохновением и электрификацией?       Рейналф, несмотря на серьёзность момента, хмыкнул. — Может, потому что её только что чуть не убило проклятие психованного гриффиндорца, Том? — осторожно предположил он. — Не поэтому, — отрезал Том, ускоряя шаг. — Кости и воздух. Это ненормально. — Он бросил быстрый взгляд на бледное лицо Марии. — В Колдовстворце их что, кормят только обещаниями светлого социалистического будущего? Надо будет поговорить со старой каргой, чтобы она провела осмотр.       Рейналф промолчал, но в его глазах заплясали знакомые искорки. Он прекрасно понимал, что за этим ворчливым недовольством скрывается. Но благоразумно решил не комментировать.       Они уже подходили к замку, когда навстречу выбежала старая колдомедик. Она жестом указала на носилки, но Том, проигнорировав её, продолжил нести Марию сам, пока не оказался внутри больничного крыла. Только тогда, убедившись, что её укладывают на кровать, он отошёл в сторону, уступая место профессионалам.