Глава 33. Секреты.

      Тёплый свет, огромный в том детском, доверчивом восприятии, струился сквозь кружевные занавески, смешиваясь с ароматом скошенной травы и вечерней прохладой. За окном, в золотистой пыли заката, мальчишки гоняли мяч, девочки сидели на скамейке, перебирая сокровища: разноцветные камушки, пуговицы, фантики – и вели бесконечные, важные переговоры об обмене.       А девочка с рыжими волосами, туго заплетёнными в два хвоста и перевязанными пышными белыми бантами, в новом платье, купленном мамой специально к какому-то празднику, смотрела на эту вольницу с тихой, но отчаянной завистью.       Не раздумывая ни секунды, она вихрем влетела на кухню. Там, у зеркала, сидела женщина с коротко подстриженными каштановыми волосами. Она ловко раскручивала бигуди, и её мягкие волосы ложились элегантными волнами. Рядом на столике примостилась баночка с «чёрной жижей» – так назвал её брат, когда четырёхлетний Саша, улучив момент, лизнул тушь языком. Старшая сестра тогда долго отчитывала его, но он лишь смотрел на чёрное нечто с подозрением, косясь на маму, которая с удивительной ловкостью наносила эту «жижу» на ресницы. — Мама! — ворвался рыжий вихрь в комнату, и её голос звенел, как колокольчик. — А можно на улицу? Я честно-честно не испачкаю платье! И в луже купаться с Димкой не буду! Ну пожа-а-алуйста!       Вера обернулась, и её лицо осветилось тёплой, понимающей улыбкой. Она отложила последнюю бигуди и повернулась к дочери, раскрыв объятия. — Машенька, милая, — мягко сказала она, притягивая девочку к себе и поправляя сбившийся бантик. — Сейчас папа с Сашей придут. Мы же собирались все вместе в парк, помнишь? — А ско-о-оро они придут? — нахмурилась девочка лет восьми, и в её голосе зазвучала трагедия вселенского масштаба. — Уже целая вечность прошла! Ну мамочка, ну пожалуйста, ну чу-у-уточку! — Десять минут прошло, — рассмеялась Вера, неподкупная в своей любящей твёрдости. — Потерпи ещё немножко, и пойдём в центр. — Ну ма-а-ам… — протянула Маша, и её взгляд, полный хитринки, скользнул по маминым сокровищам: тушь, пудра, помада. Она хлопнула ресницами, принимая самое невинное выражение. — А можно? — Ещё рано, — тут же отрезала Вера, предусмотрительно отодвигая тушь подальше от шаловливых ручек. — Вырастешь – папа тебе купит. — А вот это? — Маша указала на пудру, и её глаза загорелись надеждой. — Чу-у-уточку?       С папой этот трюк работал безотказно. Стоило подойти, попросить, похлопать глазами – и он таял, соглашаясь на всё. Но маму было не провести. Мама видела насквозь. — Хорошо, — вдруг улыбнулась женщина и, обмакнув палец в пудру, легонько провела по щекам дочки. — Ну как? Красавица? — Я теперь красивая? — восторженно выдохнула Маша, пока мама усаживала её к себе на колени перед зеркалом. Она вглядывалась в своё отражение, склоняя голову то в одну, то в другую сторону. — А почему я не как ты выгляжу? — Самая красивая, — улыбнулась Вера, целуя дочь в макушку. — В каком смысле – не как я? — Ну… — Маша задумалась, подбирая слова. — Ты когда вот эту штуку наносишь, папа смотрит на тебя по-другому. А я не такая. Он на меня не так смотрит.       Этот серьёзный, детский анализ взрослых отношений позабавил Веру до глубины души. Она рассмеялась, прижала дочку к себе крепко-крепко и поцеловала в рыжую макушку. — Глупышка моя, — прошептала она сквозь смех. — Ты обязательно найдёшь мальчика, который будет смотреть на тебя точно так же, как папа на меня. Даже лучше.       Она поправила бантик, и в этот момент щёлкнул замок входной двери. Маша мгновенно соскользнула с маминых колен и понеслась в прихожую, с разбегу запрыгнув на руки к отцу. — Папа! Папа, посмотри! — затараторила она, подставляя лицо. — Как тебе? Я красивая? — Красота неописуемая, — улыбнулся Константин, целуя её в щёку. — Папа! — возмутилась Маша, копируя мамин голос. — Ты же смажешь пудру! Так ведь нельзя! Я же не смогу теперь выйти в… в приличное общество!       Константин с трудом сдержал смех, опуская дочь на пол и принимая виноватый вид. — Приношу свои глубочайшие извинения, Мария Константиновна, — торжественно произнёс он. — Надеюсь, что мороженое сможет искупить мою вину? — Конечно! — кивнула девочка, но вдруг насторожилась, оглядываясь. — А где Саша? Мама сказала, что мы пойдём в парк, когда вы оба придёте…       Константин замер на мгновение. Он опустился перед дочерью на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, и мягко убрал выбившуюся прядь волос за её ухо. — Идите вдвоём в парк, — улыбнулся он, но в его глазах мелькнула тень. — Саша уже ждёт тебя там. — А ты? — Маша перевела растерянный взгляд на маму, которая бесшумно подошла сзади. — А мама? Она же сегодня такая красивая…       В комнате вдруг стало прохладнее, хотя окно было закрыто. — Мы потом подойдём, — раздался голос мамы за спиной. Вера улыбнулась, но пока дочь не видела, быстро смахнула слезу со щеки. — Вы же уже взрослые, — её голос дрогнул, но она справилась. — Большие. Уже сами можете в парк ходить. — Но… ты же говорила, что одним нельзя, только во дворе, — растерянно повернулась девочка к маме, чувствуя что-то неладное. — Иди, — Вера мягко, но настойчиво подтолкнула её к выходу. — Саша ждёт.       И тут же Мария рванула вперёд, распахнула глаза и попыталась зажмуриться обратно – вернуться туда, в тёплую квартиру в Ленинграде, к маме и папе, чтобы всем вместе пойти в парк!       Расплывающимся, мутным взглядом она цеплялась за видения, искала знакомые лица, но находила лишь чужую, холодную, незнакомую обстановку.       Белые подушки. Белое одеяло. Множество бутылочек и склянок на тумбочке. Гробовая, звенящая тишина. — Мама… — прошептала Мария, лихорадочно оглядываясь. — Папа… — Жданова, — раздался сбоку ледяной, но не лишённый странной напряжённости голос. — Ложись. Ты бредишь.       Чьи-то руки – сильные, но осторожные – уложили её обратно на подушку. Она не сопротивлялась, потому что сил не было. — Мама… Папа… — продолжала шептать она в темноту, которая снова начинала затягивать её. — А мы пойдём в парк? — Что ты там вечно бормочешь на своём русском? — голос звучал требовательно, но в нём проскользнула нотка, похожая на беспокойство. — Выражайся на английском, будь добра. — Мы пойдём в парк? — послушно, но всё так же бессвязно повторила она по-английски, и на её губах появилась блаженная, детская улыбка. — Спи, — приказал голос, но руки, удерживающие её за плечи, не отпускали. — А мороженое?.. — прошептала она, уже проваливаясь в сон. — Всё что угодно, лишь бы ты заткнулась, — прошипел голос, но в этом шипении не было злости. Была усталость. И что-то ещё, очень похожее на отчаяние.       Она уснула. И в последнем проблеске сознания ей показалось, что руки, державшие её, на мгновение сжались крепче, а потом осторожно, почти невесомо, убрали с её лица упавшую прядь волос.       Но когда Мария уснула вновь, ей не снились больше ни мама, ни папа, ни прогулка в парке. Была лишь пустота – тягучая, серая, бесконечная, и странное ощущение, что она и не спала вовсе. По крайней мере, открыв глаза, она об этом пожалела.       Яркое солнце, что было удивительно для хмурого утра тридцатого октября 1943 года, вдруг вырвалось из-за туч и теперь било прямо в глаза, отдаваясь острой болью в висках. И всё вокруг было отвратительно-белым: белые стены, белые простыни, белый свет, от которого хотелось зажмуриться и провалиться обратно в спасительную пустоту. — Саша... — прошептала она одними губами, и вдруг память обрушилась на неё ледяной волной.       Она резко села, задохнувшись, и лихорадочно заметалась взглядом по палате. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота, но она сжала зубы и заставила себя смотреть.       Александр лежал напротив, у противоположной стены. Его глаза были закрыты плотной повязкой, пропитанной какой-то густой зелёной жижей, от которой исходил терпкий, травяной запах. Он был бледен, слишком неподвижен, и у Марии оборвалось сердце.       Откинув одеяло на пол, она кое-как выбралась из кровати. Ноги были ватными, дрожали, не слушались, но она, волоча их за собой, добралась до брата и рухнула на край его постели. — Саша... — прошептала она, тряся его за плечо. Голос срывался, в глазах защипало. — Саш, Сашенька, очнись... — Маша... — выдохнул он, и на его бледном лице появилась та самая, родная, кривоватая улыбка. Он приподнялся на локтях, и повязка на глазах съехала, открывая бледную, измученную переносицу. — Ты как? Как нога? Больше ничего не болит? — Нога? — переспросила она, непонимающе хмурясь. Какая нога? У неё ничего не болело. Совсем. Только в груди что-то саднило, но это было не от ран. — Всё нормально. Ты как? Что с глазами? Саш, я всё проспала, я ничего не знаю... — Тебе выдали костыли? — перебил он её вопросом, и в его голосе прозвучала знакомая, упрямая настойчивость. — Саша! — Через неделю зрение восстановится, — затараторил он, игнорируя её отчаяние. — Слизнорт варит какой-то особый отвар на слезе единорога, представляешь? Говорит, помогает. Сетчатка слегка повреждена, но всё излечимо. Даже очки не понадобятся. Так что там с ногой? Костыли дали?       Он тараторил, явно пытаясь отвлечь её от главного, и это было так по-Сашиному, что Мария не выдержала. Она схватила его в охапку и прижала к себе так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. — Маша, я уже взрослый, — буркнул он ей в плечо, но его руки обняли сестру ещё крепче, чем она его. Так крепко, как он не обнимал её с самого отъезда из Колдовторца. — Так что там с костылями? — Нет. А должны были? — приподняла она бровь, отстраняясь и вглядываясь в его лицо. — У меня же всё вроде нормально?       Александр вздохнул так, как вздыхают уставшие старики, глядя на неразумных детей. Он спустил ноги с кровати, пошатнулся, но удержался. — Ты сломала ногу, Маша. С вывихом. И ночью поднялась температура, потому что первый вариант Костероста тебе не подошёл. — Он провёл рукой по своим непослушным кудрям, и этот жест был таким родным, что у неё защемило сердце. — Аллергия на что-то. Или организм не принял такой метод лечения. — Он посмотрел на неё сквозь повязку, и она физически ощутила этот взгляд. — Сломанную ногу невозможно вылечить за два дня, Маша. Неделя – ещё куда ни шло. Мышцы возвращаются, кость срастается, но если ты хоть случайно ударишься этой ногой... — Он сжал кулак. — Кость треснет снова. Поэтому все нормальные люди ходят в гипсе месяц, а то и больше. — Он повернул голову в сторону окна, будто обращаясь к самой Британии. — Чем думают здешние целители, хотел бы я знать.       Мария слушала и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Он жив. Он говорит. Он ворчит, как всегда. Он здесь. — Извини, конечно, — прошептала она, оглядываясь по сторонам. Взгляд упал на пустую тумбочку. — А где моя одежда? И... где мои сигареты? — Надеюсь, их кто-то украл и назло тебе выкурил всю пачку до последней, — буркнул Саша, но в его голосе не было злости. Была усталая, измученная любовь. Мария слабо ударила его в плечо. — Дурак.       Только Александр собрался возразить сестре назло, как прямо посреди палаты раздался тихий хлопок, а следом – быстрое перебирание маленьких ножек по каменной плитке. — Ой, дитятки мои живые! — воскликнул Мишутка и в мгновение ока взобрался по одеялу, как по канату. — Целёхонькие! А я-то уж думал, что неладное случилось! Ласточка моя! — Он обхватил своими крошечными ручками шею волшебницы и принялся расцеловывать девичьи щёки с такой скоростью, будто боялся, что она исчезнет. — Чтоб они все повывелись, нелюди! Сокол мой, — резво спрыгнул Мишутка с Марии и придвинулся к Александру, чуть ли не со слезами разглядывая его сквозь повязку, — что там колдуны эти бают? Больно? — тихо спросил домовой, осторожно поглаживая подопечного по голове. — Уже терпимо, Мишутка, — улыбнулся Саша, поправляя съехавшую повязку. — А ещё я слышал, что… — Вижу, ты уже пришла в себя, Жданова, — раздался ледяной, безупречно спокойный голос за их спинами.       Мария дёрнулась так, будто её ударило током. — Александр, Слизнорт зайдёт вечером, чтобы… — ВОН! — рявкнула Мария, выхватив у брата одеяло и в панике прикрывая плечи и ключицы. Её щёки полыхали алым. — РЕДДЛ!       Староста школы лишь медленно, с ленивым интересом приподнял бровь, разглядывая растрёпанную рыжеволосую ведьму. Его взгляд – острый, оценивающий – скользнул по открытой коже, по тонкой ключице, по тому, как она судорожно пыталась спрятаться от этого пронизывающего, опасного внимания.       Александр, лишённый зрения, только нахмурился и сжал кулаки. А это отвратительное создание, с которым Том провёл ночь, глубоко нахмурился и встал живым щитом между ним и Ждановой. — Реддл, я не одета! — прошипела Мария, плотнее закутываясь в одеяло и чувствуя, как предательский жар заливает шею. — Поверь, это последнее, что будет меня волновать, Жданова, — усмехнулся Реддл, проходя мимо неё с видом короля, обходящего свои владения. Он остановился сбоку от Александра, бросив на Марию мимолётный, но цепкий взгляд. — Как самочувствие? Слизнорт зайдёт сегодня вечером, желает лично пообщаться по поводу произошедшего. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — И у меня отличные новости, — продолжил Том буднично, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу с видом человека, который здесь главный. — Отец Блэков желает дать ход делу против Грюма. Но… — он преувеличенно вздохнул, — требуется разрешение ваших родственников. Вашего дяди, если быть точным. Однако по неведомым нам причинам он не выходит на связь со школой. Что удивительно, сова, которая приносила ему письма, возвращается без них. — И не даст разрешение, — хмыкнула Мария, укутанная по самый нос, и буркнула из-под одеяла: — Меньше народу – больше кислорода. — Что ты там вечно бормочешь? — прошипел Том, доставая палочку и делая ею короткое, раздражённое движение. — Говори нормально, Жданова. Поверь, твоё посредственное тело меня не интересует. Сомневаюсь, что узнаю что-то новое о женской физиологии.       Это было уже слишком.       Мария вылетела из-под одеяла, как фурия, забыв о приличиях и уязвимости. Её глаза метали молнии, лицо пылало не только от смущения, но и от ярости. — ЧТО?! — заорала она, тряся кулаком. — А ну пошёл вон, Реддл! Мы уже сказали тебе, что за нас никто трястись не будет! Он обрадуется, что его племяннички-коммунисты погибнут – тогда и похороны школа организует, а не капиталы его жены тратить! — Она перевела дыхание и, вдруг сверкнув глазами, добавила с такой интонацией, от которой Том внутренне напрягся: — И тело у меня не посредственное! Ты ещё не знаешь, что теряешь!       В палате повисла звенящая тишина. Александр замер, пытаясь осмыслить услышанное. Мишутка, открыв рот, переводил взгляд с одного на другого. — И что же такого я теряю? — насмешливо спросил Реддл, поигрывая палочкой. Его глаза блестели опасным огнём. — Желаешь продемонстрировать? — А ты не заслужил, чтобы увидеть, что теряешь, — прошипела Мария, вскакивая с кровати и поправляя сползающее одеяло. — Ещё какие-то новости? Или я иду приводить своё «посредственное тело» в порядок? — Ступай, — махнул рукой Том, лениво перекатывая палочку между длинных пальцев. — Не забудь вернуть одеяло брату. Всё-таки котлы ещё не топят, а в палате, как я могу заметить, достаточно прохладно.       Мария замерла. Медленно, с убийственной грацией, она развернулась и сделала шаг к нему. Одеяло угрожающе сползло с одного плеча, но она даже не заметила. — Что ж ты хочешь сказать? — её голос упал до опасного шёпота. Она наступала на сидящего волшебника, и каждый её шаг был полон яда. — У тебя идеальное тело? — Естественно, Жданова, — назло рыжей ведьме ухмыльнулся Том, откидываясь на спинку стула и принимая расслабленную, почти вызывающую позу. — Желаешь в этом убедиться? — Что же я там такого не видела, что отличало бы тебя от других мальчишек? — гордо выпрямилась Мария, одной рукой придерживая одеяло на груди, другой уперев в бок. — Ты ничем не отличаешься от других, Реддл. По крайней мере, телосложением.       Том медленно поднялся со стула. Между ними теперь не было — И много ты видела голых мужчин? — прошипел он, почти касаясь губами её уха.       Мария дёрнулась, но не отступила. Только выше вздёрнула подбородок. — Достаточно, — выдохнула она ему в лицо. — И уж я-то точно смогу вынести вердикт, какое у тебя тело.       Она сделала паузу, наслаждаясь его напряжением, и добавила с кошачьей улыбкой: — А как сказал мой достоверный источник, ты никогда не видел голых женщин.       Том дёрнулся так, будто его ударили. — Лестрейндж?! — прошипел он, сжимая кулаки. — Нет, — беззаботно ответила Мария и, гордо развернувшись к нему спиной, добавила через плечо: — А теперь я хочу услышать, что нового произошло, пока я здесь лежала.       Она чувствовала его взгляд на своей спине – жаркий, тяжёлый, прожигающий тонкую ткань одеяла. Воздух между ними звенел от невысказанного.       Том смотрел, как рыжие волосы разметались по бледным плечам, как одеяло сползает всё ниже, открывая соблазнительный изгиб спины. Он сжал палочку так, что костяшки побелели. — Ничего такого, что не могло бы подождать, — наконец выдохнул он, и голос его сел до хрипоты. — Пока ты не оденешься… по-человечески.       Мария замерла, потом медленно, очень медленно повернула голову, встречаясь с ним взглядом. В её глазах плясали бесенята. — А что, Реддл? Боишься, что твоё идеальное тело не выдержит сравнения с моим посредственным? — Хватит! — прошипел Александр, рывком садясь на кровати и прижимая к себе Мишутку, словно ища защиты. Его слепые глаза под повязкой смотрели куда-то в пустоту, но голос звучал твёрдо. — Оба. А ты, Том… даже не думай, что сможешь когда-нибудь увидеть… — он запнулся, подбирая слова. — Ты понял, что именно. — О, поверь, Александр, — ухмыльнулся Реддл, в его голосе зазвучала та самая опасная, бархатистая интонация, от которой у Марии внутри всё переворачивалось. — Если я пожелаю, то увижу всё, что моя душа пожелает. И никто меня не остановит. — Это мы ещё посмотрим, — прошипел Александр, напряжённо вслушиваясь, пытаясь определить, где именно находится его враг. — О, конечно, — Том развёл руками с преувеличенной любезностью. — Только сначала вылечи свои глазёнки, и потом мы обязательно обсудим… — Так я дождусь новостей или вы дальше будете меня обсуждать?! — рявкнула Мария из своего угла, закатывая глаза. Она уже успела набросить халат поверх больничной рубашки, но рыжие волосы всё ещё торчали в разные стороны, придавая ей вид разъярённой львицы. — И не смей угрожать Александру! В отличие от него, я-то могу видеть, Реддл. — Я тоже, Жданова, — нагло усмехнулся он, и его взгляд – тяжёлый, обжигающий – медленно скользнул по её открытому плечу, где халат предательски сполз, обнажая гладкую кожу. Он даже не пытался скрыть, что смотрит. Наоборот, словно дразнил, давая понять: он видит. Всё видит. И ему это нравится.       Мария дёрнулась, поправляя халат, и сверкнула глазами. — Поход в Хогсмид в честь Хэллоуина отменён, — продолжил Том, переводя взгляд на часы на стене, будто ничего и не было. — Как, в принципе, и вечер Слизнорта. Перенесли на следующую неделю. — Он пожал плечами с деланым равнодушием. — Хэллоуин? — раздался голос Александра из-за их спин. Он нахмурился, пытаясь вспомнить знакомых с таким именем. — Это кто?       Том медленно закрыл глаза, набираясь терпения. Потом открыл и с видом мученика, обречённого просвещать тёмных варваров, процедил: — Деревня, — вынес он убийственный вердикт. — Праздник мёртвых. Все наряжаются в костюмы и ходят… вспоминают умерших. И просят конфеты. — Он скривился, будто само слово было кислым. — В сущности, детский праздник. Но из-за войны гуляния не устраивают уже два года, хотя походы в деревню были разрешены до недавнего времени. — Он сделал паузу и добавил задумчиво: — Хотя мы сомневаемся, что из-за обычной школьной потасовки отменили целый поход. Так что остаётся ждать отца Блэков, который прибудет… — Том бросил взгляд на настенные часы, — через полчаса. Администрация очень хочет увидеть вашего дядю. Особенно Дамблдор, который рассчитывает решить конфликт мирным путём. — Колядуете, значит? — не поворачиваясь к Тому, спросила Мария. В её голосе зазвучали знакомые нотки – она явно готовилась к чему-то. — А на кладбище когда идём? Надо будет пирожков напечь. — И конфеты на могилу положить, — кивнул Александр, и в его голосе послышалась улыбка. Он уже предвкушал, с каким лицом староста школы будет переваривать эту информацию.       Том замер. Его бровь поползла вверх. — Что? — переспросил он с таким выражением, будто они только что заговорили на древнегреческом. — Что вы оба несёте? — Колядки · это обрядовые песни, — с наслаждением начала объяснять Мария, поворачиваясь к нему и складывая руки на груди. В её глазах плясали бесенята. — Они пришли из старославянских обычаев и даже с приходом христианства остались с нами. Ходим по домам, поём песни, а нам дают сладости. В основном дети ходят. И если хозяин не открыл дверь или не дал угощения — его дом ждут несчастья и неудачи.       Она сделала паузу, наслаждаясь его растущим недоумением. — А ещё некоторые наряжаются в костюмы, но это редкость. У нас такое бывает только на Рождество, когда потусторонний мир выходит посмотреть на живых… или утащить кого-нибудь на тот свет.       Она закончила и с самым невинным видом уставилась на Тома, ожидая реакции.       Том смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Александра. Потом снова на Марию. Его лицо сохраняло бесстрастное выражение, но в глазах медленно разгоралось что-то, очень похожее на священный ужас. — Утащить на тот свет? — переспросил Том, и в его голосе зазвенели ледяные нотки. — А как же! — довольно заявила Мария, сверкнув глазами. — Черти выходят, разная нечисть по полям бегает, надеется выловить заплутавшего путника. Даже если он заблудился не по своей воле, а по их наводке – всё равно интересно посмотреть, как он будет выбираться.       Том молчал, переваривая. Его лицо оставалось непроницаемым, но где-то в глубине глаз уже зарождалась буря. — А пирожки к чему? Конфеты? — прошипел он, делая шаг вперёд, будто приближение к ней могло помочь ему понять эту безумную логику. — Мёртвых угостить, — беззаботно пожала плечами Мария, и этот жест был таким обыденным, будто она обсуждала список покупок на рынке. — Так сказать, поддерживать связь между нашим миром и тем, где находятся мертвецы. В родительский день мы все приходим на кладбище, кладём конфеты на могилы, расстилаем скатерти прямо на траве. Пирожки, яйца – и сидим, едим, разговариваем.       Мария склонила голову, с наслаждением наблюдая, как Том пытается переварить эту информацию. — Реддл, только не позволяй истерике взять верх над собой.       Том молчал. Это уже было слишком. Эти русские! Они действительно ненормальные! Похоже, газеты были правы – варвары, настоящие варвары. Кто в здравом уме будет есть пирожки на кладбище?! Сидеть на траве среди могил и жевать, будто на пикнике?! И с этой девушкой, которая, судя по всему, лично участвовала в этих… этих… оргиях поминовения, связала его судьба. Если правильно всё рассчитать, то к тридцати годам он гарантированно поседеет. Если доживёт. — Том, — подал насмешливый голос Александр, и даже сквозь повязку было видно, как хитро изогнулись его губы. Он говорил спокойно, с той особенной, холодной язвительностью, которой славятся лучшие слизеринцы. — А теперь представь, что целая станица собирается в этот день на кладбище. Представь себе эту картину: десятки, а то и сотни людей. Все сидят, едят, встречаются со знакомыми, с теми, кто уехал в город, но приехал проведать родственников, которых уже нет. Это тебе не чопорное английское кладбище, где все ходят с постными лицами и боятся лишний раз вздохнуть.       Он сделал паузу, давая Тому возможность прочувствовать масштаб катастрофы. — А старые бабушки, — продолжил Александр с убийственным спокойствием, — сидят рядком на лавочках, обсуждают всех, кого знали из мёртвых. Перебирают их жизнь по косточкам: кто с кем жил, кто кому изменял, кто сколько детей нарожал, кто от чего умер. И в конце обязательно скажут: «Не таким уж он и плохим был. Пусть земля ему будет пухом». И поверь мне, Реддл, эти бабушки знают всех и вся на кладбище. Они помнят тех, кто умер до их рождения. Для них кладбище – это не место скорби. Это место встречи. С мёртвыми и с живыми.       Том стоял неподвижно. Его лицо было бледным, как мел. В голове проносились образы: бабушки, жующие пирожки на могилах; черти, бегающие по полям; конфеты для покойников; Мария, которая смотрит на него и улыбается так, будто это самое нормальное явление в мире. — Вы… — голос его сел. Он откашлялся. — Вы оба ненормальные. Это семейное? — Родовое, — поправила Мария с гордостью. — Передаётся по наследству. Так что если у нас будут дети, готовься, Реддл. Они тоже будут есть пирожки на кладбище. — Мои, так сказать, дети, даже если появятся, никогда не будут есть на кладбище! — рявкнул Том, и в его голосе послышались нотки самой настоящей паники. — Да будь ты уже мужчиной, Реддл, и вместо истерики выбери путь разума, — пропела Мария, насмехаясь над слизеринцем. Она сложила руки на груди, и в её глазах плясали бесенята. — Это с приходом христианства мы начали ходить на кладбище. А вот язычники раньше строили дома на высоких ножках и там оставляли тела умерших. Кстати, некоторые сохранились и до наших дней, считаются исторической реликвией.       Том замер. Его лицо вытянулось. — Вы… строили дома для мёртвых? — Ну, не мы конкретно, — Мария кивком головы указала на брата, — а раньше так и было. Вот откуда и пошла молва про Избушку на курьих ножках, в которой живёт Баба-Яга. В принципе, для людей это детская сказка, но маги знают, что в глухой тайге, где сквозь высокие деревья не пробивается дневной свет, стоит избушка на курьих ножках. А внутри сидит Баба-Яга, костяная нога, и пряжу прядёт… или ждёт какого-нибудь молодца, чтобы заманить к себе в избу.       Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Том буквально впитывает каждое слово. — Кстати, про костяную ногу – это правда, — добавила она, понижая голос до заговорщического шёпота. — Она как бы… понимаешь… с нами, живыми, стоит, улыбается, вполне себе здоровая и безобидная старушка… но только наполовину. А на вторую половину уже мертва. И под длинной юбкой у неё – костяная нога. Настоящая.       Том открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Во времена… Горынычей, — продолжила Мария, и это слово прозвучало как заклинание, — подобных существ по разным землям бродило до тысячи. Они позволяли себе слишком много. Но когда на престол взошёл Иван Царевич Третий, он попросил волшебников из рода богатыревых помочь одолеть зло на земле Русской. — Откуда магглы знают про неё? — выдохнул Том, уже не скрывая жадного интереса. — Так они не только в нашем мире бесчинствовали, но и в людском, — Мария пожала плечами с видом человека, объясняющего очевидное. — Сейчас это официально называется былинами, народными преданиями и сказками. Мир людской не помнит, сколько крови пролили, чтобы одолеть зло на нашей земле. Не помнит, но и не отмахивается, не говорит, что это просто сказки. — Она вдруг подалась вперёд, и её голос стал твёрдым, почти суровым. — Кровь и землю не обманешь, Реддл. Земля всё помнит. И кровь, и радость, и горе.       И, присев на свою кровать, Мария наконец повернулась к Реддлу, медленно осматривая его снизу вверх. — Ты, кажется, опаздываешь на встречу с отцом Блэков, — хмыкнула она, пытаясь пальцами причесать спутанные рыжие волосы, которые после сна торчали в разные стороны. — И передай Минерве и Вальбурге, чтобы зашли. Нам надо кое-что обсудить. — И что же именно? — приподнял бровь Том, замирая у двери. В его голосе сквозило подозрение. — Девчачьи новости, — самодовольно заявила Мария, и в её глазах блеснула знакомая хитринка. — Так что это не твоего ума дело, Реддл. — Дура, — буркнул он, разворачиваясь и направляясь к выходу.       Но не видел только одного Реддл: как Мишутка, придерживая руку Александра, словно опытный снайпер, навёл силу магии его кольца прямо на мантию зазнавшегося мальчишки. Того самого, который всю ночь сверлил его птенцов тяжёлым взглядом, пока Мишутка, верный страж, приглядывал за своими подопечными. И вот, как только Реддл поравнялся с дверью, тихий, почти незаметный блёклый луч коснулся края его идеально выглаженной мантии, оставляя на тёмной ткани еле заметное, но нестираемое пятнышко. — Вот так вот, — гордо отозвался Мишутка, довольно улыбаясь и потирая крошечные ладошки. – Выкуси, падлюка. — Что вы сделали? — спросила Мария с лёгкой тревогой. — Разнообразили вид Реддла, — пожал плечами Саша, и на его губах заиграла тонкая, язвительная улыбка, достойная истинного слизеринца. — Так сказать, добавили изюминку к его идеальному телу. Пусть теперь не зазнаётся. — Он помолчал и добавил, чуть склонив голову: — И вообще… вы часто так разговариваете? — Ага, — кивнула Мария, возвращая одеяло брату и заботливо укутывая его поплотнее. — И поверь, это ещё самое безобидное, что я ему рассказывала. — Она вздохнула, поправила сползающий халат. — А сейчас я иду приводить своё тело в порядок. Не знаешь, когда я могу отсюда выйти?       В этот момент дверь подсобки распахнулась, и оттуда выплыла миссис Ротис – полная, улыбчивая женщина с подносом в руках, от которого исходил умопомрачительный запах свежего бульона и тёплых булочек. — О, моя девочка, только завтра утром, — пропела она мелодичным голосом, ловко освобождая место на тумбочке. — Как раз к обеду успеешь. А сейчас умываться! И никаких возражений!       Мария благодарно улыбнулась и, подхватив чистое полотенце, скользнула в ванную, оставив брата на попечение старой целительницы и довольно хохочущего домового, который спрятался под кровать.

***

— И они устроили мне забастовку! — шипела Минерва, меряя шагами пространство между кроватями. Её обычно идеально собранные волосы растрепались, очки съехали на кончик носа. — Мне, старосте факультета! Бойкот! Представляете? Первокурсники отказались выходить из гостиной, потому что я посмела сделать им замечание за то, что они всю ночь шумели! — Можешь перевестись на Слизерин, — пожала плечами Вальбурга, поправляя безупречную мантию и бросая на подругу снисходительный взгляд. — У нас дисциплина – не чета вашему бардаку. А ещё я слышала, что Крауч изменил… Альфард! — она медленно, с убийственной грацией повернулась к брату, который как раз размахивал руками, что-то горячо доказывая Александру. — Тише. Мы, конечно, понимаем, что общество девушек, — Вальбурга одарила его той самой блэковской ухмылкой, от которой у любого врага поджилки затряслись бы, — может тебя смущать, и ты пытаешься перетянуть внимание на себя, но вспомни правила поведения и этикет. Так вот, Крауч… — Вальби! — прошипел с другого конца палаты Альфард, не оборачиваясь. — Не мешай. Так вот, Александр, захожу я в Большой зал, и ко мне подходит Флетчер и сообщает…       Но не успел младший Блэк договорить, как его макушки со всего размаха коснулась девичья ладонь. Звонкий шлепок заставил Альфарда заткнуться на полуслове и гневно зашипеть, поворачиваясь к Алексе, а Джули, тихо смеялась, прикрывая рот ладошкой. — Но нас интересует другое, Вальбурга Блэк, — сказала Минерва, чуть сдвинув очки на переносицу и прищурившись. — А именно… — Что такого случилось с бедным Альбертом Эйвери, что он ходит тише воды, ниже травы? — подхватила Мария, прищурившись с не меньшим интересом. — И что такого произошло в комнате Реддла, Лестрейнджа и Эйвери за день до матча, что эти вопли слышала вся гостиная? — Хм, — протянула Вальбурга, медленно обводя взглядом присутствующих. На её губах заиграла та самая, опасная улыбка. — Такая информация… Ох, не знаю, стоит ли… — Вальбурга Блэк! — выпрямилась Минерва, принимая самый суровый вид, на который только была способна. — Если ты не расскажешь, что там случилось, я сниму со Слизерина десять баллов. — Серьёзно? — Вальбурга распахнула глаза в притворном ужасе, прижимая ладони к груди. — Десять баллов? О, какая трагедия! Ну, раз так, я просто обязана поделиться информацией. — Она откинулась на спинку стула, принимая расслабленную позу рассказчицы. — Началось всё, как обычно…       И действительно, тот вечер начинался обычно. Проводив Альфарда в комнату, чтобы он остался под присмотром Александра и наконец-то занялся Травологией, пока родители не получили очередное извещение об успеваемости своего наследничка, Вальбурга спустилась в гостиную.       Там уже кипела жизнь. В центре, у камина, развернулась настоящая война взглядов между Фионой Кадаре и Патрицией Забини. Кадаре, осмотрев Вальбургу с ног до головы, скривилась – явно понимая, что скромная заколка в волосах Блэк стоит дороже её ожерелья раза в два – и гордо прошествовала в самую гущу толпы, собравшейся вокруг Рейналфа Лестрейнджа. Тот, развалившись в кресле, принимал ставки на матч. — На кого ставишь, Блэк? — крикнула Патриция Забини, проходя мимо с блокнотом в руках. — Ни на кого, — закатила глаза Вальбурга и наконец-то опустилась в своё любимое кресло в самом дальнем углу гостиной, где уже лежали моток пряжи и спицы. Она вздохнула с облегчением: час вязания в тишине – и можно будет с чистой совестью идти спать. Но не тут-то было.       Через каких-то десять минут «золотая ячейка» факультета решила в очередной раз нажраться как свиньи и обсудить самые сокровенные тайны. Младшие курсы были безжалостно вышвырнуты, а на Вальбургу Блэк покосились мельком: ну, сидит там эта чокнутая наследница богатейшего рода, занята своими «женскими обязанностями» – вяжет, нитки перебирает. Какая от неё угроза? Она же ни в коем разе не смыслит в политике, а если и подслушает, всё равно не поймёт «мужских разговоров».       Вальбурга усмехнулась про себя и продолжила вязать. Спицы мерно постукивали, а уши ловили каждое слово. Информация лилась рекой: кто с кем спит, кто кому должен, какие тёмные делишки проворачивают отцы. Она впитает всё, переврёт самые пикантные детали и преподнесёт их с намёками Кадаре, а та побежит трепаться по всей школе. Идиллия.       Но в этот вечер у Вальбурги Блэк была ещё одна, особая миссия. Выловить Альберта Эйвери и выпытать, что такое «электрификация», где её найти, и уточнить, когда именно её подруга Мария Жданова читает такие лекции. Потому что если кто и знал все тайны замка, так это бедолага Эйвери, который вечно оказывался не в то время не в том месте.       И вот из-за угла показался Альберт Эйвери, с трудом удерживая стопку книг, грозившую вот-вот рухнуть на пол. Он критически осмотрел пьяное сообщество своих «друзей», которые уже горланили песни у камина, и, презрительно фыркнув, двинулся в сторону лестницы, ведущей в спальни. — Эйвери, — подала голос Вальбурга, даже не поднимая глаз от вязания. Спицы мерно постукивали, создавая гипнотический ритм. — Присядь. — Она указала на соседнее кресло коротким, но не терпящим возражений жестом.       Альберт замер. Его лицо дёрнулось в борьбе между желанием послать её куда подальше и инстинктом самосохранения, который громко нашёптывал, что Блэк – не та, с кем стоит ссориться. — Что тебе нужно, Блэк? — приподнял он бровь, стараясь, чтобы голос звучал максимально независимо. — Если ты не видишь, я… — О, я вижу, — холодно перебила Вальбурга, продолжая вязать с невозмутимостью сфинкса. — Я вижу, как ты спешишь заучивать очевидные вещи, которые написаны на сороковой странице пятого параграфа. Впечатляет, конечно, такая тяга к знаниям, но мне всё же интересно: долго мне ждать, пока закончится твоё невежество?       Эйвери замер, быстро просчитывая варианты. Сбежать? Бесполезно – Блэк достанет где угодно. Послать? Смертельно опасно. Его взгляд упал на её руки. Спицы в пальцах Вальбурги мелькали с пугающей скоростью, вывязывая идеально ровные петли. Он прекрасно понимал, что этими же спицами она может с лёгкостью продырявить ему глаз, если сильно разозлится.       Медленно, с преувеличенной незаинтересованностью, Альберт опустился на краешек соседнего кресла. — И? — выдавил он, глядя куда-то в сторону. — Что такое электрификация? — буднично, будто спрашивала о погоде, произнесла Вальбурга, не прекращая вязать.       Эйвери дёрнулся так, будто его ударило током. Он-то готовился к расспросам о политике, о тёмных делах отцов, о чём угодно, но только не об этом. — Мне-то откуда знать, Блэк? — выплюнул он эти слова, но вдруг заметил, как спицы в её руках замедлились. Остановились на мгновение. Это было страшнее любого проклятия. — Синий или зелёный? — как ни в чём не бывало спросила Вальбурга, возвращаясь к вязанию.       Эйвери моргнул, не понимая, к чему она клонит, но инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. — Синий, — наотмашь ответил он. — Это всё, о чём ты хотела поговорить? Как видишь, у меня дела, и я не намерен… — Том уже в комнате? — Должен быть там. Блэк, что тебе нужно?! — не выдержав, прошипел Эйвери, сжимая кулаки. — Ничего такого важного, Альберт, — ухмыльнулась Вальбурга той самой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах. Она вдруг резко прекратила вязание, намотала нить на палец и подняла на него свой ледяной взгляд. — Ты уверен, что ничего не знаешь про электрификацию? Как её найти? Где найти? Как она выглядит? — Да, Блэк! — прорычал Эйвери, но стушевался, когда она подняла на него этот взгляд: пустой, бездонный, способный, кажется, заморозить океан. — Да, я ничего не знаю об электрификации! Это что, на Домоводстве теперь изучают слова, в которых больше букв, чем в слове «кухня»?       Вальбурга позволила себе короткую усмешку. — Ох, Спикл хватил бы удар, узнай она, что существуют подобные слова, — протянула она, возвращаясь к вязанию. — Думаю, если бы кто-то ей сказал, что «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны», она бы скончалась на месте, так и не успев поправить свой пучок. Я права?       Эйвери подался вперёд, в его глазах зажглось нечто среднее между раздражением и любопытством. — Слушай, — наклонился он ближе, понижая голос до заговорщического шёпота, — ты где-то вычитала умное слово «электрификация» и теперь вставляешь его в каждое возможное и невозможное предложение? Это новый способ казаться умнее, чем ты есть?       Вальбурга медленно подняла на него взгляд. В уголках её губ застыла та самая, опасная улыбка. — Конечно нет, дорогой Альберт, — вдруг резко оборвала Вальбурга, опуская спицы на колени и поднимая на Эйвери глаза. Она смотрела пристально, не мигая, и от этого взгляда у любого нормального человека мурашки побежали бы по коже. — Можешь идти к Тому. Только вот сомневаюсь, что он захочет потом делить с тобой одну комнату, когда узнает твой постыдный секрет. — Она слегка улыбнулась и откинулась на спинку кресла, принимая расслабленную позу. — Хорошего вечера, Альберт. И советую обратить внимание на третий абзац – там слегка недостоверные данные, датируемые позапрошлым веком.       Альберт Эйвери, сохраняя остатки достоинства, медленно выпрямился. Мало ли что несёт эта сумасшедшая Блэк? У них в роду безумство и психозы, которые проявляются через поколение в каком-нибудь отпрыске. Но похоже, Вальбурга Блэк впитала их полностью, без остатка. А тем временем спицы мерно постукивали друг о друга в тишине, которая вдруг стала слишком плотной, слишком давящей. — Что за бред ты несёшь, Блэк? — с сожалеющей ухмылкой спросил он, но голос предательски дрогнул. — Легко считать умных женщин с ясным взглядом на жизнь психически больными, Эйвери, — пожала она плечами, не отрываясь от вязания. — Особенно тем, кто владеет информацией о каждом в этой комнате, пока вы считаете ниже своего достоинства снизойти до общения с сумасшедшей Блэк. Можешь идти, Эйвери. Как видишь, мне есть чем заняться. — И что же такого ты знаешь обо мне, Блэк? — с напускным нахальством, но тщательно держа лицо, спросил Альберт. — Много чего, смотря что тебя интересует, — беззаботно пропела Вальбурга, и в её голосе зазвенели нотки, от которых у Эйвери внутри всё похолодело. — И что ты знаешь про меня? — выдавил он. — Что Том – собственник, — пожала Вальбурга плечами, будто это само собой разумеющееся. — Серьёзно, Альберт? Она один раз заступилась за тебя, и ты растаял? Ты, кажется, уже обручён, по крайней мере, так сказала твоя mama по секрету моей на вечере у Краучей летом.       Альберт Эйвери медленно сглотнул. Спицы продолжали постукивать в руках Вальбурги, и каждый щелчок отдавался у него в висках. — Хорошая попытка, Блэк, — рассмеялся он, прикрывая лицо ладонями, но смех вышел неестественным, натянутым. — Интересная гипотеза. Можешь пойти и сказать Тому это прямо сейчас. Хочу посмотреть, как быстро он выставит тебя из комнаты. — Сегодня я занята, — Вальбурга даже бровью не повела. — Но с радостью могу подсказать ему, чтобы он применил к тебе свои способности легилименции и проверил мои догадки. Когда я могу его посетить? Как думаешь, он найдёт для меня время и выслушает? — Она сделала паузу, наслаждаясь его растущей паникой. — У него такой плотный график: проснуться раньше всех, провести утреннее дежурство, сходить к Слизнорту, посмотреть, есть ли в Большом зале она, пойти на уроки, где он будет следить за ней, параллельно шипя на Лестрейнджа, провести собрание и пойти слушать про электрификацию, где она будет читать лекции, стоя на столе, и готовиться к празднику с красными флажками. — Девушка перевела дыхание и посмотрела на Эйвери в упор. — Кажется, я ничего не упустила? Поправь, если я не права. Будь добр, Альберт.       Её голос упал до ледяного шёпота, пронизывающего до костей. — Опровергни все мои слова, и мы больше никогда не заговорим на эту тему. Ты знаешь, что Блэки умеют держать свои слова, в отличие от Малфоев или Кадаре. — Какая легилименция? О чём ты? — прошипел Альберт, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Так оскорбить нашего друга! Старосту школы… — Самая обычная, — перебила Вальбурга, и её голос звучал так спокойно, будто они обсуждали погоду. — Которую он применил к Альфарду в прошлом году. Правда, по неосторожности задел некоторые участки мозга – мой брат не умеет сидеть спокойно. И три дня жаловался мне на головные боли и мигрень.       Вальбурга говорила медленно, смакуя каждое слово, и не отрывая взгляда от глаз Эйвери. Тот чувствовал себя мышью, загипнотизированной змеёй. — И представляешь, — продолжила Вальбурга с лёгкой, почти мечтательной улыбкой, — у меня были хорошие учителя на дому, до Хогвартса. Которые были озабочены тем, чтобы я научилась читать. И papa всегда настаивал на домашней библиотеке, а не на чтении журналов, которые он считает «безвкусицей».       Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании Альберта. — И вот летом я нахожу особенную книгу, — растягивала волшебница слова, будто пробуя их на вкус. — «Пособие для начинающих. Легилименция и окклюменция. Основы». И прочитала полностью. — Блэк прищурилась, и в её глазах блеснул холодный огонь. — Знаешь, это очень похоже на то, что я испытывала, когда сталкивалась с Томом взглядом в Большом зале или в гостиной. Он тогда был так неопытен, как оказалось. Поэтому у него и случались осечки. Как с Альфардом.       Эйвери сглотнул. В горле пересохло. — Как часто он читает ваши мысли? — Вальбурга склонила голову набок, и в этом жесте было что-то кошачье, хищное. — Может, стоит намекнуть ему, чтобы он делал это чаще? Порой можно много узнать о вас даже не читая мысли, а просто сидя в кресле и занимаясь своими делами. — Девушка указала взглядом на спицы и моток пряжи. — А что, если покопаться в ваших мыслях? Интересно, что там найдется?       Именно тогда Альберт Эйвери принял решение. Молниеносное, окончательное, как приговор. Его дети, внуки и правнуки никогда не свяжут свою жизнь с домом Блэков. Он напишет завещание, на которое наложит проклятие: если кто-то из его потомков посмеет соединить судьбу с кем-то из этого безумного рода, то умрёт в ту же секунду.       И сейчас, глядя в эти бездонные, холодные глаза, он понял: Вальбурга Блэк попала на Слизерин не потому, что она чистокровная. Не потому, что так принято. А потому, что она с самого рождения была воплощением всего, что ценил основатель их факультета. Хитрость. Расчёт. Беспощадность. И умение перекрывать все выходы для отступления, даже не сходя с места. — Что ты хочешь, Блэк? — прошипел Альберт, нервно оглядываясь по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто. — Нас никто не слышит, можешь не волноваться, — произнесла Вальбурга, невозмутимо рассматривая связанный кусок полотна. — Я наложила чары, как только увидела тебя. Здесь только ты и я. И ещё твои друзья, — она кивнула в сторону компании у камина, и в её голосе прозвучала тонкая насмешка. — Но… почему я их так чётко слышу? — прошептал Эйвери, поморщившись, когда до него донеслись особенно грязные подробности ночных похождений Малфоя. — Альфард придумал, — гордливо улыбнулась Вальбурга краешком губ. — Они нас не слышат, но мы слышим каждый их смешок и каждый секрет. Иногда познавательные вещи узнаёшь о себе из чужих уст. — Она сделала паузу, наслаждаясь его растущим беспокойством. — Они уверены, что сумасшедшая Блэк не способна ни на что, кроме как вязать и отчитывать младших братьев. Вы все до единого уверены, что управляете этим миром. Но у самих не хватает ума обратить внимание на того, кто смотрит на вас со стороны. И у кого находится реальная власть – власть информации.       Она перевела дыхание, и её голос стал тише, но от этого только пронзительнее. — Я знаю каждый ваш грешок, порок, изъян. Годы наблюдения дают свои плоды. И я сразу увидела изменения в твоём поведении по отношению к ней, — Вальбурга прищурилась, впиваясь взглядом в побелевшее лицо Эйвери. — Так что если у кого-то появится секрет, я сразу замечу изменения в его поведении. Годы, проведённые в одной гостиной за рукоделием, не прошли даром. Я знаю всё и обо всех. Даже если вы думаете, что держите всё под контролем. Кто владеет информацией – тот владеет миром, Альберт. — Что тебе нужно, Блэк? — выдохнул он, сдаваясь. — Пока мне нужно, чтобы ты молчал о моих увлечениях, — криво ухмыльнулась она и кивнула на моток пряжи и спицы. — А я в свою очередь не пойду к Тому сообщать ему твой маленький секрет, который явно будет стоить тебе жизни. Но… — Но? — с затаённой надеждой приподнял бровь Эйвери. — Но это не значит, что я так сразу забуду всё, что знаю о тебе, Альберт, — ухмыльнулась Вальбурга, и в её глазах блеснул холодный огонь. — Столько лет одиночества, найти занятие по душе, столько лет наблюдения и сбора информации на всех, кто обучается на этом факультете, и не только… Согласись, если я сразу всё забуду о тебе, это будет… неравноценно. — Возможно, но… — Но сегодня ты можешь спать спокойно, Альберт, — пожала девушка плечами, возвращаясь к вязанию. — Мне нет смысла уничтожать твою жизнь. По крайней мере до Рождества. Но учти: если я захочу что-то узнать… Ты же как друг поделишься со мной? — Я… могу подумать над тем, чтобы делиться информацией с тобой? — прошептал Эйвери, чувствуя, как петля на его шее затягивается. — О, конечно, я не давлю, — улыбнулась Вальбурга, и от этой улыбки у него кровь застыла в жилах. — Но и моё терпение не безгранично, помни об этом. Как выяснилось, мы с тобой теперь друзья. У тебя три дня, чтобы подумать над моим предложением. — Почему так мало?! — возмущённо воскликнул Альберт, забыв об осторожности.       Вальбурга медленно подняла на него глаза. В её взгляде читалось бесконечное терпение хищника, который знает, что жертва никуда не денется. — Мало? — ледяным тоном переспросила Вальбурга, и от этого одного слова у Эйвери мороз продрал по коже. — Будь на твоём месте Малфой, я бы в тот же вечер, когда был приём у Слизнорта, так скажем, поделилась бы своими опасениями по поводу того, что на девушку, которой заинтересовался Том, кто-то положил глаз. А чтобы он понял, что я не вру, сказала бы, что есть способ посмотреть мысли. — Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Эйвери побледнел. — Но я ждала тебя, Эйвери. Целый месяц. Смотрела, изучала, наблюдала. Каждый вечер, когда вы обсуждали свои важные дела, в которых не должна смыслить женщина, и у неё не хватит мозгов понять, о чём вы говорите, я сидела и занималась рукоделием. А ведь так и не скажешь сразу, что Вальбурга Блэк, которая выглядит безобидно за рукоделием, с третьего курса собирает информацию на всех. Поверь, опубликуй я секреты Крауча в какой-нибудь газетёнке – его род заплюют до пятого колена. — Почему… — Эйвери откашлялся, пытаясь справиться с внезапной сухостью в горле. — Почему ты… никогда не подставляла нас? Меня? У тебя было столько возможностей опустить Малфоя на дно иерархии с его секретами, которых, я думаю, предостаточно. И ты знаешь о каждом? — он дождался её короткого кивка и продолжил, не веря собственным ушам: — Зная каждую его тайну, ты до сих пор этого не сделала?       Вальбурга медленно подняла на него глаза. В этом взгляде не было злобы – только бесконечная, ледяная пустота, в которой тонули все их мелкие интриги. — Я жду момента, когда смогу опустить каждого, кто насмехался надо мной и моей семьёй, на самое дно. А потом разбить их мир иллюзий. Чтобы они поняли: те, с кем они сегодня пьют, завтра, узнав правду, сделают вид, что не знакомы и видят их впервые. — Говорила девушка медленно, смакуя каждое слово, и от этого они врезались в сознание Эйвери, как раскалённые клейма. — И поверь, я сделаю это. Школьные сплетни – мелочь по сравнению с тем, что я могу устроить каждому из вас.       По коже Эйвери побежали мурашки. Он чувствовал себя кроликом перед удавом – парализованный, беспомощный, загипнотизированный. — И тогда я сломаю всех, — продолжила Вальбурга, и в её голосе зазвенела сталь. — Не финансово. Не физически. Морально. Вы все будете гнить в одиночестве, как я гнила все эти годы, когда вы отворачивались от меня, делали вид, что не видите, когда называли сумасшедшей. — Вальбурга наклонилась вперёд, и Эйвери невольно отшатнулся. — И это только начало пищевой цепочки, которая вас ждёт, Альберт. А теперь, как друг старосты школы, иди делай уроки. Факультету нужны только лучшие ученики.       Эйвери стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на эту девушку, которую они все считали безобидной чудачкой, и чувствовал, как рушатся все его представления о мире. — Блэк… я не знаю, мне бояться тебя, восхищаться или убить…       Вальбурга хмыкнула, возвращаясь к своему рукоделию. Спицы снова застучали в тишине, и этот звук теперь казался Эйвери зловещим отсчётом. — Пока что достаточно молчания, Эйвери. — Она даже не подняла головы. — Иди.       Он пошёл. Сначала медленно, потом быстрее, почти бегом, спотыкаясь о собственную мантию. Ему казалось, что стук спиц преследует его даже на лестнице, даже в спальне, даже под одеялом.       А Вальбурга осталась сидеть в кресле, мерно постукивая спицами. В углах её губ застыла та самая, опасная улыбка. Сегодня она выиграла ещё одну партию. И это была только разминка.       Но внутри себя она знала: этот маленький секрет Альберта Эйвери она никогда и никому не расскажет. По крайней мере потому, что он более-менее сносно с ней обходился все эти годы. Иногда даже помогал с уроками, где-то на втором курсе, пока не наступил третий – и мир патриархата поглотил их с головой, и он стал считать ниже своего достоинства общаться с «сумасшедшей Блэк».       Но память у Вальбурги Блэк была хорошая. Особенно к тем, кто протягивал ей руку помощи — пусть всего на полгода, но протягивал. Она уважала таких. Это, конечно, смахивало на что-то благородное в духе Гриффиндора, но её это мало волновало. У неё были свои принципы. И свои счёты.       И сейчас, сидя перед Марией и Минервой в Больничном крыле, она пересказывала пьяные посиделки мальчишек – кто на кого смотрит, какие места в Министерстве им уже прочат папаши, и какие секреты они выболтали, думая, что их никто не слышит. — А что у Реддла была за истерика? — наклонилась вперёд Мария, и в её глазах загорелся знакомый огонёк любопытства. — Что-то связанное с Елизаветой Тюдор, — ухмыльнулась Вальбурга, наливая воду в стакан из графина. — Лестрейндж выкрикнул, что их посадят на пожизненное. Ах, да… — она сделала паузу, и её глаза встретились со взглядом Марии. В них блеснуло неподдельное уважение. — Моё почтение, Мария Жданова. — Что ты уже натворила? — сурово спросила Минерва, складывая руки на груди и строго глядя на подругу. — Минерва, мне просто выразили уважение. А это не значит, что я что-то уже успела сделать, — буркнула Мария, безуспешно пряча довольную улыбку. — Рубеус до сих пор восхищается тобой за то, что ты предложила ему нарушить правила! — возмутилась Минерва, не смягчая взгляда. — И каждое твоё "достижение" сопровождается нарушением правил или законов! — По крайней мере, она не нарушила законы, установленные Визенгамотом, — пожала плечами Вальбурга, наслаждаясь этим спором. — Насколько я поняла из их воплей. — Серьёзно? — приподняла бровь Минерва. — Конечно! — горячо защищала себя Мария. — Разве что… — Что? — насторожилась гриффиндорка. — Понимаешь, у каждого волшебника разные нормы поведения. В частности… — Что она сделала? — перебила Марию Минерва, не желая слушать отговорки.       Вальбурга ухмыльнулась, вспоминая, каким именно вышел из той комнаты Эйвери. — Сказала Тому, что если он будет хорошо себя вести, то она… — Вальбурга сделала многозначительную паузу, — покажет ему кое-что. А потом из комнаты вышел Эйвери с таким лицом, будто узрел самого Мерлина в чем мать родила. И последнее, что я слышала, было что-то про платье. — Жданова? — голос Минервы зазвенел сталью. — Что покажу ему платья Востока. Разумеется, в книге, — с напускной серьёзностью произнесла Мария, хлопая ресницами. — А как иначе, Минерва? Не буду же я демонстрировать… — Это аморально, Жданова! — возмущённо начала Макгонагалл, и её щёки запылали праведным гневом. — Это противоречит всем нормам приличия! — Да брось, не всё так уж и плохо. Вот если бы я действительно… — Никаких «если бы»! Тебе нужно понять, что в приличном обществе…       И они спорили. Мария – скорее из злорадства, желая вывести Минерву на праведный гнев, чтобы потом посмеяться. А Минерва подошла к этому основательно, со всей своей макгонагалловской серьёзностью. Она стояла над когтевранкой и отчитывала её до тех пор, пока у самой не пересохло в горле, угрожая лично заняться воспитанием этой несносной иностранки.       Вальбурга наблюдала за ними, и где-то глубоко внутри неё разливалось странное, давно забытое тепло.       Она не одинока. Теперь – нет.       Мария Жданова – иностранка, обречённая на одиночество в чужой стране, притянулась к такой же одинокой, «сумасшедшей» Блэк. Минерва – белая ворона на своём факультете, у которой не было массовой истерии, зато был острый ум и природное упрямство, с убеждённостью, что до замужества нельзя целоваться, а любить можно только платонически, со своими консервативными, почти викторианскими нравами – была одиночкой среди храбрых, но недалёких львят.       Их троих сплотило одиночество.       И теперь они были не одиноки. Потому что смеялись над сплетнями, которые уже успела разнести Энслер, над новыми выдуманными подробностями, которые Кадаре добавляла, пытаясь урвать свой кусочек славы. А они сидели на койке в Больничном крыле и планировали, как на следующей неделе, если получится, пойдут в Хогсмид.       Втроём.       Вальбурга слушала их спор, смотрела на раскрасневшуюся Минерву, на хитро прищуренную Марию, и вдруг поймала себя на мысли, что улыбается. По-настоящему. Не той холодной, блэковской ухмылкой, а тёплой, почти беззащитной улыбкой.       Одиночество закончилось. Началась жизнь.

***

      Девушка проснулась – по ощущениям, минут десять назад – на уж слишком удобной кровати. Такой у неё в жизни не было. Подушка ощущалась как облако, но дождь за окном настойчиво твердил: это не облако, это реальность. Прислушиваясь к каждому звуку – навык, который война вбила в подкорку за два года, – она медленно открыла глаза, только убедившись, что никого, кроме неё, в комнате нет.       А где она вообще?       Резко подорвавшись с кровати, она огляделась. Богатая обстановка. Потолки, уходящие ввысь. Огромная кровать, на которой она сейчас сидела. Два кресла у камина вместо привычной печки-буржуйки. И большой открытый шкаф, где аккуратно висела её скудная одежда. — Убью суку, — одними губами прошептала Елизавета, нахмурившись и оценивая обстановку за дверью.       Медленно, стараясь не издавать ни звука, она приблизилась к двери. Идиоту было ясно: её заперли. И выпускать «буйную курицу» – как окрестила её в конце июня 1941 года та самая сука, которую Лиза поклялась убить – никто не собирался. Осматривать окна смысла не было: только привлечёшь лишнее внимание вознёй со стеклом.       Что ж, значит, она выйдет сама. Ей, Елизавете Ковалёвой, ничьи разрешения не нужны. А просить тем более не в её правилах.       Опустившись на пол, она заглянула в щель под дверью. Там виднелась лишь одна пара ног, стоявшая вплотную к двери. Охранник насвистывал какую-то мелодию – вполне расслабленно, явно не ожидая подвоха от «буйной курицы».       Взгляд Лизы упал на вазу с красивыми пионами. — Тебе это не поможет, — прошипела она сквозь зубы, схватила вазу и бесшумно скользнула обратно к двери.       Встав у стены, она, не раздумывая, швырнула тяжёлый фарфор в окно. Звон разбитого стекла, треск, вода и цветы брызнули во все стороны. Дверь тут же распахнулась, и мужчина вбежал в комнату, лихорадочно осматривая повреждения.       Он не нашёл девушку, которую было приказано охранять с особой строгостью и бдительностью. Эти русские могли выкинуть что угодно – судя по тем новостям, что доходили до высших чинов Европы и Англии.       Прислушиваясь к каждому шороху, охранник успел лишь выхватить палочку, как дверь за ним с грохотом захлопнулась, а блондинка в длинной ночной сорочке уже неслась по пустому коридору поместья в Мерлин знает каком направлении. — Стоять! — рявкнул он и кинулся следом, на ходу посылая обездвиживающие заклятия в сторону мелькающей фигуры.       Но удача наконец-то повернулась к Елизавете лицом – впервые за два года. Она уворачивалась от лучей с отчаянием загнанного зверя, на лету хватала статуэтки с полок и швыряла их назад, в преследователя. Тот не собирался сдаваться, но и попасть в эту бешеную русскую не мог. — Джон, хватай её! — крикнул охранник куда-то вперёд, приостанавливая бег и довольно ухмыляясь.       Из-за поворота впереди действительно послышались тяжёлые шаги второго громилы. Лиза метнула взгляд влево, вправо – стены, закрытые двери, ни единой щели. Сердце колотилось где-то в горле, босые ноги скользили по гладкому паркету.       Но Елизавета не собиралась сдаваться каким-то Джонам – единственное слово, которое она поняла из всей фразы. Тут из-за угла вылетел ещё один мужчина, и она, не раздумывая, бросилась на пол, проскользив по гладкому паркету прямо под ногами преследователя. Мальчишка, кинувший заклинание ей вдогонку, явно не ожидал, что девушка уйдёт перекатом и скроется за следующим поворотом.       Заметив неприметную дверь – куда скромнее тех, мимо которых она уже пробегала, – Лиза приняла решение: спрятаться туда. Хотя бы для того, чтобы перевести дух и понять, что делать дальше. — Мальчики, что вы делаете?! — раздался где-то вдалеке возглас женщины. — Не смейте…!       Но Лизе было плевать, кто там кричит. Она влетела в дверь и оказалась на кухне. Первое, что бросилось в глаза – чугунная сковорода, стоящая на плите, куда явно собирались кидать картошку. Не раздумывая ни секунды, растолкав каких-то ушастых существ, замерших с открытыми ртами, Елизавета схватила сковороду за деревянную ручку и замерла в ожидании, сжимая своё новое оружие.       Дверь с грохотом вылетела от заклинания. Двое преследователей ворвались внутрь и тут же увидели цель. Какой-то Джон – явно самоуверенный тип, решивший, что чугунная сковорода не ровня его волшебной палочке – взмахнул и послал парализующее заклятие прямо в девушку.       Каково же было удивление домашних эльфов, которые ожидали увидеть парализованную волшебницу, а в худшем случае – мёртвую. Перед ними предстала совершенно иная картина.       Не раздумывая ни секунды, Елизавета отбила заклятие сковородкой, будто играя в бадминтон. Чугун встретился с магией, и случилось невероятное – заклинание, отразившись от тяжёлой поверхности, полетело обратно. Преследователи даже рта не успели открыть, не то что щит поставить. Они сложились, как карточный домик, рухнув на пол без сознания, явно не ожидая такого поворота в своей жизни.       Елизавета лишь довольно выдохнула. Всё так же сжимая сковороду в руке, она медленно приблизилась к поверженным волшебникам, посмотрела на них сверху вниз и с удовлетворением заметила, как расширяются их зрачки в беспомощном ужасе. — Что б вы знали, идиоты, — прошипела она, прищурившись, — чугун не поддаётся магическому воздействию, а отражает его. Поэтому с ним только люди работают.       Они не понимали ни слова из того, что она несла, но судя по её довольному виду – их сейчас будут убивать чугунной сковородкой. Молодые, крепкие волшебники мысленно молились всем известным богам, чтобы Гертруда пришла как можно быстрее и спасла их от позорной смерти от рук обезумевшей девчонки с кухонной утварью. — Внимаете? — сурово спросила Елизавета, примеряясь сковородкой. — О Мерлин… — раздался потрясённый шёпот от входа. — Они… живы?       Лиза резко обернулась, крепче сжимая своё оружие. В дверях стояла пожилая женщина, которая смотрела на неё круглыми глазами. Увидев тяжёлую чугунную сковороду в руках хрупкой, казалось бы, девушки, она только захлопала глазами, не в силах вымолвить ни слова. — Прошу прощения, мы забыли представиться, — улыбнулась женщина, переходя на чистый немецкий. Её голос звучал мягко, почти убаюкивающе, но Лиза не собиралась вестись на эту игру. — Гертруда Мангельштамп. А вы, видимо, Элизабет? Судя по рассказам Карла Рихтера, это вы. — Она сделала маленький шаг вперёд, миролюбиво улыбаясь, и тут же наткнулась на распростёртые тела обездвиженных мужчин. — Они… живы? — Вполне, — кивнула Лиза, но чугунную сковороду не выпустила. Это единственное, что могло её защитить в этом безумном месте. — Где я? — Англия, — улыбнулась женщина, будто сообщала приятную новость. — Ужин планируется через два часа, и… О, не могли бы вы вернуть сковороду обратно? Боюсь, Фили расстроится, если не успеет вовремя приготовить ужин. И вы можете обжечься… Карл предупредил, что вы знаете немецкий, и… — И где он? — прошипела Елизавета, пятясь обратно к плите. Её глаза метали молнии, пальцы до побелевших костяшек сжимали деревянную ручку. — Если вы хотите связаться с ним, придётся подождать… — О, он ещё и решил отсидеться! — рявкнула Лиза и с грохотом водрузила сковороду на место. Звук удара чугуна о плиту прозвучал как выстрел. Домашние эльфы, забившиеся в угол, дружно вздрогнули.       Гертруда, сохраняя невозмутимость, лишь приподняла бровь. — Прошу прощения, — мягко произнесла она, — но по какой причине вы хотите его видеть? — Бог любит троицу, — зловеще произнесла Лиза по-немецки, чётко выговаривая каждое слово. — Он обязан замкнуть череду ударов сковородой о пустые головы.       Она говорила тихо, но от этой тишины у Гертруды побежали мурашки по спине. Женщина, видавшая виды, почувствовала: эта девушка не шутит. — Я… сообщу Карлу ваше пожелание, — нашла в себе силы улыбнуться Гертруда, хотя улыбка вышла натянутой. — И по какому же приказу я здесь нахожусь? — Лиза прищурилась, сверля женщину взглядом. — Ни по какому приказу, Элизабет, — пожала та плечами, стараясь говорить как можно беззаботнее. — Вы здесь находитесь в статусе невесты Карла! — Невеста, значит… — протянула Лиза, и на её лице медленно расцвела мстительная ухмылка. Холодная, опасная, не предвещающая ничего хорошего. — В таком случае, по возвращении сюда его ждёт самый тёплый приём из всех, что были в его жизни. Можете так и передать.       Гертруда сглотнула, чувствуя, как воздух в комнате наэлектризовался. — Почему же… из всех? — осторожно спросила она, хотя уже знала ответ. — Потому что он будет последним в его жизни, — отчеканила Лиза, и в её голосе звенела сталь.