Глава 34. Бойкот.

— Да. — Нет. — ДА! — Жданова, ты не повесишь здесь портрет Сталина! — взревел Реддл, вскакивая со своего места так резко, что стул едва не опрокинулся. — Похоже, ты сильно тронулась головой в день матча, и твои идеологические психозы прогрессируют в невероятных масштабах! — Вообще-то через неделю праздник – День Октябрьской революции, и мы будем его праздновать! — горячо ответила Мария, уперев руки в бока и сверкая глазами. — Это не обсуждается! — Теперь я хотя бы имею понимание, почему твой дядя отказался подписывать заявление на Грюма, — прошипел Том, наклоняясь ближе к Марии так, что между их лицами остались считанные сантиметры. — Ты чокнутая. Я бы тоже не стал носиться по всему министерству даже ради того, чтобы Грюму дали условный срок. — Он прошептал это ей на ухо, обжигая дыханием, и вдруг, словно против воли, поправил выбившуюся прядь её рыжих волос.       Мария замерла на долю секунды, но тут же взяла себя в руки. — На твоё счастье, ему всё равно на своих племянников, — прошептала она в ответ, привстав на носки, чтобы быть ближе к его лицу. — Какое счастье он испытает, когда избавится от этой ноши в виде девчонки, похожей на его мать, и её брата – копии жены брата. — Её голос звенел сталью, но дыхание сбивалось от его близости. — А мечтам, как говорится, свойственно сбываться, Реддл. Глядишь, когда-нибудь меня убьют в каком-нибудь переулке, и ты… — Она положила руки ему на плечи, чувствуя, как напряглись мышцы под её ладонями. — Останешься без меня. Один. И будешь волен делать всё, что тебе заблагорассудится.       Она хмыкнула с мнимым разочарованием, но пальцы её непроизвольно сжались на его плечах. — Но ведь это же значит, что ты больше никогда не услышишь мои истории с моей Родины. А сколько я ещё не успела тебе рассказать… Мы же ещё не обсудили другие республики моей страны… — Хватит льстить себе, Жданова, — прошипел Том и молниеносным движением обхватил её талию рукой, удерживая на месте, когда она попыталась отстраниться. — Если я захочу… — Конечно, ведь весь мир крутится только вокруг того, что ты хочешь, Реддл, — насмешливо произнесла Мария, чувствуя, как его пальцы сильнее сжимаются на её талии, прожигая ткань блузки. — Да вот какая досада: мир даже не в курсе твоего существования. А с теми планами, которые ты хотел реализовать под названием «Вольдемарта», — прошипела она, тыкая пальцем в его грудь за каждым слогом дурацкого прозвища, — тебя бы проще было уничтожить. Ох, или стереть Англию как материк с лица земли раз и навсегда. И куда же ты пойдёшь? Чем будешь править? Африка? Южная Америка? Австралия? — Она прищурилась, наслаждаясь тем, как темнеют его глаза. — Поверь, и там будет проще тебя извести, чем сотрудничать. По крайней мере потому, что ты никогда не идёшь на уступки, а слушаешь только своё «я». Ты можешь сколько угодно очаровывать их, — она кивнула в сторону гостиной, намекая на его кружок "избранных", — пока ты льстишь им – они преданы. Но мир за пределами Англии огромен. И мало кому нужны твои слова и лесть. Потому что…       Она многозначительно замолчала, глядя Реддлу прямо в глаза. — Почему? — процедил тот, и в его голосе звучало плохо скрываемое бешенство. — Кажется, если ты захочешь – сам всё узнаешь, — пожала плечами Мария, разглядывая складки на плечах его мантии, но не делая попытки высвободиться из его рук. — Жаль, что мы живём не в девятнадцатом веке, Жданова, — прошептал Том ей на ухо, удерживая на месте сильнее, чем следовало бы. Его дыхание обжигало кожу, а руки, сомкнутые на её талии, не позволяли вырваться. — Где у женщин не то что не было права на голос – даже на собственное мнение. Хватит устраивать мне истерики со своей Октябрьской революцией и портретом Сталина. — Как хорошо, что эти тёмные времена канули в Лету! — прошипела Мария, продолжая отчаянно брыкаться в его руках, но тщетно – держал он крепко. — Мы, женщины, способны на всё! В отличие от некоторых мужчин, которые только и умеют, что языком молоть да интриги плести! — Что-то не припомню, чтобы во главе твоей страны стояла женщина, — насмешливо сказал Том, поглаживая большим пальцем её талию через тонкую ткань блузки. — Разве что супруга Крылова. Но это не считается – всё-таки её муж стоит во главе государства. — Надежда Крупская! — тут же загорелась Мария, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, от которого у Тома внутри всё переворачивалось. — Жена Ленина, которая организовала пионерию и октябрят! Сделала дошкольное образование доступным, создала ясли для детей, чтобы облегчить жизнь матерям и дать им время на передышку! Бесплатное питание в школах, организация летних лагерей, открытие музеев, библиотек, кружков и секций – и это далеко не всё! — Она перевела дыхание, и её грудь тяжело вздымалась от возбуждения. — Вы бы, мужчины, подумали об этом? В твоих планах на будущее, когда ты придёшь к власти, есть хотя бы что-то из этого? Конечно, нет!       Она закатила глаза и вдруг почувствовала, что руки Реддла давно уже опустились куда ниже дозволенного. — А ну убери руки, зараза! — Всё равно вы, женщины, созданы, чтобы находиться под властью мужчин, — усмехнулся Том, возвращая руки на исходное положение, но не выпуская её из объятий. — Это инстинкт, Жданова. Вы… — Роза Люксембург! — перебила она, и её голос зазвенел сталью. — Если, конечно, в вашей отсталой Британии слышали о ней! Участница коммунистической партии, написала работы по политике и экономике – в то время как в вашей стране женщинам запрещено даже думать об этом! Выступала за всеобщее равенство, защитила диссертацию, занималась антивоенной агитацией в годы Первой мировой войны!       Мария говорила всё быстрее, захлёбываясь словами, и Том с затаённым восхищением наблюдал, как пылают её щёки, как сверкают глаза, как она вся горит этим праведным гневом. — Клара Цеткин! — продолжала Мария, не замечая, что практически прижата к нему. — Политическая деятельница, участница немецкого и международного коммунистического движения, одна из основательниц Коммунистической партии Германии, активистка борьбы за права женщин! Создала политический журнал для женщин, выступала за женское избирательное право! Когда к власти в Германии пришли нацисты, она уехала в Советский Союз, где её уже знали благодаря дружбе с Владимиром Лениным и Надеждой Крупской!       Волшебница перевела дух, и Том воспользовался моментом, чтобы чуть теснее прижать её к себе. Она даже не заметила. — Люксембург и Цеткин были одними из тех, кто создал международный женский праздник в борьбе за независимость! — голос Марии звенел от возбуждения. — Мы, женщины, годами боролись за свои судьбы, и мы уже доказали, что можем всё! Пока вы, мужчины, в Средневековье пачками сжигали нас на кострах! Жанна д'Арк! — выкрикнула она, и Том почувствовал, как дрожит её тело. — «Ночные ведьмы» – так прозвали нацисты наших женщин, которые бомбят их каждую ночь! И это не какие-то особые снайперши, а обычные женщины! Лётчицы, снайперы, партизанки! Мир патриархата всегда ущемляется, когда ему кто-то пытается указать на ошибки, и... Реддл! — взвизгнула Мария, когда его руки оказались на её рёбрах – слишком близко к груди. — А ну верни руки обратно! Я ещё не договорила! — Я весь во внимании, — прошептал Том, не убирая рук, но и не двигаясь дальше. Его глаза горели тёмным огнём. — Продолжай, Жданова. Мне нравится, как ты пылаешь. — Я тебе не пылаю! — зашипела она, но дыхание сбилось, и это было плохим знаком. — Я… я просто доказываю твою неправоту! — О, ты очень убедительна, — усмехнулся он, и его пальцы чуть сжались на её талии. — Особенно когда вот так… дрожишь. — Я не дрожу! — она попыталась вырваться, но он держал крепко. — Это от гнева! — Конечно, от гнева, — кивнул Том с самым серьёзным лицом, но в глазах плясали черти. — И от возбуждения. Это тоже нормально. Для женщины. Всё, что пожелаешь, Жданова, — гадко ухмыльнулся он и резко опустил руки на её бёдра, притягивая к себе так, что между ними не осталось ни сантиметра. — Так лучше? — невинно спросил Том, наблюдая, как закипает волшебница. Его пальцы впились в ткань юбки, и он чувствовал жар её тела даже сквозь многослойную одежду. — Если пожелаешь, я верну всё, как было. — Извращенец! — прошипела Мария и с размаху ударила его по коленке своей ногой. — Все вы, мужики, одинаковые!             Портрет Иосифа Виссарионовича будет висеть в этой комнате, и это не обсуждается! У нас осталась всего неделя, чтобы подготовиться к… — Портрет коммуниста не будет висеть на моих собраниях! — рявкнул Том, рывком притягивая её к себе ещё ближе. — Можешь с радостью повесить его у себя в комнате. С удовольствием посмотрю на лица Кох и Аллер, когда они узреют эту картину. Мои люди… — Твои люди – это стадо баранов, которые беспрекословно слушаются тебя! — в ответ выпалила Мария, пытаясь оттолкнуть молодого человека, но тщетно – его руки держали мёртвой хваткой. — Им что ни скажи – будут слушаться. И вообще… Где они и где Иосиф Виссарионович? Не твои бараны сидят в государственных аппаратах, а он! Вы сидите как в песочнице, делите лопатку, вместо того чтобы подготовить политическую программу! Да, Реддл, тотальное уничтожение волшебников – это не политическая программа! — А ты предлагаешь пропихнуть в консервативную до мозга костей Британию коммунистические идеи?! — прошипел Том, глядя ей в глаза с такой интенсивностью, что, казалось, между ними проскочила искра. — Думаешь, это лучше? Ни один… — Это хоть что-то, в отличие от вашей песочницы! — перебила она, дёрнувшись в его руках. — Я хотя бы имею представление, с чем надо работать и как это сделать! Вы же сидите, делите лопатку, пытаясь построить кулич из песка! — Мне надоели твои вопли! — рявкнул Том, резко отпуская её и отходя к своему трону. — Я согласился на флот и образование из всех твоих идей, но не на портрет Сталина! И я…       Он замолчал, всматриваясь в глаза лидера коммунистического государства. Портрет смотрел прямо на него. Или ему казалось? — Что ты? — язвительно спросила Мария, подходя ближе. — Да, именно так и выглядит лидер государства, Реддл. — Почему он смотрит на меня? — прошипел Том, отходя в сторону, но с чувством, что Сталин преследует его взглядом. — Не бери на себя слишком много, Реддл, — закатила глаза волшебница, приближаясь. — Зачем Иосифу Виссарионовичу смотреть на тебя? — Он смотрит на меня, Жданова! — рявкнул Том и перевёл на неё полный паники взгляд. — Ты его заколдовала?! — Боже, да никто на тебя не смотрит! — закатила глаза Мария, заглядывая ему через плечо. — Это просто портрет. А теперь подумай: зачем лидеру современного государства, у которого есть дела поважнее, смотреть на тебя? Даже если бы Сталин смотрел на тебя – что опять за истерика? Как же тогда ты собираешься общаться с другими лидерами государств, если даже на портрет не можешь смотреть спокойно? — Жданова, он следит за мной! — прошипел Реддл и круто развернулся к ней. — Видишь? Я отхожу, а его взгляд всё равно на мне! — Реддл, он смотрит влево, на трудовые массы, а не на мальчишку с истерикой! — не выдержала Мария, закричав на Тома. — Видишь? Вы, мужчины, без нас, женщин, способны только впадать в истерику. Вы же и дня без нас не протянете!       Она насмешливо вынесла вердикт и, гордо вскинув подбородок, присела на край стола, болтая ногами. Её юбка чуть приподнялась, открывая стройные лодыжки, но она или не замечала, или ей было всё равно.       Том медленно опустился на свой трон, но взгляд его был прикован не к ней, а к портрету. Он чувствовал себя параноиком, идиотом, но не мог отделаться от ощущения, что эти нарисованные глаза видят его насквозь. — Он всё равно не будет здесь висеть, — прошипел Том и бросил взгляд на настенные часы. — А теперь покинь моё пространство. Сейчас придут мои люди. — С чего бы мне уходить? — тут же возмутилась Мария, подаваясь вперёд всем корпусом. В её глазах вспыхнул знакомый опасный огонь. — С чего бы такие изменения? — Моим людям надоели твои идеологические психозы, — хмыкнул Том, и в углу комнаты с тихим хлопком материализовалось кресло. — Можешь посидеть там, и позже мы обсудим… — Ты меня ссылаешь, — прищурившись, отрезала Мария, резко вскакивая с края стола. Её грудь тяжело вздымалась. — Неужели мужское эго настолько слабо, что не выдерживает женского присутствия? — Я уже всё сказал, Жданова, — холодно сообщил Том, глядя на неё с высоты своего роста. — Более на моих собраниях тебе нет слова. Как ты уже говорила про раскол, так вот: твои вопли привели к тому, что мои люди интересуются, почему я до сих пор тебя не заткнул. А ты как овца бьёшься в одни ворота, не понимая наших укладов и мировоззрения. — И что же, ты их поддерживаешь? — прошипела Мария, наклоняясь к нему так близко, что их разделяли считанные сантиметры. Её дыхание касалось его губ. — Все их слова? Только почему-то «овца» предлагает идеи, а не сплетничает о том, как делить власть. — Мы поговорим после того, как закончится собрание, Жданова, — тем же ледяным тоном отрезал Том. — И ты выскажешь мне все свои мысли, которые не имеют смысла в здравомыслящем обществе. — Даже так? — прошипела Мария, складывая руки на груди в защитном жесте, но глаза её метали молнии. — Именно так, Жданова. Пора привыкать, что мир не крутится вокруг твоих психозов и идей, — насмешливо ответил Том, но где-то в глубине его глаз мелькнуло что-то, похожее на сожаление. — Да пожалуйста! — рявкнула Мария и решительным шагом направилась к своему новому месту в углу. — Сиди и слушай своих баранов! Пусть они тебе и рассказывают, как устроен мир за пределами вашего тесного островка! — Жданова, успокойся, — фыркнул Реддл, провожая взглядом её напряжённую спину. — Хотя бы одно собрание посиди спокойно, без своих воплей. Мои люди уже поняли, что ты ненормальная, только ещё не осознали, на какой именно стадии.       В ответ – гробовое молчание. Мария плюхнулась в кресло и гордо уставилась в противоположную стену, даже не намереваясь поворачиваться к зазнавшемуся мальчишке, который посмел её так оскорбить. — Хватит этого детского сада, Жданова. Твои лекции могут быть познавательны, но ты постоянно заставляешь их учить стихи, посвящённые Гражданской войне, — бросил Том, пытаясь пробить её молчание.       Никакой реакции. Даже плечо не дрогнуло. — Есть вещи, где тебе непозволительно переходить границы, и лучше ты поймёшь это сейчас, без ребячества, — отрезал Том, внимательно наблюдая за тем, как напряглись мышцы на её плечах. — Может, другие и восхищались бы твоими воплями о равенстве и справедливости в сумме с электрификацией, но не аристократы, которые понятия не имеют, как выглядит обычная лампочка. Ты говорила, что мир шире и нужно уметь принимать его правила. Так сначала будь добра принять мир Британии, — насмешливо сообщил Том и откинулся на свой трон, закидывая ногу на ногу. — По поводу Блэк моё мнение неизменно. Она не будет присутствовать на моих собраниях. Меня не волнует, что именно она тебе наплела, но мне хватает уже сполна твоих криков. Вторую мои люди не вынесут, учитывая, какая репутация сложилась у неё за эти годы. Мир не крутится вокруг твоих желаний, Жданова. Это называется искусство дипломатии.       Тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Мария сидела неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Её спина была идеально прямой, подбородок вздёрнут, но Том, знавший её лучше всех, видел, как дрожит её нижняя губа. — Жданова, — позвал он мягче, но она не обернулась.       Где-то в коридоре послышались шаги – приближались его люди. Том перевёл взгляд на часы, потом снова на неё. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы она повернулась, посмотрела на него, сказала хоть что-нибудь. Даже если бы снова начала кричать.       Но она молчала. И в этом молчании было больше осуждения, чем в любых словах. — Том, — раздался голос Малфоя у входа, и его взгляд тут же метнулся к Марии, застывшей в углу. На лице Абраксаса расцвела самодовольная ухмылка. — Что ж, вижу, ты нас услышал.       Он прошествовал к своему месту с видом победителя, поправляя безупречную мантию. — И показал Ждановой её место, — в том же слащавом тоне пропел Крауч, прожигая девушку ядовитой усмешкой. — Где именно и должно быть место всех женщин.       Мария даже не повернула головы. Только выше вздёрнула подбородок, глядя в стену с таким видом, будто эти двое были пустым местом. — Замолчали, — прошипел Том, резко вставая со своего места. В его голосе зазвенела сталь. — Мы собрались не для того, чтобы обсуждать, где обитает Жданова. Сегодня практические занятия, Крауч.       Короткий взмах палочкой – и блеклый луч ударил в грудь самоуверенного слизеринца, отбрасывая его к самым ногам Марии. Крауч рухнул на колени, не успев даже охнуть. — Заходите, друзья, — продолжил Том, будто ничего не случилось. — Сегодня мы будем изучать…       А Крауч, подняв взгляд, встретился с самодовольным блеском зелёных глаз. Мария смотрела на него сверху вниз с откровенным злорадством – на того, кто только что указывал ей место, теперь стоящего перед ней на коленях. Она дёрнулась, вскинула голову к Реддлу, собираясь возмутиться, но поймал короткий кивок.       Кивок, похожий на… извинение?       Мария лишь фыркнула и демонстративно отвернулась. Она не собиралась принимать такие подачки от того, кто час десять минут называл её овцой. Неужели нельзя было просто сесть и поговорить, вместо того чтобы оскорблять её знания и ум? — Крэбб и Гойл, становитесь в пару между собой! — зарычал Том, обводя взглядом двух ничтожных бугаев. — Лучше кто-то из вас двоих погибнет, чем уничтожит того, кто способен связать больше трёх слов в предложении!       Сердце Марии сжалось. Крэбб и Гойл, потупив взгляды, молча отошли в самый конец зала и замерли там, глядя на тех, кому Том что-то объяснял. Они совсем скисли, и это было невыносимо видеть.       Да, они оба были не подарок. Туповатые, неуклюжие, недальновидные. Но так нельзя! Нельзя делать их изгоями, будто они пустое место. Тем более за последнее время они неплохо поладили. По крайней мере, молча слушали всё, что она говорила, изредка кивали, а иногда даже могли улыбнуться. Они почти стали друзьями – если такое взаимодействие вообще можно назвать этим словом. Мария дёрнулась встать, но чья-то рука опустилась на её плечо. — Жданова, сиди, — тихо, но твёрдо произнёс Лестрейндж. — Мы и так вчера наслушались слов Малфоя и Крауча о том, что позволяем тебе слишком много. И на их сторону уже перешли Блэк и Розье. Не усугубляй ситуацию.       Рейналф говорил серьёзно – впервые без тени своей обычной ленивой усмешки. — Но так нельзя! — Мария всё же встала, сбрасывая его руку. — Или ты поддерживаешь такое? — Они тупые, Жданова, — пожал плечами Рейналф, и в его голосе не было злости, только усталая констатация факта. — С этим ничего не поделаешь. Пусть сами и… — И что же, в таком случае я тоже похожа на овцу? — прошипела Мария, и в её глазах полыхнуло пламя. — Вы делаете их не частью коллектива, а отбросами! — Поверь, были бы они отбросами, то составили бы компанию Блэк, — закатил глаза Рейналф.       Мария стиснула кулаки. Ей хотелось кричать, рвать и метать, доказывать, что так нельзя – превращать людей в изгоев только за то, что они не вписываются в чьи-то представления об идеале. Но она знала: сейчас любое её слово будет использовано против неё. Против неё и против тех, кого она пытается защитить. Поэтому она просто стояла, глядя на Крэбба и Гойла, и чувствовала, как внутри закипает горькая, бессильная ярость. На Реддла. На этих напыщенных индюков. На весь этот чёртов мир, где сила и ум измеряются количеством связных предложений, а не способностью быть человеком.       И теперь Мария сверлила взглядом Альберта, который изо всех сил старался не встречаться с ней глазами. Под мантией он нервно заламывал пальцы до хруста, пытаясь удержать дыхание ровным, но прерывистые выдохи выдавали его с головой. — И ты это поддерживаешь? — спросила Мария, впиваясь взглядом в побелевшее лицо Эйвери. — Посмотри на меня. — Мне сказали просто постоять рядом с тобой, а не разговаривать, — отрезал Альберт, глядя куда-то в сторону. — А уж тем более не отвечать на твои вопросы. — В таком случае я овца? — Что? — он всё-таки перевёл на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Почему? — Твои друзья так сказали, — пожала плечами девушка, но в этом жесте не было беззаботности – только холодная сталь. — Ты тоже так думаешь? — Мария… — он вздохнул и тут же выпрямился, будто вспомнил о субординации. — Жданова, я не слышал подобных разговоров. — Конечно не слышал, — язвительно сказала Мария, делая шаг к нему. — Что ж, в таком случае что ты слышал? — Присядь в кресло и посиди молча, — прошептал Альберт, и в его голосе появились умоляющие нотки. — Пожалуйста.       Но Мария уже заметила: то, как дёрнулся его кадык, когда она приблизилась; как побелели костяшки пальцев, сжатых под мантией; как он судорожно сглотнул, когда их взгляды на мгновение встретились. — Что с тобой? — нахмурившись, спросила Мария, делая ещё один шаг к нему. — Слушай, у меня был тяжёлый день, а сейчас я прошу тебя просто посидеть в кресле, пока всё это, — он указал на тех, кто тренировал новые заклятия и щиты, — не закончится. Вот и всё. Не бери на себя слишком много, Мария, тебе это не к лицу. — Правда? — прищурилась она, скрестив руки на груди. — Я просто проявляю человечность. Разве это плохо? — В этой комнате человечность – это роскошь, — вздохнул он, косясь на девушку. — Не будь ребёнком, и тебе станет легче. — Я тебя поняла, — отрезала Мария, глядя на его профиль с холодной обидой. — Можешь идти к своим друзьям, я как-нибудь сама справлюсь.       Она отвернулась, но он схватил её за локоть. — Мария, послушай… — Свободен, Эйвери, — резко выдернув руку, махнула она и направилась в сторону Крэбба и Гойла, которые старательно, но неуклюже отрабатывали защитные щиты. — Это не то, что я хотел сказать, — прошептал Альберт ей вслед, но ветер унёс его слова. — Но ты и все остальные уже сказали, — бросила она через плечо. — Иди к своим братьям по разуму.       Она ускорила шаг, оставляя его стоять в одиночестве посреди зала.       Альберт смотрел, как она подходит к Крэббу и Гойлу. Как те расплываются в неуклюжих, почти детских улыбках, увидев её. Как Мария что-то оживлённо рассказывает, жестикулируя, и даже эти двое великанов слушают её с непривычным вниманием. Крэбб кивает, Гойл пытается повторить движение, которое она показывает, и у него почти получается.       Она смеётся – тихо, тепло. И Альберта накрывает. Острое, жгучее чувство, от которого перехватывает дыхание. Он хочет быть там. Вместо этих двух увальней, которые даже щит нормально поставить не могут. Хочет, чтобы она смотрела на него вот так – без осуждения, без обиды, с этим тёплым светом в глазах. Хочет, чтобы она учила его, поправляла его, смеялась над его ошибками. Хочет быть на их месте.       Кулаки сжимаются сами собой. Он смотрит, как Мария поправляет Гойлу положение рук, как Крэбб довольно ухмыляется, когда у него получается удержать щит дольше трёх секунд. Смотрит и чувствует, как внутри закипает горькая, бессильная зависть.       Почему они? Почему не он? Ведь он умнее. Он старательнее. Он… он бы всё отдал, чтобы она так на него посмотрела. И вот он закрывает глаза, а когда открывает — троицы уже не видно. Зато в дальнем конце зала появилась неприметная деревянная дверь, из-за которой доносился её смех. Живой, тёплый, совсем не такой, каким она смеялась с ним.

***

— Он мне заявляет, что я овца! — негодовала Мария, с такой силой переворачивая блин на сковородке, что тот едва не вылетел за пределы кухни. — Я – хомо сапиенс! Волшебница прямоходящая и разумная! А он поставил меня в один ряд с парнокопытным животным, которое даёт шерсть и блеет!       Мария гневно плеснула новую порцию теста на сковороду, и оно зашипело, словно разделяя её возмущение. — Да меня… миллионы лет эволюции и борьбы за выживание! И назвать овцой! Нет бы поговорить со мной как мужчина – он оскорбил всех нас! Женщин! — выдохнула девушка и резко повернулась к слизеринцам, которые синхронно замерли с блинами в руках. — Вкусно хоть?       В ответ – быстрые, почти испуганные кивки. Крэбб и Гойл, не сговариваясь, одновременно потянулись за добавкой, словно пытались заесть стресс. — Ну и хорошо, — улыбнулась Мария, смягчаясь, и снова повернулась к плите. — Так это не всё. Видели бы вы его лицо, когда он мне это заявил! — она картинно закатила глаза, переворачивая очередной румяный блин. — Варенье будете?       Парни дружно кивнули, не отрывая взглядов от стопки блинов. — Возьмите вон на той полке. Вроде яблочное, — махнула она рукой, даже не оборачиваясь. — А он ещё смеет мне высказывать такое! — И тут же развернулась к ним с новой идеей: — Пюрешку будете? Или ещё блинов? — Блины! — выпалили Крэбб и Гойл одновременно, сцепившись взглядами над тарелкой с последними тремя блинами. Каждый явно пытался мысленно прикинуть, как бы урвать себе побольше. — Блины так блины, — улыбнулась Мария, снова замешивая тесто. Руки её двигались ловко и уверенно — сказывалась многолетняя привычка готовить на всю ораву. — Так вот, а ещё на той неделе мне Кох сказала, что, видите ли, я слишком много о себе возомнила! Просто потому что я решила помыть окно сама и спросила у Виолетты, нет ли у неё газеты. Нужно было просто видеть эти глаза! А что? Не жить же в грязи, пока домовые эльфы прибегут всё убирать… А ещё Минерва рассказала мне такое! В общем, слушайте…       Именно под такие беседы – если их вообще можно было назвать беседами, а не монологами Марии с редкими вставками мычания со стороны её аудитории – и прошли следующие полчаса. Мария только успевала снять со сковороды румяный блин, как два слизеринца уже начинали тихую, но отчаянную борьбу за право получить его. Они сверлили друг друга взглядами, напрягали бицепсы и, кажется, даже не дышали, ожидая, кому же достанется лакомство.       Но когда последний блин коснулся тарелки и Крэбб жадно потянул к нему руку, Мария резво хлопнула его по конечности полотенцем, которым вытирала руки. Звук получился звонкий, и Крэбб отдёрнул ладонь с обиженным видом. — Мальчики, — Мария слегка склонила голову набок, и в её глазах заплясали хитринки. — Вам же понравились мои блины? Моя готовка? — Да, — кивнул Гойл и тут же потянулся к заветной тарелке, но его постигла та же участь – полотенце прилетело точно по пальцам. — Это замечательно! — воскликнула Мария, ловко загораживая тарелку своим телом. — Хотите, чтобы я готовила для вас и дальше? Я ведь могу не только блины… Борщ, щи, пирожки… Может, даже научусь готовить что-то здешнее, если постараюсь… Но… — Она сделала многозначительную паузу и заговорщически улыбнулась.       Крэбб и Гойл переглянулись. В их глазах читалась борьба между желанием получить блин и подозрением, что сейчас их втянут в какую-то авантюру. — Что надо делать? — выпалил Крэбб, не в силах больше смотреть на манящую стопку. — О, ничего сложного, мальчики, — Мария хлопнула ресницами с самым невинным видом. — Я уже выяснила, что некоторые… не особо рады моему присутствию на собраниях. Так?       Крэбб и Гойл замялись. Их лица приобрели лёгкий пунцовый оттенок, а взгляды заметались по сторонам. — Малфой и Крауч… — начал шёпотом Гойл, на всякий случай оглядываясь, будто враги могли прятаться за каждой кастрюлей. — Они недовольны тем, что ты… ну, рассказываешь. Орион Блэк сначала поддерживал их, но потом Вальбурга вывела его в коридор и так накричала, что он теперь вообще рта не открывает. Ну и ещё парочка их поддержала… — Розье, Лестрейндж и Том сначала отмахивались, но… Малфой умеет быть убедительным, когда надо. Рассказал что-то Тому, и тот решил, что тебе не место… там, — Крэбб кивнул на дверь, ведущую в Большой зал, где сейчас проходили «тренировки» избранных.       Мария прищурилась. — А вы? Что скажете вы?       Парни снова переглянулись. Крэбб пожал могучими плечами, от чего едва не смахнул со стола солонку. — Ну… ты с нами разговариваешь, — сказал он просто. — По-нормальному. А Малфой… он вечно недоволен. Раньше вообще был против, чтобы мы на собрания приходили и на встречах появлялись. Думал, что мы только мешать будем. — Товарищи, — Мария медленно вытерла руки о полотенце и прищурилась так, что даже у этих двух здоровяков по спинам пробежал холодок. — А вы никогда не думали о том, чтобы просто… прижать его к стенке? — Она изобразила соответствующий жест. — И дать по роже? Вы же явно способны на это физически.       Гойл задумчиво посмотрел на свои кулаки размером с небольшие арбузы. Крэбб – на свои. Потом они снова посмотрели друг на друга. — Ну а что? — приподняла бровь Мария, глядя на смущённых парней. — Он же сопляк. Вы на него посмотрите: кожа да кости. Вы на него только дыхните – и он упадёт. — Ну, он умнее… — замялся Гойл, продолжая рассматривать свои ручищи с каким-то новым интересом. — Он только жаловаться способен, — закатила глаза Мария. — Вы и выше, и шире него. Нет, вы правда не думали о том, чтобы подойти и врезать ему? Вас даже семикурсники боятся! А тут какой-то Малфой… Вот у нас в Колдовстворце, если мальчишки что-то не поделили, начиналась бойня на кулаках. Кто выиграл – тот и прав. Без вашего британского официоза и высокомерной морали.       Мария подмигнула двум слизеринцам, и те неуверенно, но заинтересованно переглянулись. — До тех пор, пока староста женского этажа в общежитии не спускалась на этаж ниже, потому что крики мешали нам отдыхать после учёбы, — продолжала Мария, входя в раж. — Она сама лично могла принять участие в бойне, если надо было. Елизавета только так поддерживала дисциплину, и никто не сомневался в её авторитете. А у вас что? Насмешки и слова?       Она упёрла руки в бока, принимая гордую позу. — Поэтому в моей стране живут настоящие мужчины! Мы, девушки МСССР, не терпим пустых обещаний – нам нужны действия. И поверьте, мы не выберем тех, кто не может высидеть в бане десяти минут, не умеет колоть дрова и кормить скотину. Мужчина должен быть рукастым. А у вас это есть.       Крэбб и Гойл расправили плечи, явно польщённые таким сравнением. — И что нам делать? — воодушевлённо спросил Крэбб, в его глазах загорелся нездоровый азарт. — Для начала я буду кормить вас, если вы обещаете утихомиривать тех, кто хочет устроить раскол или будет выступать за то, чтобы отстранить меня от политической деятельности, — Мария кивнула и протянула им тарелку с последним блином. — А рожу Малфою можете начистить прямо сейчас. Будет урок остальным.       Девушка сделала паузу и добавила с нажимом: — Но подобные действия – только тогда, когда этого требуют меры, товарищи.       Слизеринцы синхронно кивнули и быстро, почти по-братски, разделили блин на двоих. — Вот и молодцы, — довольно улыбнулась Мария.       И тут дверь распахнулась. В проёме возник Том Реддл, который уверенной, хищной походкой вошёл на кухню. Он остановился, окидывая взглядом своих людей – Крэбба и Гойла, которые стояли с довольными мордами и жевали что-то явно вкусное. В раковине громоздилась гора посуды, по кухне плыл умопомрачительный запах свежей выпечки. — Жданова, — главнокомандующим тоном начал Реддл, и в его голосе зазвенел металл. — Собрание закончилось. Теперь мы можем… — Мальчики, — перебила Мария, не оборачиваясь, — передайте ему моё «нет».       Крэбб и Гойл замерли с открытыми ртами, переводя взгляд с неё на Тома. — Том, она сказала, что… — начал было Крэбб, но осёкся под ледяным взглядом Реддла. — Жданова, это неразумно, — прошипел Том, надвигаясь на неё. Его глаза потемнели, голос упал до опасного шёпота. — Мне надоели твои истерики. — Передайте ему, что уж лучше мои истерики, чем вечные стенания Малфоя и Крауча о неблагодарности вселенной и тяжкой жизни буржуазии! — бросила Мария через плечо, даже не оборачиваясь. Вода в раковине шумела, тарелки звенели, а она с преувеличенным усердием тёрла сковородку.       Крэбб и Гойл синхронно перевели взгляд на Тома, ожидая реакции. — Том… — начал было Крэбб, но осёкся под ледяным взглядом. — Не твоё дело, кто о чём стонет, Жданова! — рявкнул Том, сверля взглядом её напряжённую спину. — Оставь посуду. Комната сама всё уберёт. — Мальчики, передайте ему, что если не мыть посуду, то и есть будет не из чего, — нравоучительно заявила Мария, с удвоенной силой намыливая тарелку. — Том… — пискнул Гойл, чувствуя, как атмосфера накаляется до предела.       Том моргнул. Потом ещё раз. До него медленно, но неумолимо доходило осознание того, что произошло за тот час, пока он оставил её наедине со своими людьми. — Жданова… — его голос упал до опасного шёпота. — Ты… ты подкупила моих людей! Какими-то блинами! — Передайте ему, — пропела Мария с убийственным спокойствием, продолжая тереть тарелку, — что мужчины всегда будут делать то, что скажет им женщина, которая их кормит. Как сказал один неуч, это называется инстинктами.       Она выделила последнее слово с такой интонацией, что Том дёрнулся, будто от пощёчины. Ему же слова. Его же теория о том, что женщинами движут инстинкты, обернулась против него. — Можете идти, — прошипел Том Крэббу и Гойлу, даже не глядя в их сторону.       Те вылетели из кухни быстрее, чем можно было произнести «Малфой – дурак», предусмотрительно захлопнув за собой дверь.       Том не раздумывал больше ни секунды. В три шага он сократил расстояние между ними, схватил Марию за талию и рывком развернул к себе. Девушка едва не запуталась в собственных ногах, потеряв равновесие, и тарелка выскользнула из её рук, с грохотом разбившись о каменный пол.       Но вместо того чтобы взорваться, вместо того чтобы закричать или ударить его, Мария просто сложила руки на груди и посмотрела ему в глаза. Спокойно. Непроницаемо. Так, будто он был пустым местом. — Жданова, ты больше никогда не останешься с ними наедине! — шипел Том, сжимая её талию с силой, от которой у любой другой остались бы синяки. Но она даже не дрогнула. — Твои выходки… Сколько можно?! Я потратил годы, чтобы они подчинялись мне беспрекословно! А ты покормила их блинами, и они готовы делать что угодно для тебя! Это… ЭТО НЕЧЕСТНО!       Последние слова вырвались у него почти криком, и в этом крике было столько детской, почти мальчишеской обиды, что Марии на секунду стало его почти жаль. Почти.       Жданова продолжала молчать. Просто смотрела на него – на этого великого Тома Реддла, который корчился сейчас от несправедливости мира, потому что его люди предпочли блины и тёплое общение приказам. — Какого Мерлина ты вообще молчишь?! — взорвался он, тряхнув её за плечи.       Мария выдержала паузу. Долгую, тягучую, невыносимую. А потом наклонила голову чуть набок, глядя на него с выражением бесконечного превосходства, и отчётливо, смакуя каждую букву, произнесла: — Бе-е-е.       Том замер.       Сначала его лицо ничего не выражало. Потом брови поползли вверх. Потом глаза расширились, когда до него дошёл смысл этого звука. Овца. Она напоминала ему, как он назвал её овцой. Она не просто напоминала – она передразнивала его, глядя прямо в глаза, прижатая к нему, в его руках, и имела наглость… блеять. — Ты… — выдохнул он, и в этом выдохе смешались ярость, изумление и что-то очень похожее на восхищение. — Ты сейчас… ты серьёзно? — Бе-е-е, — повторила Мария с той же интонацией, чуть растягивая гласные, и в уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка. — Жданова… — только и смог выдохнуть Том, чувствуя, как внутри закипает адская смесь из ярости, растерянности и чего-то очень похожего на восхищение. — Ладно, «овца» было не самым лучшим способом выразить весь спектр эмоций от твоих психозов. Но то, что ты сейчас делаешь, это ненормально! — Бе-е-е, — Мария наклонила голову и со всего размаху слегка стукнулась лбом о его грудь.       Звук получился глухим, почти комичным, но в этом жесте было столько нарочитой детскости, что Том окончательно потерял дар речи. — Жданова, я никогда не заведу детей от тебя! — прошипел он, то бледнея, то краснея, то закрывая глаза, то снова распахивая их в тщетной попытке осознать реальность. — Но знаешь… Пожалуй, оставлю тебя рядом с собой где-нибудь. По крайней мере, твои выходки приносят хоть какое-то разнообразие в эту унылую жизнь. — Бе-е-е… — Сколько можно?! — выдохнул Том, чувствуя, как где-то в глубине души что-то надламывается. — Откуда же такие чокнутые берутся? Неужели я буду созерцать это до конца своих дней? — Бе-е-е, — прозвучало как утверждение.       И тут Мария ловко выкрутилась из его рук. Откуда ни возьмись, в её ладони появились бумага и перо – словно она материализовала их одной лишь силой мысли. Том моргнул, пытаясь понять, когда она успела их припрятать.       Она пару раз провела пером над бумагой, бросила на него довольный взгляд исподлобья, что-то ещё чиркнула и с величайшим достоинством, будто вручала государственную награду, протянула ему листок.       Том развернул его. Сверху было написано что-то на русском – закорючки, не имеющие для него смысла. А ниже…       Ниже красовалась нарисованная овца. Не абстрактная, а вполне конкретная – с кудрявой шерстью, копытцами и, что самое ужасное, с намёком на рыжие волосы и зелёные глаза. Овца улыбалась. Нагло, самодовольно, точь-в-точь как Жданова.       Том застыл. Он смотрел на рисунок. Потом на неё. Потом снова на рисунок. В его голове, обычно работающей с пугающей чёткостью, сейчас не осталось ни одной связной мысли. Только белый шум и этот проклятый овечий образ. — Бе-е-е, — в последний раз пропела Мария, удовлетворённая произведённым эффектом, и с чувством выполненного долга направилась к выходу из Выручай-комнаты.       Дверь за ней закрылась. Том остался один. С рисунком овцы в руках. С ощущением, что только что проиграл битву, решающую его жизнь. Он медленно опустился на свой трон, всё ещё глядя на нарисованную морду. — Что это было? — спросил он у пустоты.       Пустота не ответила. Но в углу комнаты портрет Сталина, кажется, одобрительно кивнул. Том закрыл глаза и выдохнул. Смех – хриплый, надрывный, совершенно не свойственный ему – вырвался наружу. — Овца, — прошептал он, качая головой. — Я назвал её овцой, а она нарисовала мне овцу и ушла. Что за жизнь…       Он сложил рисунок и спрятал во внутренний карман мантии, сам не зная зачем. Просто чтобы было.       Только он собирался выходить, как почувствовал на себе чей-то взгляд. Очень пристальный – настолько, что спина начала печь и гореть, будто в ней вот-вот прожгут дыру. Очень знакомый взгляд, из-за которого Жданова его когда-то утешала, объясняя, что вождь просто смотрит «на трудовые массы». — Конечно, трудовые массы, — буркнул Том и резко развернулся к портрету. — Я знаю, что ты следишь за мной!       Но Сталин оставался неподвижным. Он смотрел, как выразилась Жданова, на «трудовые массы» – куда-то в сторону, мимо Тома, сквозь него. Может, коммунисты уже привыкли к этому взгляду? Может, у них это в крови?       Смотреть на трудовые массы, но при этом видеть каждого, кто попадает в поле зрения. К счастью, Том Марволо Реддл никогда не относил себя к трудовым массам. Никогда.       А портрет Иосифа Виссарионовича Сталина, который так настойчиво пыталась повесить Жданова, смотрел на него с каким-то невыносимым, молчаливым укором. Смотрел – и в этом взгляде читалась целая вселенная презрения. Том готов был поклясться, что эти нарисованные глаза прожигают его насквозь. — Какого Мерлина я отчитываюсь перед портретом?! — взорвался Том, начиная метаться по комнате. — Если бы мы встретились лицом к лицу, я бы…       Вождь всё так же смотрел на него. Молча. Невыносимо. — Я бы уничтожил тебя! А ты смотришь на меня как на блоху!       Но в нарисованном портрете он вдруг увидел вопрос. Чёткий, холодный, уничтожающий: «А кто ты такой, мальчишка, чтобы я захотел встретиться с тобой? За мной – целая страна, войска, флот. И я должен ещё тратить время на тебя?» — Я наследник Салазара Слизерина! — прошипел Том.       В ответ – лишь безмолвный, ледяной ответ, который он прочитал в суровых складках нарисованного лица: «Единственное твоё достижение, мальчишка». — Какой же это бред… — прошептал Том, медленно опускаясь обратно в кресло. Он чувствовал себя абсолютно, непростительно глупо. — Я разговариваю с портретом Сталина. До чего я докатился…       Он снова вскочил, не в силах сидеть на месте. — И чего ты от меня хочешь?! — закричал он, обращаясь к безмолвному холсту. — Чтобы я признал, что она права? Чтобы я извинился? Чтобы я стал таким же, как вы – строителем коммунизма и борцом за счастье народных масс?       Портрет молчал. Конечно, он молчал. Он был просто красками на холсте. — Она ушла, — вдруг тихо сказал Том, останавливаясь и глядя на дверь, за которой скрылась Мария. — Она нарисовала мне овцу и ушла. А я… я стою здесь и разговариваю с тобой.       Он провёл рукой по лицу, чувствуя невероятную усталость. — Не смей меня осуждать! — прошипел Том, снова вскакивая и нависая над портретом так, будто собирался вступить с ним в рукопашную. — Ты обычный маггл! Ещё и заядлый тюремщик! Уж явно не тебе смотреть на меня с укором!       И вдруг в нарисованном лице ему почудилась усмешка. Будто портрет спрашивал: «Да ну? А по чём девчонку обидел?» — Отвали! — зарычал Том, но голос его предательски дрогнул. — Ты сам видишь, что она чокнутая! Она берёт слишком много власти себе и начинает диктовать условия. Мне! Тому Реддлу! Она собирает вокруг себя моих людей и…       «А кто виноват, что ты не можешь так же, мальчишка?» — отчётливо прозвучало в его голове, и ему показалось, что усы вождя шевельнулись в едва заметной усмешке. «Хватит орать. Смирись с тем, что ты посредственность, которая не может противостоять обычным блинам.»       Том замер, чувствуя, как эти слова врезаются в него, словно раскалённые клейма. Он хотел возразить, хотел крикнуть, что он – наследник Слизерина, что его величие не измеряется блинами, но язык прилип к гортани.       Потому что где-то в глубине души он знал: Сталин прав. Она победила его самым простым оружием в мире – едой.       И через годы Том Марволо Реддл признается себе, что у него появился новый собеседник: молчаливый и вечно критикующий. Многие назвали бы это совестью, но в мировоззрении Тома Реддла он был идеален – никаких изъянов и недостатков. Но его совесть приобрела вид вождя партии мирового пролетариата, верховного главнокомандующего вооружённых сил маггловской части СССР, революционера, тюремщика и грузина родом из какой-то губернии, где отец был сапожником. Даже если это был простой портрет, и даже не магический.       Даже спустя долгие годы в кабинете Тома Реддла будет висеть портрет Иосифа Виссарионовича Сталина, вечно критикующий каждое его действие, отмечающий слабости и недостатки. И лишь однажды портрет одобрит его поступок. В далёком 1998 году, в ночь на 1 мая, товарищ Сталин хмыкнет сквозь усы и, кажется, даже кивнёт. Это будет высшая степень похвалы от заморского товарища, который к тому моменту уже давно умрёт. Как и его страна, которую он строил. Но сейчас наступала ночь 1 ноября 1943 года.       В комнате, где спали Лестрейндж и Эйвери, было тихо. Том вернулся поздно, когда все уже видели десятые сны. Он аккуратно разложил свои записи на столе, повесил рубашку и брюки на спинку стула, принял душ и, наконец, добрался до кровати. Перед тем как провалиться в сон, он открыл тумбочку, бережно положил туда рисунок овцы и захлопнул ящичек. Зачем он это сделал – он и сам не знал. Просто… не смог выбросить.       В час ночи Том почувствовал, что его кто-то душит.       И весьма усердно, стоит признать. Но не за шею – кто-то сидел у него на грудной клетке, всей своей невеликой, но удивительно увесистой тушей вдавливая его в матрас. Тут же подскочив, он выхватил палочку из-под подушки и направил её в пустоту, но в темноте ничего не было видно.       И тут же последовал удар под глаз – увесистый, профессиональный, будто всю жизнь только этим и занимались. — Люмос! — рявкнул Том, и свет озарил комнату.       На его кровати, с каменным личиком и праведным гневом во всех морщинах, стоял Мишутка. Этот убогий дух смотрел на мальчишку, из-за которого его Машенька пришла в спальню и нажаловалась, как эта поганка назвала её овцой! Его-то ласточку! И назвать овцой! Да если бы Феодосия Семёновна узнала, что её внученьку кто-то так оскорбил, казачья кровь мгновенно бы в ней вскипела – и не посмотрела бы она, что эта гадюка из себя мнит, голыми руками задушила бы!       Том лишь рыкнул на это отвратное для его мировоззрения создание в полном бессилии. Этот ирод… Магия не действует на духов. Он провёл пальцами под глазом, где к утру явно расцветёт роскошный синяк. — Это тебе за Машеньку, — прошипел Мишутка и ухмыльнулся. — Наследничек.       Он выплюнул это слово, будто оно было ругательством, и спрятал руку в кармашке вышиванки.       Можно было ожидать чего угодно: что этот домовой дух проклянёт Тома, убьёт – и он бы не удивился. Особенно когда это говорит на русском. Но тот пошарил в кармане и, довольно улыбнувшись, швырнул в него горсть маленьких камушков прямо в лицо. — Спи крепко, наследничек, — пропел Мишутка и с хлопком растворился в пустоте. — Дикарь! — прошипел Том, стряхивая с себя маленькие камушки, которые были в земле и, Мерлин знает ещё, в какой гадости.       Но, приглядевшись, Том Реддл замер. Его пальцы, только что брезгливо стряхивавшие грязь, вдруг задрожали. На полу лежали камушки, покрытые чёрной слизью – до боли знакомой из Тайной комнаты.       Остался лишь один вопрос: насколько быстро об этом узнает Жданова? И успеет ли он что-то сделать до того, как его мир рухнет окончательно?

***

— Вальбурга, доброе утро, — кивнул Том своей сокурснице, приближаясь к столу Слизерина с самой обаятельной улыбкой из своего арсенала.       Вальбурга даже бровью не повела. Она продолжала невозмутимо пить чай, уставившись в утреннюю газету так, будто Тома Реддла в принципе не существовало в природе. — Надеюсь, твоё утро прошло хорошо, — не сдавался Том, подходя ближе и склоняясь к ней с видом заботливого друга. — Иначе я не понимаю причину такого холодного отношения к себе. Я же ничем тебя не обидел, Вальбурга?       В ответ – гробовое молчание. Блэк перевернула страницу газеты, демонстративно не замечая его присутствия, и потянулась к письму, пришедшему из дома. Сидела гордая, холодная, неприступная – настоящая ледяная статуя. — Абраксас позволил себе недопустимые высказывания? — приподнял бровь Том, пытаясь нащупать причину этого внезапного бойкота. — В любом случае, если тебе что-то понадобится, я всегда свободен для разговора.       Он выдал идеально отрепетированную годами улыбку – тёплую, располагающую, открытую. Ту самую, перед которой не могли устоять ни профессора, ни нужные люди.       Вальбурга даже не моргнула. Том двинулся дальше, сохраняя на лице всё ту же уверенную улыбку, но внутри уже начинало зарождаться непривычное чувство – кажется, его впервые в жизни игнорировали в Хогвартсе.       Он не ожидал, что вечно шумный, болтливый и раздражающий Альфард Блэк пройдёт мимо него точно так же – даже не взглянув. — Альфард, — Том приподнял бровь, останавливая младшего Блэка, — я чем-то тебя обидел?       Альфард медленно, как учил отец, повернул голову в его сторону. Критически осмотрел с ног до головы – так смотрят на насекомое, случайно залетевшее в гостиную. И, не проронив ни слова, двинулся дальше, к сестре.       И чудо! Как только он плюхнулся за стол рядом с Вальбургой, тут же оживился, принялся что-то жестикулировать и рассказывать, пока сестра для вида шикала на него и одёргивала – скорее из вредности и долга старшей сестры, чем по-настоящему.       Том медленно развернулся и направился к Абраксасу Малфою, который сидел в компании Крауча и о чём-то оживлённо спорил, размахивая вилкой. Том приблизился с той же тёплой улыбкой, но в глазах его уже застыл лёд. — Скажи мне, Абраксас, — слащаво начал он, сверля однокурсника тяжёлым взглядом, — что ты опять высказал своим бесполезным ртом в сторону Вальбурги Блэк? И может быть, если ты скажешь мне правду, то сегодня после вечерней встречи ты выйдешь живым.       У Малфоя мурашки побежали по спине. Он медленно отодвинул тарелку с завтраком – аппетит резко пропал – и повернулся к Реддлу. — Том, я не понимаю, о чём ты, — прочистив горло, ответил Малфой, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты же знаешь, Блэк сумасшедшая. Придумала в очередной раз невесть что и сидит вечно всем недовольная. — О нет, Малфой, ты не понял, — всё так же улыбаясь, ответил Том, слегка склонив голову набок. В этой улыбке не осталось ничего тёплого – только хищное ожидание. — Раньше меня не игнорировали. Никогда. А сейчас оба Блэка делают вид, что меня не существует. Даю тебе последний шанс сказать правду, Абраксас.       Он чуть наклонился вперёд, и Малфой непроизвольно отшатнулся, чувствуя, как воздух вокруг Реддла буквально вибрирует от сдерживаемой силы. — Том, я правда не знаю! — Малфой судорожно поправил галстук, стараясь не смотреть в эти ледяные глаза. — Я с ней не общаюсь! Вчера ведь всё было приемлемо: она вязала, мы беседовали в гостиной. Её не обсуждали, — он торопливо добавил это, заметив, как потемнел взгляд Тома. — И всё!       Том выдержал паузу – долгую, тягучую, невыносимую. — В таком случае можешь продолжить свой завтрак, — улыбнулся он, и на его щеках появились те самые ямочки, от которых млели профессора и первокурсницы. — Не буду вас отвлекать. — Спасибо, — прошептал Крауч, уткнувшись в свою тарелку и боясь поднять глаза.       Том продолжил свой путь и увидел, как Дамблдор с отеческой улыбкой что-то рассказывал Минерве Макгонагалл, уверенно кивая в ответ на каждое её слово. Староста Гриффиндора выглядела сосредоточенной, но в её позе чувствовалось напряжение. Том, вспомнив, что должен забрать у Минервы списки желающих посетить Хогсмид на следующей неделе, чтобы отнести их на подпись Диппету, немедленно направился к ним. — Том, доброе утро, — растягивая приветствие, произнёс Дамблдор, и его глаза за стёклами очков блеснули. — Как у тебя дела? Как Александр? Бедному мальчику столько досталось… — Доброе утро, профессор, Минерва, — с не менее слащавой улыбкой ответил Том, вежливо кивнув. — Дела идут своим чередом. Что касается Александра – он под наблюдением профессионалов. — Конечно, конечно, — сочувственно покачал головой Дамблдор и повернулся к МакГонагалл: — Я пойду, Минерва. Если будут изменения, сообщи мне, пожалуйста. И зайди после обеда за свитками второго курса. — Хорошо, — кивнула Минерва, поправив очки на переносице.       Стоило Дамблдору отойти на несколько шагов, Том открыл рот, чтобы заговорить, но Минерва, даже не взглянув на него, развернулась и направилась к своему столу. — Не отвлекаю? — приподнял бровь Том, делая шаг следом.       В ответ – молчание и лишь короткий отрицательный кивок. — Минерва, не могла бы ты отдать мне списки тех, кто идёт в Хогсмид на выходные? Если ты, конечно, их сделала, — хмыкнул он специально, чтобы задеть её.       Обычно после таких слов Минерва вспыхивала, доказывая свою компетентность, или смотрела из-под очков с праведным гневом на тех, кто посмел усомниться в её добросовестности. Но в этот раз она молча открыла сумку и, пока волшебница доставала пергаменты, Том наклонился ближе. — В чём причина того, что ты не разговариваешь со мной, Минерва? Думаю, это не совсем профессионально, и…       И тут же ему в солнечное сплетение со всего размаху влетел список от Гриффиндора. Том ахнул, сгибаясь пополам – он уже и забыл, что Макгонагалл физически сильнее аристократки Блэк и играет в квиддич на позиции охотника. — Макгонагалл, это бред! — прошипел Реддл, выпрямляясь и потирая ушибленное место. — Это не поддаётся логическому объяснению, потому как…       Минерва Макгонагалл даже не обернулась. Она гордо вскинула подбородок и зашагала дальше, к своему столу, где её уже ждали львята. — Я подниму вопрос о том, чтобы лишить тебя должности старосты за непрофессиональное поведение и отсутствие делового этикета! — бросил он ей в спину, уже не скрывая раздражения.       Минерва резко развернулась. Её глаза за очками метали молнии, щёки пылали. — Боюсь, ты опоздал, Реддл! — рявкнула она так, что несколько первокурсников за соседним столом вздрогнули и уткнулись в тарелки. — Мне уже объявил забастовку мой факультет! А теперь будь добр, избавь меня от своей физиономии и иди отнеси бумаги на подпись Диппету!       Она развернулась и ушла, даже не взглянув на его реакцию.       Том застыл. Он стоял посреди Большого зала, сжимая в руке помятый список, и не мог пошевелиться. Минерва Макгонагалл – образец выдержки и профессионализма, девушка, которая никогда не позволяла себе повышать голос на старост, только что наорала на него. При всех. Как на провинившегося первокурсника. — Макгонагалл… — О, а я думала – овца, — прорычала та, даже не взглянув в его сторону, и гордо прошествовала к своему столу, где её уже ждали с открытыми ртами первокурсники.       Теперь всё стало до банальности и до идиотизма просто. Эти три девчонки: Мария Жданова, Минерва МакГонагалл и Вальбурга Блэк – объявили ему бойкот. Самый настоящий, демонстративный, унизительный бойкот. Они не просто игнорировали его – они делали это с таким видом, будто его существование было ниже их достоинства.       Что ж, похоже, он не дотянет и до тридцати. Особенно глядя на Марию, которая сейчас улыбалась гриффиндорке и слизеринке, явно наслаждаясь своей маленькой победой.       «Мужчины не способны прожить без женщин». Похоже, Том Реддл только что открыл для себя новый закон жизни. Горький, унизительный, но, кажется, неопровержимый. Кого она ещё следом натравит? Кто ещё ему сегодня объявит бойкот и тотальный отказ от общения? Пивз?       Тут же Том перевёл взгляд на Малфоя, который, кажется, наконец напряг свои скудные мозговые извилины и сумел уловить причинно-следственную связь между тем, что они с Краучем высказали ему, заручившись поддержкой последователей в лице Розье и Мальсбера. Эти бараны критиковали политическую программу – нет, они даже не удосужились назвать мысли Ждановой политической программой, спихнув всё на «истерию».       И вот он пошёл им на уступки. Идиот. Поверил, что Жданова действительно занимает слишком много внимания на их собраниях. А теперь она с ним даже не разговаривает. Даже не смотрит. — Я вас убью, — одними губами прошептал Том, впиваясь взглядом в побелевшее лицо Абраксаса, и вышел из Большого зала, чувствуя спиной десятки любопытных взглядов.       Утренние приключения на этом не закончились. Не успел он свернуть в коридор, ведущий к подземельям, как наткнулся на картину, от которой у него дёрнулся глаз.       Рейналф Лестрейндж стоял, прислонившись к стене с видом полнейшей безмятежности, а прямо на него была направлена палочка Лилибет Мортерн. У девушки тряслись руки – то ли от гнева, то ли от напряжения, а лицо полыхало таким ярким красным оттенком, что, казалось, вот-вот задымится. — Я… Я тебя убью! — выкрикнула она, и её голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Лилибет, ну что ты, — промурлыкал Рейналф с той особенной, ленивой интонацией, которая у нормальных людей вызывала желание ударить его чем-нибудь тяжёлым. Он даже не смотрел на палочку. — Это всего лишь статья в газете. — О нет, Лестрейндж, это не статья! Это ущемление прав волшебников! — воскликнула девушка, не обращая внимания на то, как её волосы встали дыбом от наэлектризованной ярости. — Ты хоть читал, что там написано?! — Ох, да брось, — закатил глаза Лестрейндж. — Это жизнь Британии. — Так ты поддерживаешь то, что волшебники живут как скот в амбарах?! — Лилибет сделала шаг вперёд, и палочка в её руке опасно дёрнулась. — Это даже не амбары! Там доски и солома! Люди спят на голых досках, Рейналф! На досках!       Том замер, наблюдая за этой сценой, и вдруг с пугающей ясностью осознал, что его идеально выстроенный мир рушится с каждой секундой. Три девчонки объявили ему бойкот, его лучший друг сейчас находится на грани смерти от рук разъярённой пуффендуйки. — В тебе говорит ваш американский менталитет, Лилибет, — усмехнулся Рейналф, лениво опираясь плечом о стену и принимая максимально расслабленную позу. Он даже бровью не повёл, хотя палочка пуффендуйки была направлена прямо ему в грудь. — А теперь скажи, когда в вашей стране будет дозволено темнокожим сидеть за одним столом с белыми? А то, что ты назвала скотом… Что ж, мы не можем на это повлиять. — Можем! — прошипела девушка, делая шаг вперёд. Палочка в её руке дрожала от напряжения, но голос звучал твёрдо. — У вас здесь девушки не могут получить образование выше целительницы после окончания учёбы! Мне осталось меньше года до возвращения на родину, и я поступлю в Кембридж на факультет социальных прав магов и магических существ! Чтобы ни один псих не мог назвать девушку животным! — А ты бы села на одну скамью с темнокожим? — Рейналф насмешливо приподнял бровь, и в его глазах заплясали опасные искорки. — Сначала разберись со своей страной, а уже потом читай лекции про бараки. Кстати, эти бараки были построены как временная мера из-за наводнений три месяца назад. Кажется, отец упоминал, что через месяц начнётся возведение новых сооружений. А что до этой женщины в статье… Она и вправду странная. Ты только в глаза ей загляни. — И что же я, по-твоему, тоже животное? — Лилибет сложила руки на груди, и в её глазах сверкнула обида. — Кого из скота я, по-твоему, представляю? — Овечку, — пропел Рейналф с самой невинной улыбкой, даже не подозревая, что в этот момент где-то за его спиной Том изо всех сил удерживает себя, чтобы не ударить ладонью по лицу. — Такую маленькую, белую и до ужаса хорошенькую. — Овца? — раздался ледяной голос рядом.       Из-за поворота выплыла Вальбурга Блэк, гордо прошествовав прямо сквозь оцепеневшего Тома. Она остановилась напротив Лилибет, окинув её таким взглядом, что пуффендуйка мгновенно съёжилась. — Что ж, у нас пополнение, — холодно констатировала Вальбурга, и в её голосе не было ни капли тепла.       Лилибет побледнела под этим пронизывающим взглядом. Рейналф перевёл взгляд с неё на Тома, и в их глазах мелькнуло одинаковое понимание: сегодня умирают не только Малфой с Краучем. Сегодня под раздачу попадёт каждый. — Лилибет, — Вальбурга пыталась поймать взгляд пуффендуйки, но та упорно смотрела в пол. — Через двадцать минут Домоводство. Будет нехорошо, если мы опоздаем. Согласна? — Да, — прошептала та, прячась от этого ледяного взгляда. — Я уже иду. — Мы идём, — поправила Блэк и, развернувшись, направилась вперёд, даже не оглядываясь на сокурсников.       Она сделала несколько шагов, потом остановилась. — Ах, вот ещё что… — медленно, с убийственной грацией, Вальбурга повернула голову в сторону Реддла и Рейналфа.       Она молчала. Просто смотрела. Но в этом взгляде было столько презрения, холода и непоколебимой уверенности в собственном превосходстве, что обоих буквально пригвоздило к месту. Никакой крестраж не спасёт от этой четвёрки: сумасшедшей коммунистки с Когтеврана, упрямой и амбициозной гриффиндорки, холодной и язвительной слизеринки и пуффендуйки, которая ещё не до конца поняла, в какой отряд она попала по воле случая, судьбы и дурацкой заметки в газете. — Бе! — раздалось откуда-то со стороны Тома. И тут же, с другой стороны, где стоял Рейналф, послышалось второе: — Бе!       Громче всех прозвучал голос Марии Ждановой, которая вылетела из-за угла и пулей пронеслась мимо, догоняя Вальбургу. Голос Минервы             МакГонагалл был тише, сдержаннее – она пыталась сохранить своё суровое и собранное выражение лица, ещё не до конца понимая, как вообще согласилась на такую импровизацию. Она же староста факультета! Самая ответственная девушка в школе! Часть команды по квиддичу! Старшая сестра, которая непременно отругала бы братьев, позволь они себе такую вольность!       Но, идя рядом с Вальбургой, Марией и Лилибет, которой они втроём наперебой объясняли причины такого необычного поведения, Минерва вдруг поняла одну простую вещь. Не всё вертится вокруг статуса в обществе, ответственности, этикета и умения держать лицо в любой ситуации – начиная от оскорблений Малфоя и заканчивая взорвавшейся гостиной факультета. Иногда счастье – это просто позволить себе быть глупой. Оскорбить старосту школы. Смеяться до боли в животе, пока остальные с ужасом наблюдают за этой четвёркой, которая идёт на Домоводство, и даже крики профессора Спикл не могут перебить их безудержный смех. Ловить косые взгляды собственных подопечных, которые презирают её дружбу с «неправильными» волшебницами, и плевать на это с высокой колокольни.       Это была самая большая авантюра в жизни Минервы Макгонагалл из всего того, что она проживёт за свою долгую жизнь. Будут меняться лица, фамилии, эпохи. Кто-то умрёт, а кто-то родится. И, сидя однажды в своей комнате в Хогвартсе, уже будучи профессором Трансфигурации, она будет вспоминать эти дни и жалеть, что на многих идеях Марии Ждановой когда-то поспешно поставила крест. К тому моменту она станет старой, серьёзной и консервативной до ужаса. И будет помнить: юность у неё была одна, и именно тогда нужно было ошибаться.       Юность – самый яркий период взросления и становления личности.       Казалось, только вчера Лилибет наблюдала за отцом, который критиковал какое-то странное слово под названием «феминизм» и специально приехал в Англию, где ценились консервативные партии, пусть и всего на два года. Но маленькая блондинка, назло всему чистокровному обществу Британии, выросшая там, где вспыхивали политические и мировые изменения, где веяли прогрессивные тенденции, не собиралась мириться с тем, куда её занесла судьба. Когда Лестрейндж предложил свои ухаживания и недвусмысленно намекнул на близость, её заграничный менталитет взял верх – и тогда она готова была его убить. Что ж, Лилибет Мортерн, чистокровная волшебница из Америки, была феминисткой. Назло всем пуффендуйкам и отцу она носила брюки. А может, это был просто подростковый бунт? Впрочем, какая разница.       Стоило признать и то, что Вальбурга Блэк действительно могла испепелить взглядом любого, кто встречался с ней глазами. Наследственное это было или выработанное долгими годами воспитания в самом мрачном особняке Британии, но она не умела это контролировать. Да и не собиралась. Блэки идеальны – так к чему задумываться о таких мелочах? Но всё же Минерва и Мария были правы: стоило хотя бы иногда делать этот взгляд мягче, чтобы не распугивать волшебников, которые хотели бы с ней пообщаться. Раньше не нужно было об этом думать. Чистокровные волшебники знали друг друга с рождения, все ко всему привыкли. Но глядя на эту прогрессивную американку, привыкшую, что в её стране все друг другу улыбаются, Вальбурга мысленно пообещала себе подумать на днях о том, чтобы быть менее… устрашающей? Конечно, когда появится свободное время. А его вечно не хватало, когда рядом возникали Жданова и МакГонагалл.       А Мария Жданова радовалась хотя бы тому, что у неё есть.       Конечно, это был не Колдотворец с его вечными потрясениями, где каждый день непредсказуем и неизвестно, как ещё он закончится – и закончится ли вообще. Здесь не было её одноклассников, вечно шумных и болтливых. Никто не бежал в столовую за пирожками после первого урока. Не было дежурных по коридорам, которые через раз следили за порядком. Здесь не было Оли и Наташи, их бесконечных разговоров в комнате за кружкой чая и тарелкой пельменей. Не было обсуждения планов на будущее. Не было даже математики.       Но сейчас она смеялась, вспоминая лицо Реддла, которое для других не дрогнуло, но она увидела эти расширяющиеся зрачки, эту едва заметную растерянность, спрятанную за маской ледяного спокойствия. Здесь были Вальбурга, которая одним взглядом ставила в тупик любого. Собранная, ответственная Минерва. И рядом шла Лилибет, которая активно доказывала консервативной, даже слегка викторианской Минерве прелесть брюк, когда их носит женщина.       Была ли Мария Жданова счастлива?       Она никогда не задаст себе этот вопрос, зная, что ответ будет отрицательным. Но она никогда не забудет то, что получила здесь, и будет благодарна. Это не дом и никогда им не станет – в сравнении с советской магической школой, с Кубанью, где всегда светит солнце, а поля никогда не заканчиваются. Здесь не было бабушки, которая даст самый нужный и правильный совет.       Но одно волшебница знала точно: у неё есть то, чего другим девчонкам в школе так не хватало. Обычного человеческого счастья. Даже если истеричка, занимавшая пост старосты школы, оказалась её судьбой. До того момента, пока они притрутся друг к другу, пройдёт ещё много времени. Ведь человеческому сердцу не прикажешь. — Кто устроил балаган?! — раздался пронзительный крик профессора Спикл, которая яростно вышагивала в их сторону, размахивая руками так, будто собиралась собственноручно прополоть сорняки прямо в коридоре.       Что ж, по крикам вечно недовольной Анны Спикл она точно не будет скучать. Никогда.       А два слизеринца тем временем направлялись на Травологию, буквально расталкивая учеников одним лишь своим яростным и одновременно растерянным видом. Они переглядывались, пытаясь понять, как вообще существовать на этой грешной земле после того, что случилось. — Что это было? — выдавил из себя Рейналф, когда они завернули за угол и могли наконец говорить относительно свободно. — Нас бойкотировали, Лестрейндж, — прошипел Том, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Ты идиот. Неужели ты сравнил свою пуффендуйку с овцой? — А что? — Рейналф приподнял бровь с видом человека, который искренне не понимает, в чём проблема. — Она же и есть… Ну, белая, волосы вьются, смотрит на всех своими большими глазками… — Потому что она в ужасе от того, что тот, кто пытается завоевать её внимание, называет её овцой! — вздохнул Том, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь раздражения и отчаяния. — Неужели из всех животных ты смог выбрать только парнокопытное?       Рейналф замер. Потом медленно повернул голову к другу, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое появлялось у людей, только что осознавших фатальную ошибку. — Том… — он закатил глаза и прищурился. — Ты же тоже назвал Жданову овцой. Неужели из всех животных ты смог выбрать только парнокопытное?       Он передразнил его высоким, почти издевательским голосом, и Том почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Это другое, — выдавил он. — Чем? — Тем, что… — Том запнулся. — Она действительно вела себя как… Неважно. — Важно, — Рейналф остановился и посмотрел на друга с выражением глубочайшей обречённости. — Мы оба только что оскорбили девушек, назвав их овцами. И теперь они объединились против нас. Все четверо. Ты понимаешь, что это значит? — Что же? — Что мы трупы, — поправил Рейналф. — Потому что если они будут действовать сообща, нас ничто не спасёт. Ни магия, ни хитрость, ни наши титулы. Они просто… заблеют нас до смерти.       Том представил эту картину. Четыре девушки, идущие по коридору и синхронно блеющие в их сторону. Он представил реакцию других студентов. Представил, как это будет выглядеть со стороны.       И впервые в жизни ему захотелось провалиться сквозь землю.