Глава 35. Как устроены девченки?

— И долго вы собираетесь держать бойкот против мужчин? — приподняла бровь Лилибет, переводя взгляд с подруги на подругу. — Пока рак на горе не свистнет, — философски ответила Мария, закидывая ногу на ногу с видом человека, который только что открыл истину мироздания. — Раки не свистят, — подметила Минерва, поправляя очки и глядя на Марию с выражением закоренелого скептика. — А ты уверена в этом? — с абсолютно серьёзным лицом спросила Мария. — Раки не живут в горах, — закатила глаза Вальбурга, даже не удостаивая её взглядом. — И согласна с Минервой: они не свистят. Ни-ког-да. — А у нас, в МСССР, свистят, — улыбнулась Жданова, с грохотом плюхаясь на лавку рядом с ними. — И через сколько же они свистнут? — нахмурилась Лилибет, явно пытаясь уловить логику в этом безумном диалоге. — А ты хочешь разговаривать с Лестрейнджем? — насмешливо приподняла бровь Вальбурга, усаживаясь с королевской грацией. — И кстати, он поставил на тебя двадцать галлеонов через Забини, когда была игра.       Лилибет возмущённо открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Она – живая волшебница, феминистка, прогрессивная американка, а какой-то зазнавшийся наследничек сделал на неё ставку, как на лошадь на ипподроме! — Да как он! Как он посмел?! — воскликнула она, стукнув каблуком туфельки об пол. — Я ему что, скаковая лошадь?! — Это что-то похожее на ухаживание, — пожала плечами Вальбурга с таким видом, будто объясняла прописные истины. — Весьма благородно, кстати, что он поставил все двадцать галлеонов, которые у него были. Следующие деньги он получит только через две недели. — И всё равно он не имел права так поступать! — Лилибет тряхнула головой так, что светлые локоны взметнулись. — В наш век, когда мы… Мы никогда с ними не заговорим! Никогда! — Согласна, — кивнула Минерва, но в её голосе послышалась какая-то неуверенность. — И это говорит Минерва Макгонагалл, которая придерживается деловой этики и является фанаткой викторианской эпохи? — насмешливо прищурилась Вальбурга. — Не верю. — Потому что никто не может называть волшебниц овцами! — буркнула Минерва, краснея и снова поправляя очки, которые и так сидели идеально. — Но до замужества… существуют определённые… нормы! — Зануда, — пропела Мария, растягивая слово. — За ручку-то хоть можно держаться с молодым человеком? Или сидеть только на одной лавке с дистанцией в два метра? И почему только женщина должна себя сдерживать? — Вот именно! — воскликнула Лилибет, сверкая глазами. — Женщина сама выбирает, что делать и как жить! Почему-то мужчины никогда не следуют предписаниям. Амазонки вообще способны были существовать без мужчин! — Амазонки? — Вальбурга приподняла бровь с искренним недоумением. — Это что ещё? — Племена женщин, которые жили в степях, исключительно состоящие из женщин, — пожала плечами Мария, будто это было общеизвестно. — У нас тоже были такие сообщества. Юкагиры, например: там всегда в семье главная была женщина, и мужчина приходил в её род, а не она к нему. Вот у меня в стране женщины получили право на голос, образование и многое другое.       Четыре девушки переглянулись. В их глазах читалось что-то общее – то ли бунтарский дух, то ли просто усталость от мужской глупости. Но в воздухе висело нечто большее: зарождающаяся дружба, которая была сильнее любых факультетских границ. — Значит, стоим до победного? — улыбнулась Лилибет. — До последнего рака, — кивнула Мария. — Которые не свистят, — добавила Минерва, но в её голосе уже слышалась улыбка. — И не живут в горах, — закончила Вальбурга, и все четверо рассмеялись. — А у вас в Англии только курсы медсестёр и колдомедиков, да и то не по всем направлениям, — поддакнула Лилибет, тоже присаживаясь на лавку. — Учительница, в крайнем случае гувернантка. Вот кем вы будете после Хогвартса? — Можно было бы податься в Министерство, — пожала плечами Минерва. — Или связать жизнь с квиддичем. Медицина – это точно не моё. — Матерью чистокровных детей, — холодно произнесла Вальбурга, глядя прямо перед собой. — И, возможно, муж будет с нормальной внешностью, чтобы не испортить величественный и могучий генофонд Блэков. — Но это… это ужасно! — возмущённо захлопала глазами Лилибет. — И это здесь нормально? — Ты же была на свадьбе Роутеров летом. Что-то я не видела тогда твоего возмущения, — язвительно усмехнулась Вальбурга. — Но они же любят друг друга! — неуверенно начала пуффендуйка. — Папа сказал, что… это по любви. — Любовь – роскошь в высшем обществе, Лилибет, — усмехнулась Вальбурга, поправляя идеальную причёску. — А у вас что в Америке? — Одна волшебница, Прита Доклас… Когда умер её муж, и, как поговаривают, она сама его убила, — Лилибет понизила голос, наклоняясь вперёд. — Но суть не в этом. После смерти мужа она выкупила огромный особняк, отстроила его и сделала… — она сделала паузу, пытаясь сохранить интригу, но слова уже вырывались сами собой, — дом для женщин, оказавшихся в трудных жизненных ситуациях. Побои мужа, попытки выдать насильно замуж и многое другое. Любая могла попасть в тот особняк и тут же становилась частью тех, кого охраняют. А если мужчина или отец возвращались за ней, его не впускали, даже когда он пытался обратиться в суд. — У нас для этого есть милиция, — кивнула Мария. — Или партия. Приходишь, рассказываешь, что именно происходит, и тебе помогают. А мужчину ещё публично и осудят, а могут исключить и из партии. — Это… занимательно, — кивнула Вальбурга, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость. — И всё равно в Англии никогда ничего подобного не будет. — Почему? — спросила Мария, наклоняясь ближе. — Мария, это не твоя страна, где каждое новое поколение способно устроить революцию, — усмехнулась Вальбурга. — Здесь жизнь идёт иначе. Как бы яснее выразиться… — Болото, — подсказала Мария и захихикала вместе с Лилибет, пока Минерва возмущённо распахнула глаза. — Мы не болото! — воскликнули англичанки хором, а иностранки лишь фальшиво закивали с самым невинным выражением лиц. — Ну конечно, — закатила глаза Лилибет, вздыхая с преувеличенной обречённостью. — Так нельзя! Мы объявляем войну! — Кому же? — насмешливо приподняла бровь Вальбурга. — Министерству? — Всем тем, кто считает, что наши права можно ущемлять! — горячо воскликнула чистокровная американка, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который когда-то привёл к созданию женских движений по всему миру. — А что? Вот ты, Мария, кем планируешь быть после Хогвартса?       Три пары глаз уставились на рыжеволосую девушку. Мария задумалась, прикусив губу. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и важный. — Уехать из этого болота, — пожала плечами Жданова, и в её голосе прозвучала такая тоска по дому, что даже Минерва на мгновение почувствовала укол совести за свою страну. — Минерва, сама посуди: у вас здесь даже института нет. А жильё? После выпуска куда я пойду? У нас хотя бы комнаты в общежитиях для студентов дают, а здесь? — Жильё? — оживилась Вальбурга, и в её глазах мелькнул неподдельный интерес. — То есть как это? Просто так? Как это работает? — От каждого по способностям, каждому по труду, то есть трудовому классу, — начала Мария, объясняя с таким жаром, будто читала лекцию в университете. — Смотри: ты заканчиваешь школу и едешь поступать в какой-нибудь институт или колледж. Сдаёшь экзамены, поступаешь – и тебе дают комнату в общежитии, где ты платишь за воду, газ и отопление. Где-то два рубля, а стипендия тебе приходит двенадцать. Потом на работу устраиваешься – может, сначала тоже комната в общежитии, а потом или дом, или квартиру дадут. — Просто так? — с сомнением спросила Минерва, нахмурившись и поправив очки, будто это могло помочь ей лучше понять абсурдность сказанного. — Конечно, не просто так, — фыркнула Мария, закатывая глаза. — Ты же работаешь на благо целой страны, а страна даёт тебе помощь, чтобы ты работала усерднее. Так сказать, мотивация и первый взрослый старт в жизни. Конечно, квартира принадлежит государству, но это лучше, чем не знать, что мне делать после Хогвартса. — В этом есть смысл, — кивнула Вальбурга, и в её голосе прозвучала задумчивость.       Была бы такая возможность, – подумала Вальбурга, и её мысли понеслись вскачь. Она бы сбежала из дома, поступила бы в институт культуры, если бы такие были, жила бы в общежитии, потом работала в каком-нибудь музее – и квартира. Своя собственная… формально тебе не принадлежит, но тебе есть куда прийти. Там, где ты будешь строить свою жизнь. Не в тёмных стенах особняка, где каждый угол пропитан чужими правилами и чужими ожиданиями. — Дом должен быть своей собственностью, а не принадлежать кому-то там. — Возразила Лилибет. — И сколько лет я буду работать на этот дом? — приподняла бровь Мария, и в её глазах заплясали знакомые искорки. — С учётом того, что здесь женщинам дозволено работать только учителями, врачами, ну ладно, ещё секретарями. Двадцать лет? Тридцать? И это я ещё не начала рассуждать о том, что до тридцати лет надо родить хотя бы одного ребёнка. А на какие средства его содержать? Вот в деревне, если рождается двое детей, дают двухкомнатный дом. — И всё равно это странно, — отмахнулась Лилибет, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Дом должен быть своей собственностью, а не принадлежать кому-то там. Как временную возможность – да, но потом можно скопить и… — Это значит съём жилья, а это уже считается капитализмом, — усмехнулась Мария, убирая выбившуюся прядь рыжих волос за ухо. В этом жесте было что-то невероятно домашнее, уютное, будто она сидела не на холодной лавке Хогвартса, а на кухне у бабушки. — А чем плох капитализм? — неуверенно спросила Минерва, и Вальбурга поддержала её коротким кивком. — Что так, что так волшебник с жильём, только своя квартира – это звучит лучше, чем та, которая принадлежит кому-то, если честно. — Смотри, — Мария подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который делал её речи такими убедительными. — Работа на частника и работа на государство — это две большие разницы. И дело не в деньгах даже.       Она подобрала с пола сухой листок, и положила его на ладонь. — Вот ты работаешь на какого-нибудь мистера Смита. Он хочет получить с тебя максимум, а заплатить минимум. Ты для него – инструмент. Заболеешь – уволит. Родишь – уволит. Состаришься – вышвырнет и найдёт помоложе. Потому что ему плевать на тебя, ему важен только его карман.       Она сжала листок в кулак. — А теперь представь, что ты работаешь на страну. На всех сразу. Да, квартира не твоя, да, зарплату устанавливает государство. Но если ты заболеешь – тебя вылечат. Родишь – дадут отпуск, место в яслях. Бесплатно. Потому что страна в тебя вложилась и хочет, чтобы ты жила и работала хорошо. — Звучит как сказка, — тихо сказала Минерва, но в её голосе не было насмешки. — Это не сказка. Это называется «социальное государство». У нас, конечно, не всё идеально – где вообще всё идеально? – но есть главное: чувство, что ты не один. Что за тобой есть кто-то большой, кто не даст пропасть. Целая страна будет рядом с тобой.       Только Лилибет открыла рот, чтобы возмутиться, что капитализм не так уж и плох, как вдруг Мария подалась вперёд, и её глаза вспыхнули тем самым огнём, который заставлял людей замолкать и слушать. — Товарищ товарищу – помощь, — продолжила она, и в её голосе зазвенела та особая, проникновенная нота, которая бывает только у людей, по-настоящему верящих в то, что говорят. — Если горе – так на всех. Каждый знает соседа в подъезде: у кого сколько родственников, кто кем и где работает, к кому можно прийти за помощью. Нас так воспитывают: дружба народов, взаимовыручка. Конечно, есть человеческий фактор, никто не идеален, но основа – это общность.       Мария перевела дыхание, и три пары глаз смотрели на неё, не отрываясь. — Это называется школа сострадания, — продолжала Мария, и в её голосе появилась гордость. — Это чувство изучают в пионерии, в октябрятах. Одна организация на всю страну, которая учит, что бабушкам надо помогать, что мама – главный человек в жизни, что страна даст уверенность в завтрашнем дне.       Она сделала паузу, давая словам улечься в сознании слушательниц. — Капитализм разделяет общество на бедных и богатых. В мире капитализма несколько богатых предпринимателей решают жизнь рабочих, а если им что-то не нравится – могут идти куда хотят, на их место найдут нового. Всегда найдётся тот, кто согласится работать за меньшие деньги, потому что ему есть нечего. — Мария покачала головой. — А у нас власть в руках народа, потому что мы – движущая сила прогресса. — Но… — попыталась вставить Лилибет. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — перебила Мария, но без злости, с улыбкой. — Что у вас в Америке тоже есть свои плюсы. Но посмотри на это с другой стороны: когда ты знаешь, что за твоей спиной – не хозяин, которому плевать, а целая страна, которая в тебя вложилась, ты чувствуешь… — она задумалась, подбирая слово, — ты чувствуешь себя частью чего-то большого. Настоящего.       Четыре девушки сидели в тишине, и каждая думала о своём: о свободе, о выборе, о том, какой они хотят видеть свою жизнь. И где-то в глубине этого молчания зарождалось что-то новое – может быть, то самое будущее, о котором говорила Мария. — А знаете… — вдруг тихо рассмеялась Мария, и в её глазах заплясали тёплые искорки. — В Ленинграде есть особый танковый завод. Магический, если быть точнее.       Она откинулась на спинку скамьи, принимая позу заправского рассказчика. — И вот как-то пришла туда инспекция – проверить, как и что работает. Начальство решило блеснуть чистотой, всех рабочих выгнали из цеха на обед пораньше, чтобы не мешали. Да вот только забыли предупредить тётю Дусю, которая мыла там полы.       Мария сделала паузу, с наслаждением наблюдая за лицами подруг. Минерва нахмурилась, пытаясь представить картину. Вальбурга приподняла бровь с лёгким интересом. Лилибет уже открыла рот, чтобы спросить, но Мария продолжила: — И вот моет она полы. Начисто, до блеска. И тут заходит в цех этот госслужащий – важный такой, в костюме, с портфелем. И с порога наступает своими чистыми ботинками прямо на мокрый пол.       Мария не сдержалась и расхохоталась в голос, запрокинув голову. Подруги смотрели на неё с недоумением, но в глазах уже загоралось любопытство. — И она, — продолжала Мария, вытирая выступившие слёзы, — не будь дура, хвать его тряпкой! Со всего размаху! По костюму! А когда он, бедный, оторопело спросил: «Женщина, что вы здесь делаете?» – она выпрямилась, подбоченилась и выдала: «А мы здесь танки строим! А вы что?»       Вальбурга фыркнула, пытаясь сдержать улыбку. Минерва прикрыла рот ладошкой. Лилибет смотрела круглыми глазами. — Понимаете? — Мария подалась вперёд, и в её голосе зазвенела гордость. — «Мы». Не они – инженеры, слесаря, начальники. А мы. Она, тётя Дуся, уборщица, чувствовала себя частью чего-то огромного и важного. Она знала, что её труд нужен стране. И так работает каждый – потому что каждый знает, что он нужен. — А откуда ты знаешь эту историю? — приподняла бровь Вальбурга, и в уголках её губ уже дрожала улыбка. — Так тётя Дуся жила напротив нашей квартиры! — Мария расплылась в довольной улыбке, глядя на ошарашенное лицо Лилибет. — Она на лавочке соседям рассказывала, таким же бабушкам. Сидит, бывало, руки на коленях сложит и вещает: «Мы, говорит, танки строим. А он, говорит, ещё у меня спрашивает, что я здесь делаю! Вот наглец! Это надо еще узнать, что он здесь делает?!»       Девушки расхохотались уже вчетвером. Смех звенел под сводами коридора, пугая проходящих мимо студентов. — И таких тёть Дусь – целая страна, — тихо добавила Мария, когда смех утих. — Обычных женщин, которые моют полы, но знают, что без них не было бы ни танков, ни победы. И это, девочки, самое главное.       Лилибет смотрела на неё с новым, доселе невиданным выражением. Вальбурга задумчиво теребила край мантии. Минерва сняла очки и протёрла их – жест, который выдавал её глубокую задумчивость. — А у нас, — тихо сказала Лилибет, — уборщицу бы просто уволили за превышение полномочий. И не вспомнили бы. — А нашей тёте Дусе потом дали грамоту за преданность заводу в актовом зале Дома культуры, когда у завода был юбилей, — улыбнулась Мария, глядя на американку. — Поэтому я и хочу быть нужной. Не хозяину – стране. Людям. — Ты хочешь быть тётей Дусей? — улыбнулась Минерва, возвращая очки на место. — Я планирую превзойти тётю Дусю, — подмигнула Мария, и в её глазах блеснул тот самый опасный огонёк, который обычно ничего хорошего не предвещал. — В таком случае сначала надо сходить на Зелья, а потом покорять вершины тёти Дуси, — кивнула Лилибет с абсолютно серьёзным лицом, вставая со скамейки. — И мы выдвинем требования мальчишкам. — И какие же? — усмехнулась Вальбурга, поднимаясь с королевской грацией и поправляя идеальную мантию. — Их безоговорочная капитуляция, — обольстительно улыбнулась Лилибет, шагая рядом с подругами. — Без возможности оправдать свои поступки. — А я уже знаю, как их подтолкнуть к действиям, — довольно заявила Мария, заметив в конце коридора две знакомые массивные фигуры. Крэбб и Гойл топтались у входа в класс. — Я сейчас!

***

— Вы оба хотите сказать, — прошипел Том, сидя в кресле с томом по тёмным искусствам на коленях, но даже не глядя в книгу, – его взгляд прожигал насквозь двух жалких фигур, стоящих перед ним, — что Крэбб и Гойл чуть не убили вас? — Да! — проскулил Абраксас, зажимая разбитый нос, из которого всё ещё сочилась кровь. — Потому что Жданова натравила их на нас! А Макгонагалл сказала Слизнорту, что ничего не видела! Блэк выставила нас, — он кивнул на Крауча, который держался за ребро и выглядел так, будто его переехала карета, — идиотами, над которыми теперь может поиздеваться каждый! А эта пуффендуйка, которая ещё стенгазеты делает, завтра вывесит статью «Как быстро деградируют наши защитники»! — Мерлин, — зло выдохнул Том, и его пальцы побелели на обложке книги. — И это всё? — Том, нас чуть не убили наши же сторонники! — воскликнул Крауч, морщась от боли при каждом вдохе. — Эти идиоты, которые даже не в состоянии… — Зато в состоянии разукрасить ваши лица, — выплюнул Реддл, резко вставая с кресла. Книга с глухим стуком упала на пол, но он даже не взглянул на неё. — Что-то ещё? — И ты даже ничего не сделаешь?! — закричал Малфой, и в его голосе прорезались истерические нотки, как у ребёнка, которому не купили игрушку.       Том медленно, очень медленно надвинулся на него. Между ними осталось не больше фута, и Абраксас почувствовал, как воздух вокруг Реддла буквально вибрирует от сдерживаемой ярости. — А что мне надо сделать? — голос Тома упал до опасного шёпота. — Убить вас за то, что вы не смогли противостоять обычным кулакам? — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Даже на это у вас не хватило мозгов. И вместо того чтобы сходить в Больничное крыло и вылечить травмы, вы несётесь ко мне и жалуетесь, отрывая меня от дел!       Он рявкнул последние слова так, что Малфой и Крауч синхронно вжали головы в плечи, сжимаясь в комок. — Вон! — прорычал Том. — И чтобы до завтра я ничего о вас не слышал! — Но Жданова… — начал Крауч.       Он не успел закончить. Том даже палочку не использовал – просто взмахнул рукой, и магическая волна отшвырнула Крауча в другой конец гостиной. Тот прокатился по полу, с противным хрустом ломая уже повреждённое ребро, и замер лужей у камина, боясь даже дышать. — А теперь встань, Крауч, — приказал Том, нависая над ним. — Докажи, что ты достоин быть в кругу моих людей. Преодолей трудности ради достижения цели.       Крауч молчал. Он лежал, не в силах пошевелиться, боясь поднять глаза на Тома, потому что знал: один неверный взгляд – и Реддл уничтожит его. — И никакая Жданова тебе сейчас не мешает показать, что ты из себя представляешь, — прошипел Том, чуть наклоняясь вперёд. — Я тебя понял.       Круто развернувшись, он двинулся обратно к креслу, опустился в него, закинул ногу на ногу и открыл книгу ровно на двадцать пятой странице, будто ничего не произошло. Будто не было ни крови, ни сломанных рёбер, ни этого унижения.       В гостиной повисла тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Крауча и всхлипами Малфоя, который даже забыл зажать свой разбитый нос. — Вы даже не способны решить свои мелкие проблемы, — произнёс Том, не отрываясь от чтения. — Что уж говорить о делах государственных? На что вы рассчитывали? Что я поглажу вас по головке и залечу носы и рёбра? — Он на мгновение поднял глаза. — Я не медик, если кто-то забыл.       Он обвёл их взглядом – холодным, пустым, не предвещающим ничего хорошего. — И не собираюсь им быть. А теперь идите поскулите где-нибудь в другом месте. На этой неделе вы не будете появляться на собраниях. — Но… — пискнул Малфой. — Крэбб и Гойл показали мне, чего вы стоите на самом деле, — спокойно, даже холодно произнёс Том, возвращаясь к книге. — А теперь покиньте гостиную. У меня нет времени утирать ваши сопли.       Том перевернул страницу и добавил, не поднимая глаз: — Если я узнаю, что кто-то из вас двоих будет настраивать факультет против меня, — усмешка тронула его губы, но в ней не было ничего тёплого, — я попрошу помощи у Блэк. Возможно, её спицы сделают так, что сломанный нос покажется вам сказкой. И да, я не буду её останавливать. Дам полный карт-бланш в действиях и фантазии. А насколько я помню, ты, Абраксас, порядком ей надоел. — Он поднял глаза и встретился взглядом с побелевшим Малфоем. — И это только начало, друзья.       Малфой подхватил Крауча, и они, спотыкаясь и постанывая, выползли из гостиной. Том проводил их взглядом и снова уткнулся в книгу. Но мысли его были далеко от тёмных искусств. Они были там, где рыжая девчонка снова доказала, что она опаснее любой тёмной магии.       Том остался один в гостиной. Книга по тёмным искусствам так и лежала раскрытой на двадцать пятой странице, но строчки расплывались перед глазами. Он смотрел в одну точку, и перед ним снова и снова прокручивались события последних дней.       Четыре девчонки.       Четыре факультета.       Он, Том Марволо Реддл, потомок Салазара Слизерина, волшебник невиданной силы, будущий властитель магического мира, проиграл войну четырём девчонкам. И самое страшное – он даже не понимал, как это произошло и что с этим делать. — Я могу уничтожить любого врага одним заклинанием. Я могу читать мысли, манипулировать, подчинять. Я построил сеть влияния, которая охватывает полшколы. У меня есть василиск в подземельях! Василиск, Мерлин побери!       Том провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Но мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга. — Что с ними не так? Что со мной не так?       Он вспомнил слова Марии: «Мир не крутится вокруг твоих желаний, Реддл». Тогда он отмахнулся. А теперь… — Они объединились, — прошептал он. — Четыре совершенно разные девчонки объединились против меня. И я не могу их разделить, не могу перессорить, не могу подкупить. Потому что они… хотят меня убить.       Но тут же дверь в гостиную открылась, и вошли Крэбб и Гойл, которые сразу же направились к Тому, виновато глядя в пол. — Слушаю, друзья, — вздохнул Том, понимая, что сегодня он точно не сможет почитать в тишине. — Том, мы это… Малфой сказал, что мы тупые, — промычал Гойл, переминаясь с ноги на ногу. — А мы его с Краучем одним ударом сложили пополам, — горделиво прошептал Крэбб, но тут же смутился. — Мы плохого не хотели, но сам понимаешь… — В чём-то понимаю, друзья, — вздохнул Реддл, смотря на сокурсников с неожиданной мягкостью. — Впредь, если кто-то усомнится в ваших способностях, вы можете применить силу. Но, — усмехнулся Том, вставая с кресла, — если кто-то посмеет начать бунт против меня или моих решений, касающихся Ждановой и не только… Вы же поможете мне? — Конечно! — хором закивали они, довольно улыбаясь. — Нам Жданова сказала… Как сказать… — Что если кто-то усомнится в том, что она не имеет права занимать своё место на собраниях… Мы можем ударить, — Крэбб сжал кулак. — У них так принято в Союзе. Просто в лицо – и всё… — Аргумент, — кивнул Том, хватая книгу с кресла. — Что ж, можете передать Ждановой, что с этого дня она посещает собрания наравне со всеми, и… — Том, тут другое, — прошептал Гойл и потянулся в карман мантии. — Они написали вот это. — Они? — Жданова, Макгонагалл, Блэк и Мортерн, — кивнул Крэбб, протягивая свёрнутый пергамент.       Том развернул его дрожащими пальцами и пробежал глазами по строкам. На пергаменте аккуратным, но явно разными почерками было выведено:       «Волеизъявление народа Хогвартса»        Далее следовал список требований: 1. Право женщин присутствовать на всех политических собраниях без ограничений. 2. Запрет на оскорбительные прозвища в адрес женщин (особенно «овца»). 3. Равная оплата за равный труд. 4. Возможность поступать в институты и на любые должности без дискриминации. 5. Увольнение Спикл. 6. Личные извинения от Тома Реддла, Рейналфа Лестрейнджа и Альберта Эйвери перед каждой из подписавшихся.       Внизу стояли четыре подписи: М. Жданова, М. Макгонагалл, В. Блэк, Л. Мортерн. И приписка мелким почерком Марии: «И никаких «но», Реддл. Мы настроены серьёзно».       Том перечитал документ дважды. Потом ещё раз.       Крэбб и Гойл затаили дыхание, ожидая взрыва.       Вместо этого Том вдруг… рассмеялся. Тихо, но совершенно искренне. — Том, ты как? — осторожно спросил Гойл. — Я? — Том поднял глаза, и в них было что-то странное – смесь бешенства и восхищения. — Я, кажется, только что получил первый в жизни документ, который нельзя проигнорировать. — И что ты будешь делать? — спросил Крэбб, косясь на свиток в руках Тома. — Пока что подождём, друзья, — пожал плечами Том, разворачиваясь к лестнице. — Не будут же они в самом деле блеять до конца своей жизни? Это прежде всего позорит их репутацию, выставляя напоказ отвратительные манеры и неспособность нормально общаться… — Бе-е-е! — раздалось откуда-то из пустой гостиной.       Том молниеносно выхватил палочку и принялся оглядывать пространство. Никого. Только он, Крэбб и Гойл. Больше ни единой живой души, способной издавать этот проклятый звук, который преследовал его целый день в разных уголках замка.       Стоило ему появиться в любом коридоре и заметить кого-то из этой новой четвёрки, как тут же кто-то начинал блеять. Кроме Блэк, само собой разумеется. Та просто уничтожала его взглядом, полным ледяного презрения к его фигуре и никчёмной значимости старосты школы. — Идите, друзья, — качая головой, выдохнул Том. — Сегодня собрания не будет. И передайте… — Бе-е-е!       Том замер. Он посмотрел на свиток в своих руках. На тот самый пергамент с требованиями, который ему вручили девушки. — Да что с тобой не так?! — зарычал он на безмолвный свиток. — Что молчишь? Макгонагалл хватило ума только на то, чтобы… — БЕ-Е-Е!!! — издал оглушительный рёв пергамент и с вызовом свернулся обратно в трубочку.       Крэбб и Гойл синхронно отшатнулись.       Том смотрел на свиток, и до него медленно, но неумолимо доходило осознание. Пергамент был зачарован. Стоило ему произнести пару слов, и тот отвечал блеянием. Он был абсолютно уверен, что идея принадлежала Ждановой, которую поддержала Лилибет, а Вальбурга с Минервой технически реализовали эту идиотскую, но убийственно эффективную задумку. — Серьёзно?! — Том потряс свитком, но тот лишь довольно подпрыгнул в его руке. — Они зачаровали требования блеять?!       Свиток промолчал. Но Том готов был поклясться, что слышит сдавленный смех четырёх девчонок, эхом разносящийся по гостиной. — Мы ещё посмотрим, кто кого, — прошипел Том, направляясь в комнату и громко хлопнув дверью так, что, кажется, штукатурка посыпалась с потолка.       Несколько часов он пытался уничтожить это нечто. Сначало с помощью заклинаний. Потом утопить. Он засунул свиток в ведро с водой, прижал чем-то тяжёлым и с чувством выполненного долга отошёл. Через минуту из ведра донеслось возмущённое бульканье, а когда Том подошёл проверить, свиток выпрыгнул из воды и приземлился прямо ему на голову, обдав ледяной водой с ног до головы. Даже чернила не размякли! Свиток назло ему брыкался и извивался, а потом, когда ему, похоже, понравилось купаться, возмущённо заблеял на то, что его понесли к камину.       И вот, казалось, момент истины. Не раздумывая, Том швырнул пергамент в горящий камин. Раздался треск – и Том уже готов был возликовать, но нет. Это было бы слишком просто для четырёх девчонок. Свиток заблеял ещё пуще прежнего и просто приклеился к полену, даже не думая гореть. Сколько бы Том ни пытался его достать кочергой – не доставался, только издевательски блеял в ответ.       Когда пришло время ночного дежурства, Том, не раздумывая, схватил полено вместе со свитком и выкинул с высоты Астрономической башни. Чтобы наверняка. Чтобы избавиться от этого ада раз и навсегда. С каким же наслаждением он наблюдал за полётом этого проклятого пергамента! Кажется, он больше никогда не увидит вида прекраснее в своей жизни.       Вернувшись в комнату, Том сразу лёг спать, впервые за долгое время чувствуя умиротворение.       Утром его разбудил тихий шёпот. — Бе-е-е… — тихо, нежно и даже ласково издал звук свиток.       Том подорвался так, что едва не слетел с кровати. На подушке рядом с ним лежал свиток. Уже без полена. Даже в презентабельном виде – чистый, сухой, будто и не было вчерашних попыток утопления, сожжения и сбрасывания с башни. Видимо, ночной дождь пошёл ему только на пользу. — Мерлин… — выдохнул Том, проводя руками по лицу. — Что тебе надо?!       Свиток тут же раскрылся, демонстрируя требования. Вернее, «Волеизъявление народа Хогвартса», которое он был вынужден прочитать ещё раз, прежде чем смять и со всей силы швырнуть в стену. — БЕ-Е-Е! — возмутился свиток, отлетев от стены и приземлившись ровно на то же место. — Том, что такое? — не раскрывая глаз, сонно пробормотал Рейналф с соседней кровати. — Ничего, — прошипел Том, сверля взглядом наглый пергамент. — Просто пытаюсь понять, как мне жить дальше с этим… этим… — Бе-е-е, — довольно подсказал свиток. — Именно.       Рейналф приоткрыл один глаз, увидел свиток, мирно лежащий на подушке Тома, и быстро закрыл обратно. — Я сплю, — заявил он. — Мне это всё снится. Абсолютно точно снится. — Не снится, — мрачно ответил Том. — Значит, я не хочу просыпаться.       Свиток довольно свернулся в трубочку и перекатился поближе к Тому, явно намереваясь составить ему компанию на весь день. — Я тебя уничтожу, — пообещал Том без особой надежды в голосе. — Бе, — скептически ответил свиток.       И Том понял: это надолго. Возможно, навсегда. — Альберт! — крикнул Том в сторону Эйвери, и его голос разорвал утреннюю тишину спальни. — Просыпайся! Лестрейндж, открой наконец глаза! Мы должны с этим что-то делать! Да заткнись ты уже! — рявкнул Том на свиток, и тот, словно обидевшись, притих, но где-то в глубине души чувствовалось, что это затишье перед бурей. — Мы должны тоже объявить войну! — Но они вчера передали свиток, где написано… — еле разлепив глаза, начал Альберт, безуспешно пытаясь оторвать голову от подушки, которая, казалось, приклеилась к нему намертво. — Это не волеизъявление народа! — процедил Том, вскакивая с кровати и начиная мерить комнату шагами. Его кулаки сжимались и разжимались сами собой. — Это наше унижение! Неужели мы докатимся до того, чтобы извиняться перед какими-то девчонками, которые решили, что могут ставить нам условия?! Мы планируем править государством, чёрт возьми, а не ползать в ногах у каких-то девок! — Том, девчонки так устроены: или ты их, или они тебя, — зевнул Рейналф, с трудом садясь на кровати и протирая глаза. Его ленивый тон резко контрастировал с кипящей яростью Тома. — В смысле? — приподнял бровь Реддл, скептически уставившись на друга. — Я же тебе уже сказал: женщины так устроены, — повторил Рейналф, будто это объясняло всё на свете. — Как устроены девчонки? — Том остановился и вперил взгляд в Лестрейнджа, словно тот держал в руках ключ ко всем загадкам мироздания. — Тем более они требуют равноправия! Это же полная бессмыслица! — Том, — вздохнул Рейналф, запуская пальцы в спутанные волосы. — Ты уже понял, что они не будут с нами церемониться. На войне все средства хороши, как говорится. Что мы можем предоставить им в ответ? Проклясть? Боюсь, будет слишком очевидно, кто это сделал, если четыре волшебницы разом слягут, а весь Хогвартс в курсе нашего с ними… недопонимания. — Бе-е-е, — согласно отозвался свиток, и Том метнул в него убийственный взгляд. — Подставить разве что, — пробормотал Альберт, наконец-то приподнимаясь на локтях. — Но в чём? И как? Создать в ответ такое же волеизъявление, — он кивнул на ненавистный пергамент, — будет низко. Мы просто украдём их идею, не придумав ничего своего. — Так как же они устроены?! — Том снова заметался по комнате, натыкаясь на стулья и разбрасывая носки. — Надо изучить врага, чтобы нанести ему точечный ущерб! — Может, нам просто смириться? — осторожно предложил Альберт. — Ну, подпишем эти пункты, они отстанут… — Смириться?! — Том остановился и уставился на него с таким видом, будто Эйвери только что предложил сдать Хогвартс Пожирателям смерти. — Ты предлагаешь мне, Тому Реддлу, смириться перед кучкой истеричек, которые блеют на меня при каждом удобном случае? — Бе-е-е, — радостно подтвердил свиток. — ЗАТКНИСЬ! — Том, ну серьёзно, — Рейналф поднялся и подошёл к другу. — Мы можем сколько угодно кипятиться, но факт остаётся фактом: они нас переиграли. Пока что. Нам нужно время, чтобы придумать что-то действительно умное, а не бросаться в бой с голыми кулаками.       Рейналф пожал плечами с таким видом, будто только что открыл философский камень. — Слушайте, а почему бы нам просто не игнорировать их? Ну серьёзно. Не обращать внимания. Пусть себе блеют, пусть пишут свои свитки, пусть требуют чего хотят. Мы выше этого.       Том остановился и посмотрел на него с надеждой. — Игнорировать? Думаешь, сработает? — А почему нет? — Рейналф развёл руками. — Классическая тактика. Лишить противника внимания – и он зачахнет.       Альберт приподнялся на локтях, и на его лице отразилась глубочайшая задумчивость. — То есть мы просто перестанем на них реагировать? Не будем спорить, не будем злиться, не будем даже смотреть в их сторону? — Именно! — Рейналф щёлкнул пальцами. — Полное отсутствие интереса. Как будто их не существует. — И что нам это даст? — Том нахмурился. — Как что? Они потеряют интерес. Перестанут нас доставать. Найдут себе другую жертву.       Наступила тишина. Том задумчиво почесал подбородок. Альберт сел на кровати, свесив ноги. — А давайте представим, — начал Эйвери осторожно, — что мы их игнорируем. Проходим мимо, не смотрим, не отвечаем. И что они сделают? — Перестанут блеять? — предположил Рейналф. — Или начнут блеять громче, — возразил Альберт. — Представь: ты идёшь по коридору, а они стоят и орут «Бе-е-е» тебе в спину. А ты делаешь вид, что не слышишь. Как это выглядит со стороны?       Том закрыл глаза и представил. Картина вырисовывалась чудовищная. — Как будто мы боимся, — прошептал он. — Как будто мы настолько слабы, что не можем даже посмотреть в их сторону. — Именно! — Альберт вскочил с кровати, воодушевлённый своей правотой. — Они нас просто задразнят! Мы станем посмешищем! Весь Хогвартс будет думать, что мы трясёмся перед четырьмя девчонками! — Но мы и так уже, — мрачно заметил Рейналф. — Не так явно! Если мы начнём их игнорировать, мы признаем своё поражение публично. Сейчас у нас хотя бы есть иллюзия борьбы. А игнорирование проблемы – это капитуляция без боя.       Том рухнул обратно на кровать и уставился в потолок. — Они загнали нас в угол. Что бы мы ни сделали – мы проиграем. Будем бороться – они объединятся ещё сильнее. Будем игнорировать – они задразнят нас до смерти. Извинимся – потеряем лицо. Не извинимся – потеряем ещё больше. — А может… — Рейналф замялся, — может, нам просто принять их условия? Ну, формально. Подпишем эту бумажку, отдадим, и они отстанут. — Ты серьёзно? — Том приподнялся на локтях. — Ты предлагаешь мне, Тому Реддлу, подписать документ, где сказано, что я должен признать равенство женщин? Это же… это же конец всего, во что я верил! — А что ты предлагаешь? — Рейналф развёл руками. — Мы уже перебрали все варианты. У нас нет оружия против них. Они не боятся нас, не уважают, не поддаются на манипуляции. Они… они просто сильнее.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Трое парней смотрели в разные стороны, и каждый думал о своём. — Значит, война проиграна, — тихо сказал Альберт. — Мы сдаёмся. — Не сдаёмся, — поправил Том, и в его голосе вдруг зазвенела сталь. — Мы… перегруппируемся. Мы примем их условия, но сделаем это так, чтобы сохранить лицо. Мы подпишем этот чёртов документ, но с достоинством. — С достоинством? — усмехнулся Рейналф. — Ты собираешься подписывать капитуляцию с достоинством? — А почему нет? — Том встал и поправил мантию. — Мы покажем им, что мы – мужчины. Что мы умеем признавать поражение. Что мы не трусы, которые прячутся за спинами. Мы встретим их с гордо поднятой головой и скажем: «Мы подписываем это, потому что мы цивилизованные люди, а не дикари».       Альберт смотрел на него с восхищением. — Ты хочешь превратить поражение в победу? — Я хочу превратить дерьмо в конфетку, — усмехнулся Том. — А если получится – так ещё и обёртку красивую сделать. — Бе-е-е, — тихо, но одобрительно проблеял свиток.       Том вздохнул и убрал его в карман. — И ты заткнись. Хотя бы на время переговоров.

***

— Так вот, я ей говорю: кремовый не подходит к её каблукам! — фыркнула Лилибет, возмущённо вздыхая. — А она доказывает обратное! Какой ей кремовый, если у неё… — Смотрите, — перебила Минерва, указывая куда-то им за спину, и в ту же секунду её лицо приняло самое серьёзное выражение, на которое только была способна.       Четыре девушки синхронно обернулись.       Прямо на них, по пустынному коридору, гордо вышагивали трое слизеринцев. Идеальная осанка, чеканный шаг, взгляды, устремлённые вперёд с таким видом, будто они несли не свиток, а государственную тайну высшего уровня. В руках Тома Реддла покоился пергамент, который он держал с достоинством человека, причастного к тайнам монархов и императоров. — Что будем делать? — приподняла бровь Вальбурга, всматриваясь в приближающуюся делегацию. — Узнаем, — кивнула Мария и, вскинув подбородок, приняла не менее гордый вид.       Четыре девушки замерли, образовав собой живую баррикаду. Четверо парней остановились в трёх шагах от них.       Молча, с наглой ухмылкой, Том Реддл протянул свиток Марии. Та приняла его с видом профессора, изучающего сомнительную диссертацию, и медленно развернула. По бокам тут же пристроились подруги, впиваясь глазами в текст.       «Волеизъявление мужчин Хогвартса» 1. Право мужчин на ответные извинения в случае необоснованных обвинений. 2. Запрет на коллективное блеяние как метод политического давления. 3. Обязательное уведомление о начале бойкота не менее чем за двадцать четыре часа. 4. Создание совместной комиссии по урегулированию конфликтов с равным представительством сторон.       Мария хмыкнула и перевернула страницу. Там было продолжение. 5. Недопустимость привлечения третьих лиц (в особенности Крэбба и Гойла) для силового решения споров. Вопросы решаются исключительно за столом переговоров. 6. Право на личное пространство. Запрет на преследование, подкарауливание в коридорах и внезапное блеяние из-за угла. 7. Признание права мужчин на собственное мнение без немедленной квалификации этого мнения как «патриархального пережитка» или «Британских психозов». 8. Создание «Кодекса чести оппонента», где будет чётко прописано, какие оскорбления считаются недопустимыми (включая, но не ограничиваясь: «овца», «баран», «парнокопытное» и производные от них).       И внизу приписка, явно рукой Тома: «Данный документ вступает в силу немедленно и не может быть проигнорирован, отклонён или высмеян без официального заседания комиссии, упомянутой в пункте 4». — Это не считается, — просто сказала Мария и, развернувшись, вложила свиток обратно в руки ошеломлённого Тома. — Конечно, я понимаю, Жданова, — Том мгновенно натянул победную улыбку, поправляя мантию с видом человека, который только что выиграл партию в шахматы. — Как тяжело принять своё поражение, но, увы, такова жизнь. — У вас больше пунктов, — Лилибет сложила руки на груди, и в её глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который обычно предвещал долгие и нудные лекции о равноправии. — Это нечестно. Мы писали про равноправие, а вы ущемили нас количеством. — Тем более там нет подписей, — пожала плечами Минерва, поправляя очки с видом заправского юриста. — А значит, эта бумага недействительна. Кто знает, кто это написал и при каких обстоятельствах? — Полностью согласна, — кивнула Вальбурга, и её губы растянулись в той самой ледяной ухмылке, от которой у нормальных людей поджилки тряслись. — Здесь нет юридической силы, документ не заверен. А это значит… — Он недействителен, — хором закончили четыре девушки и, синхронно развернувшись, гордо зашагали прочь, даже не удостоив парней взглядом.       Том остался стоять посреди коридора с бесполезным свитком в руках. Рейналф рядом с ним открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Альберт просто смотрел в пол и тихо ненавидел свою жизнь. — Они… они что сейчас сделали? — наконец выдавил Рейналф. — Они использовали нашу же логику против нас, — прошептал Том, и в его голосе послышались нотки восхищения. — Бюрократию. Формальности. Отсутствие подписей. — Но мы же специально не ставили подписи, чтобы потом… ну… — Альберт замялся. — Чтобы потом иметь возможность маневрировать, — закончил Том. — Да. А они это поняли и использовали против нас.       Том резко развернулся и пошел в противоположную сторону от девченок которые о чем то переговаривались и смеялись. — Что дальше? — спросил Альберт, сжимая в руках пустой стакан. — Мы сделаем ответный бойкот, — усмехнулся Том, поправляя безупречную мантию. — Они не смогут долго протянуть без нас и… — Том, девчонки устроены так, что завтра мы можем и не проснуться, — перебил Рейналф с видом человека, пережившего уже все круги ада. — Жданова забрала себе Крэбба и Гойла, которые уже устранили Малфоя и Крауча. Макгонагалл уничтожит Розье на матче, сбив его с метлы. Лилибет больше никогда на меня не посмотрит, и я сопьюсь. А Блэк проткнёт Альберта своими спицами. — Он выпалил свою мрачную теорию на одном дыхании и с ужасом посмотрел на Тома. — Бе-е-е! — радостно раздалось из сумки Тома, словно в подтверждение самого страшного.       Том замер, полез в сумку и выудил оттуда проклятый свиток, который уже начал считать личной собственностью. — Что ты здесь делаешь?! — прошипел он, но пергамент лишь довольно свернулся в трубочку. — Передайте остальным, что собрания сегодня не будет. Жданову это касается в первую очередь. — Причина? — с надеждой спросил Альберт. — Буду решать наши проблемы, — злорадно усмехнулся Том и, сжимая в пальцах надоедливый свиток, зашагал по коридору с видом волшебника, который вот-вот совершит нечто героическое или идиотское. Или и то, и другое одновременно.

***

— У меня тренировка! — крикнула Минерва, лавируя между учениками и неся метлу. — Увидимся после ужина! — Удачи! — крикнула Мария ей вслед и повернулась к Лилибет с Вальбургой. — Чем займёмся? — Мне нужно написать письмо домой, — пожала плечами Вальбурга. — Grand-mère приедет на этой неделе. — Она повернулась к брату, который как раз пытался незаметно улизнуть в сторону гриффиндорки Джули. — Альфард! — Её голос был спокоен, но в нём зазвенел тот самый металл, который заставлял трепетать даже древних портретов. — Думаю, на сегодня с тебя хватит досаждать Джули. — Она кивнула в сторону девушки, которая тут же опустила взгляд в пол. — Завтра увидитесь. Идём. — Вальби… — начал было Альфард, но под суровым взглядом сестры сдался. — Иду, иду. — Он закатил глаза, но покорно двинулся к выходу, бросив на ходу гриффиндорке: — Увидимся завтра, Джули. Не скучай, Флетчер! — пропел он фамилию Алексы с особым коварством. — И зайди к Александру после ужина. Бедняга себе места не находит без тебя. — Блэк! — взорвалась Алекса, готовая разделаться с наследником прямо на месте, если бы её вовремя не увлекла в сторону перепуганная Джули.       А где-то в конце коридора раздался вопль Альфарда, полный радости и восторга, словно он только что выиграл в квиддич. — Я расскажу grand-mère о том, как ты издеваешься надо мной! — выкрикнул он, едва не подпрыгивая от предвкушения. — В отличие от отца, она будет на моей стороне! — Потому что ты похож на нашего покойного деда, — прошипела Вальбурга, пытаясь утихомирить брата, но в её голосе уже слышалась обречённость. — Потому что я само очарование и благородство! — парировал Альфард, явно копируя интонации бабушки.       Два наследника рода Блэк скрылись за поворотом, продолжая спор, который, кажется, будет длиться вечно. Все, кто остался в коридоре, мысленно поставили на Вальбургу. Альфард был слишком мал, чтобы выиграть у сестры. — Чем займёмся? — Мария повернулась к пуффендуйке, которая уже перебирала свои пергаменты. — Мне нужно подготовиться к экзамену по гражданскому праву, — сказала Лилибет, поправляя тяжелую сумку, которая, казалось, весила не меньше её самой. — Но в Хогвартсе нет такого предмета, — нахмурилась Мария. — А в Америке есть, — пожала плечами блондинка, и в её голосе прозвучала гордость. — И написать эссе для поступления. В сумме пять экзаменов – плюс любые твои достижения в спорте или науке. У меня есть пара грамот за участие в конкурсах, а экзамены по экономике, праву, математике и английскому. — Так ты уедешь? — спросила Мария, идя рядом. — Конечно, — улыбнулась Лилибет, и в этой улыбке была только решимость. — И никакие Лестрейнджи меня здесь не оставят. Я хочу бороться за права женщин и других магических сообществ, а не прозябать жизнь в консервативной Англии, рожая и сидя в особняке. А чтобы не стать такой, мне нужно поступить в институт в своей стране. — Она остановилась и протянула Марии исписанный свиток. — И ещё. Здесь все юридические нестыковки, которые допустили мальчишки.       Мария развернула пергамент, и глаза у неё полезли на лоб. — Ты… Когда? — У меня не было занятий после обеда, — Лилибет поправила выбившуюся прядь. — У них куча ошибок в формулировках. Они, видимо, думали, что мы просто так отступим. — Слушай, а кем именно ты хочешь быть? — Мария не отрывалась от чтения, разбирая мелкий, аккуратный почерк. — Адвокатом, — твёрдо ответила Лилибет. — Или юристом по социальным вопросам. А что? — Ты… слушай, а как ты сюда приписала «каннибализм» к «британским психозам»? — Мария ткнула пальцем в пункт, где мелким, но чётким почерком было выведено: «Каннибализм как историческое наследие колониальной политики, ссылаясь на Кодекс Наполеона, статью…» — И ссылаясь на кодекс Франции? Серьёзно?       Лилибет улыбнулась той самой улыбкой, которую они прозвали «американская хватка». — А что? Во французском законодательстве до сих пор есть отсылки к колониальным практикам, которые можно трактовать как системное насилие. Я просто экстраполировала. Если они хотят играть в большую политику, пусть знают: за каждым словом должна стоять статья. — Лилибет, то есть ты перефразировала их пункт под каннибализм и утвердила это магической конституцией Франции? — Мария хлопала глазами, продолжая вчитываться в мелкий, убористый почерк. — «Продажа и распитие алкоголя»?! Как? И к какому пункту это относится? — Сухой закон в моей стране запрещает любые алкогольные напитки, — невинно произнесла Лилибет, хлопая ресницами с видом ангела. — А эти, судя по рассказам Вальбурги, решают свои "важные" вопросы за огневиски в гостиной. И пункт о том, что они имеют право на неприкосновенность, автоматически аннулируется. — Согласна, — серьёзно кивнула Мария, и в её глазах заплясали те самые черти, которые не предвещали ничего хорошего. — Я ещё почитаю, что к чему. Умеешь рисовать? — Смотря что рисовать, — ухмыльнулась Лилибет, и её лицо приняло выражение заговорщицы. — Обговорим после ужина, — прошептала Мария ей на ухо. — Мы покажем им большую политику. — Вот именно, — гордо выпрямилась американка. — Я в библиотеку. Пойдёшь со мной? — Я к Александру. Пойду проверю его. Встретимся после ужина, — улыбнулась Мария на прощание и свернула за угол, направляясь в медпункт, или, как здесь это называлось, Больничное крыло.       Что ж, вечером она ещё раз прочитает все пункты нарушений и несостыковок Лилибет и, может быть, даже добавит что-нибудь от себя из конституции МСССР. А Кох непременно будет критиковать её жизнь и, возможно, даже попробует намекнуть на то, что Мария ведёт себя как женщина древнейшей профессии из-за того, что везде таскается с Крэббом и Гойлом. Жаль, Мария не запечатлела выражение лица Каролины Кох, когда она сказала, что древнейшая профессия – это собирательство.       И вот уже Мария увидела дверь в палаты Хогвартса, как её тут же кто-то грубо схватил за талию, зажал рот ладонью и с силой впихнул в пустую комнату. Да ещё и связал, когда она упала на стул! Вершина нецивилизованности. И у неё не осталось сомнений, кто мог с ней так поступить. — И зачем это всё? — прошипела Мария, дёргая рукой, которая оказалась привязанной к стулу. — Я ожидал услышать блеянье, — насмешливо сказал молодой человек, выходя из тени.       И только Мария набрала побольше воздуха в лёгкие, чтобы закричать, как её жестом прервали, и Том присел напротив. — Чтобы у человечества и магического сообщества был хоть какой-то мизерный шанс выжить, — усмехнулся Реддл, наклоняясь чуть вперёд так, что его дыхание коснулось её лица. — Именно поэтому ты и находишься в таком положении. А теперь, Жданова, — он достал из-под мантии злополучный свиток, — объясни мне, что это? — Свиток, — пожала она плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — А что? — Он блеет каждый раз, когда я начинаю разговаривать! — Том чуть не сорвался на крик, но взял себя в руки, и в тишине пустой комнаты его голос прозвучал особенно зловеще. — А что же он сейчас тогда молчит? — невинно спросила Мария, приподнимая бровь. — Слушай, это обычный свиток, который, как тебе кажется, блеет каждый раз, когда ты говоришь. И всё. Но по удивительному стечению обстоятельств сейчас он молчит?       Том перевёл взгляд со свитка на неё, и в его глазах зажглось что-то опасное. — Он блеял весь день, — прошипел он, наклоняясь так близко, что она чувствовала жар его тела. — Блэк или Макгонагалл? Делаю ставку, что староста Гриффиндора это реализовала. — Реддл, это обычный свиток, — вздохнула Мария, чуть откидываясь на спинку стула, но это движение только сократило расстояние между ними, потому что он подался следом. — А ты мне рассказываешь, что он блеет. Ты хорошо себя чувствуешь? Может, заболел? — Жданова, не прикидывайся идиоткой! — рявкнул Том, резко вставая, и в следующее мгновение оказался за её спиной, опуская руки на спинку стула. Она чувствовала его дыхание на своей шее, и это сводило с ума. — Почему он сейчас молчит? — Чтобы у человечества и магического сообщества был хоть какой-то мизерный шанс выжить, — передразнила Мария его интонацию, и в её голосе зазвенел вызов. — Слушай, а что ты съел сегодня на завтрак? Или у тебя это со вчерашнего дня? Отравление? — Хватит устраивать мне концерты, Жданова, — прорычал Том, наклоняясь к её уху так, что его губы почти касались кожи. — Ты уже показала все стадии своих психозов, хотя думаю, что в течение жизни их станет ещё больше. И долго это будет продолжаться? — Пока ты не извинишься за свои слова, — Мария попыталась повернуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но он был слишком близко. — А теперь запомни, Жданова, — его голос упал до шёпота, и от этого шёпота по её спине побежали мурашки. — Я никогда не извинюсь, потому что никогда не бываю неправ. — В таком случае – до того момента, пока нас не станет на этом свете, — пожала плечами Мария и демонстративно отвернулась, хотя это было сложно, когда его дыхание обжигало шею. — Я планирую жить очень и очень долго, Жданова, — прошептал Том, проводя носом вдоль её шеи, и она почувствовала, как предательская дрожь пробежала по телу. — Очень долго. — Тогда жаль тебя, — выдохнула она, и в этом выдохе смешались и злость, и желание, и что-то ещё, чему она не хотела давать названия.        Он смотрел на неё в упор, и в этом взгляде была такая сила, что у Марии перехватило дыхание. — Жданова, — сказал он, и голос его звучал низко, почти мурлыкающе. — Ты знаешь, что я не отступлю. Ты знаешь, что я не извинюсь. — В таком случае, — заявила Мария и снова попыталась повернуть к нему голову, но он держал крепко. — Я могу решить эту проблему. — И как же? — насмешливо спросил Том, даже не думая её отпускать. — Я уже сказал: развязывать тебя не собираюсь. Это слишком опасно для нашей планеты. Ты хуже любого самолёта и сирены вместе взятых. Ущерб от тебя – катастрофический. — Давай, Реддл, — попыталась толкнуть его Мария головой в живот, но он даже не пошевелился. — Не устраивай истерик.       Том молчал, наблюдая, как она дёргается, пытаясь освободиться. Но Мария Жданова не собиралась сдаваться. В конце концов, она просто упёрлась макушкой ему в живот, запрокинув голову, и снизу вверх посмотрела ему в глаза. И отчего-то ей показалось, что Реддлу даже нравится её положение. — И что же я получу? — спросил он, опуская руку на её волосы, перебирая выбившиеся пряди, в которых всё ещё держались шпильки-нарциссы. Его пальцы скользнули по шее, и она замерла. — А ты развяжи – и узнаешь, — улыбнулась Мария, чувствуя, как её дыхание сбивается.       Через минуту она была свободна. Вскочив со стула, Мария медленно развернулась к нему и, не торопясь, двинулась вперёд. Каждый её шаг был полон обещания. — Если ты собираешься меня убить, Жданова, у тебя вряд ли получится, — усмехнулся Том, когда она подошла вплотную. Он не отступил. — Если после этого у тебя остановится сердце, я ни в чём не виновата, — прошептала Мария, делая последний шаг, разделявший их.       Она приподнялась на носки туфель, взяла его лицо в свои ладони и, чуть наклонив голову, приблизилась к нему так, что их дыхание смешалось. Том смотрел на неё, и в его глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас плескалось что-то первобытное – неконтролируемое, дикое, запертое в клетке десятилетий. — Жданова, если ты… — О нет, Реддл, такого ты ещё не заслужил, — прошептала Мария, глядя ему в глаза, и он почувствовал, как внутри всё сжалось в ожидании. Пальцы её ладоней слегка дрожали, касаясь его скул, и это дрожание передалось ему, пробежало по позвоночнику током. — А вот это…       Она поцеловала его в щёку. Медленно, задерживаясь на несколько секунд, будто изучала территорию, пробовала на вкус. Её губы были тёплыми, мягкими, и Том, не выдержав, положил руку ей на талию, притягивая ближе. Он чувствовал, как бьётся её сердце – или это его собственное, он уже не различал. От этого прикосновения кровь прилила к лицу, а в груди разлилось что-то тягучее, отчего перехватило дыхание. — Можешь считать авансом, — прошептала она ему на ухо, всё ещё держа его лицо в своих руках. Её дыхание обжигало кожу, и каждый выдох отзывался где-то глубоко внутри, в том месте, которое он считал давно омертвевшим. По спине пробежала дрожь, а сердце забилось где-то в горле, оглушая своей отчаянной надеждой. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот миг, но внутри всё кипело – смесь неверия и жгучего желания протянуть руку и взять то, что ему так долго не позволяли. — А если переступишь через себя… Возможно, получишь что-то большее. — И что же я получу? — его голос был хриплым, почти неузнаваемым, и он ненавидел себя за эту слабость, но не мог ничего с собой поделать. Горло сдавило так, будто он долго молчал перед этим, и каждое слово давалось через силу. Внутри всё трепетало от унизительной, неконтролируемой надежды, которую он пытался спрятать за этой напускной прямотой. — Чем быстрее ты переступишь, тем быстрее узнаешь, — она погладила его по щеке, и этот жест был одновременно ласковым и дразнящим. От её прикосновения по коже разлилась волна жара, и Том непроизвольно прикрыл веки, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается. Её большой палец провёл по его нижней губе, и он, не сдержавшись, чуть приоткрыл рот, ловя этот мимолётный поцелуй пальцев. Это было похоже на глоток воды в пустыне – мало, мучительно мало, но уже невыносимо сладко. Где-то в груди вспыхнуло такое острое, болезненное желание, что у него перехватило дыхание. — Жданова… — это прозвучало как мольба, и он тут же взял себя в руки, сжав челюсть. Его собственная слабость обожгла изнутри стыдом, но остановиться он уже не мог: в этом коротком слове было всё – и просьба, и приказ, и отчаянная попытка удержать её здесь, хотя бы на секунду дольше. Но она уже отступила, оставив его наедине с собственным дыханием, которое вдруг стало слишком громким в тишине комнаты. — Увидимся завтра, — прошептала она, и в её зелёных глазах плясали черти.       Она сделала шаг назад, и он инстинктивно потянулся за ней, пальцы сами собой сжались в воздухе, пытаясь ухватить пустоту. Сердце на мгновение остановилось, а потом заколотилось где-то в горле, глухо и отчаянно. Она ловко увернулась, поправила растрепавшиеся волосы, и каждое её движение было издевательски спокойным, словно она не чувствовала того же, что сейчас бушевало в нём. Бросив на него последний, долгий взгляд – в нём было что-то и обещающее, и предостерегающее одновременно, – она выскользнула за дверь.       Том остался стоять посреди пустого кабинета. Его щека горела, губы помнили её прикосновение, а руки всё ещё тянулись туда, где только что была она. Он медленно поднял ладонь к лицу, коснулся того места, где её пальцы скользнули по губам, и замер. — Жданова, — прошептал он одними губами, и в этом имени было столько всего, что он не мог бы выразить словами, даже если бы захотел.       Похоже, Жданова становилась именем нарицательным для всего, что происходило в его жизни с того момента, как он увидел её на вокзале перед поездом. Он не знал, радоваться этому или стереть себе память. А до конца жизни самым главным вопросом для него останется один: как устроены девчонки?       А за несколько тысяч километров, в роскошном особняке, девушка с помощью уголька из камина писала на стекле, пока бедная Гертруда наблюдала за этой картиной с выражением лица, которое можно было описать только как «культурный шок». Геллерт просил относиться к гостье снисходительно, но это переходило все нормы воспитания, по крайней мере, те нормы, в которых маленькую Гертруду воспитывали дома где-то в 1870-х годах. Что ж, тогда девушки были более… спокойными. — Элизабет, — прокашлялась она, подходя ближе. — Не могли бы вы мне перевести, что здесь написано? — Могу, — улыбнулась Елизавета, рисуя восклицательный знак на окне. — «Свобода советскому народу». — Она гордо отбросила уголёк обратно в камин и отряхнула руки. — Но мы не держим вас в рабстве, — прошептала ошеломлённая Гертруда, разглядывая художества на идеально чистом прежде стекле. — Вы – нет, — покачала головой Елизавета. — А он – да. — девушка многозначительно кивнула в сторону, где мог находиться Рихтер, и не видел, что творится в гостиной. — Но сейчас так опасно на материке, учитывая последние события, — попыталась улыбнуться Гертруда, теребя кружевной платок. — Было разумным решением привезти вас сюда. Дорогая, не стоит так злиться на Карла. Скоро он вернётся и увидит… ваше творение. — Очень надеюсь, — кивнула Елизавета и вдруг замялась. Её плечи опустились, и в голосе прорезались виноватые нотки: — Извините, что разрисовала окно. — Она понурила взгляд в пол, разглядывая узор ковра. — И за сковородку. — О, ничего страшного, дорогая! — Гертруда расплылась в лучезарной улыбке, и её морщинистое лицо вдруг стало совсем молодым. Она приобняла Елизавету за плечи. — Я даже рада за вас. — И в чём же? — Елизавета подняла голову, в её глазах мелькнуло любопытство. — Вы можете себе позволить такое, — Гертруда указала на разрисованное окно, и в её голосе прозвучала тихая, почти детская зависть. — А я нет. — А хотите? — Елизавета тут же оживилась, в глазах загорелся знакомый озорной огонёк. — Боюсь, я уже слишком стара для таких задумок, — слегка рассмеялась Гертруда, но глаза её всё ещё смотрели на окно, на этот непонятный, дерзкий текст, который почему-то хотелось повторить.       Но Елизавета уже наклонилась к камину, вытаскивая новый уголёк. — О нет, Элизабет, даже не просите! Я не буду этого делать! — Гертруда попыталась сохранить серьёзное лицо, но в голосе уже слышались смешливые нотки. — Мои родители получат второй сердечный приступ на том свете. Давайте из уважения к покойным не будем ворошить их души.       Елизавета не слушала. Она взяла ладонь пожилой женщины в свои – тонкие, сильные, сбитые в боях пальцы – и вложила уголёк в её руку. Посмотрела прямо в глаза, и в этом взгляде было столько жизни, столько дерзкого, непокорного света, что Гертруда вдруг забыла, как дышать. — Действуйте, товарищ Мангельштамп, — серьёзно кивнула Ковалёва. — Хотя бы солнышко нарисуйте!       Гертруда смотрела на уголёк в своей руке. Он был тёплым, чуть обжигал пальцы. Ровно шестьдесят семь лет назад, она тоже писала только на стене. Своё имя. Тайком, пока гувернантка отвлеклась. Её тогда отшлёпали и поставили в угол на два часа. — Солнышко? — переспросила она тихо. — Солнышко, — кивнула Елизавета. — Самое простое. Круглое. С лучиками.       Гертруда медленно подошла к окну. Свободной рукой поправила идеальную причёску, оглянулась на портреты – те, к счастью, спали. И, вздохнув, вывела на стекле неровный круг. Потом добавила лучики – кривые, детские, совсем не такие, как учили в пансионе для благородных девиц. — Вот, — сказала она, отступая на шаг. — Получилось?       Елизавета подошла, встала рядом, наклонила голову, разглядывая творение. — Красиво, — серьёзно сказала она. — Очень красиво. Товарищ Мангельштамп.       Пожилая женщина посмотрела на своё солнышко – кривое, неуклюжее, совсем не похожее на те, что рисовала в детстве. И вдруг рассмеялась. Свободно, звонко, как шестьдесят семь лет назад, когда мир был большим, а она – маленькой. — А знаете, Элизабет, — сказала она, — я, кажется, начинаю понимать, почему Карл вас так боится. — Он меня не боится, — фыркнула Елизавета. — Боится, — мягко возразила Гертруда.       Они стояли у разрисованного окна – две женщины, одна старая, другая молодая, такие разные, но сейчас удивительно похожие в своей тихой сосредоточенности. Они смотрели на своё отражение в стекле, и там, среди солнечных бликов и угольных штрихов, отражались две пары глаз, в которых теплилось что-то светлое. Свобода и солнышко. Рядом.       Гертруда ещё мгновение всматривалась в их общее отражение, и в уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка – не та, вежливая, а настоящая, тёплая, от которой разгладились морщины. Потом она отложила уголёк, бережно, словно это была не простая сажа, а кисть художника, и смахнула с платья невидимую пыль – жест привычный, почти церемонный, но сейчас в нём сквозило что-то домашнее, уютное. — А теперь, — голос её звучал мягко, но с той спокойной властностью, которая даётся прожитыми годами, — пойдёмте пить чай. И вы расскажете мне, что такое «товарищ» и почему вы называете меня так, будто мы с вами солдаты в армии.       В её вопросе не было ни насмешки, ни недоумения – только искреннее любопытство и, может быть, тайная радость от того, что кто-то смотрит на неё не как на старуху, а как на соратника. — А мы и в одной, — сказала она тихо, но с такой убеждённостью, что слова прозвучали не как шутка, а как клятва. — В армии, которая борется с тоской.       Она почувствовала, как пальцы Гертруды чуть заметно дрогнули на её руке, и улыбнулась – светло, открыто, словно только что сказала нечто очень важное, давно ждавшее своего часа. И на секунду им обеим показалось, что через запылённое стекло действительно пробилось чуть больше солнца.