Глава 36. Мир.

      Дверь с оглушительным хлопком захлопнулась. Где-то там, в коридоре, остался Реддл, а Мария прижалась спиной к холодной стене и пыталась успокоить дыхание. И сделать так, чтобы её щёки перестали гореть – так, будто она впервые в жизни прикоснулась к мальчишке. Хотя нет, не впервые. Но почему тогда сердце колотится как бешеное, а в груди всё переворачивается?       Она приложила ладони к разгорячённым щекам – пальцы были ледяными, и это немного помогало, но облегчение длилось лишь мгновение, потому что следом накатила новая волна жара, поднимаясь откуда-то изнутри, от шеи к ушам, к вискам. Ну, поцеловала она этого несчастного мальчишку в щёку. И что? Не в первый раз она целует мальчишек! Вспомнила Ваську из соседнего двора, как они в сарае целовались: пахло сеном и прелыми яблоками, и она тогда чувствовала себя такой взрослой, такой смелой – и ничего, не краснела, не дрожала, не теряла голову. С тем же Васькой она потом ещё неделю дралась из-за рогатки, и никакой неловкости.       Но тогда почему сейчас щёки пылают так, словно их натёрли снегом, а потом поднесли к печке? Почему сердце колотится где-то в горле, и каждый удар отдаётся в висках глухим, тревожным стуком? И почему она стоит здесь, прижавшись спиной к двери, как пойманная воровка, и не может сделать шаг?       Она злилась на себя – злилась отчаянно, яростно, с тем самым задором, который всегда помогал ей выкручиваться из любых передряг. «Ты что, Маша? — мысленно одёргивала она себя, встряхивая головой. — Скажешь тоже, нашла кого бояться! Просто поцеловала. Просто мальчишка. Просто…»       И тут же перед глазами вспыхнуло его лицо – то, каким оно было в ту секунду, когда она отстранилась. Растерянное, жадное, с полуприкрытыми веками и чуть приоткрытыми губами. И как он выдохнул её фамилию – хрипло, будто задыхался. От одного этого воспоминания по спине снова пробежали мурашки, а в животе что-то сладко сжалось.       Мама рассказывала, как она, урождённая казачка, чуть в обморок не упала, когда папа её впервые поцеловал в щёку. А она – её дочь, её продолжение – сейчас стоит и краснеет, как девчонка, за то, что… Это же не переходит границы норм? Вроде не должно. Это просто поцелуй. В щёку. Аванс, как она сама сказала. — Ты чего? — раздался голос Александра из палаты. Он сидел на кровати, прислушиваясь к её тяжёлому дыханию. — Заболела? — Нет, — выдохнула Мария, входя и пытаясь убрать красноту с лица, отчаянно размахивая руками, будто это могло помочь. — Бежала сюда. Проведать тебя хотела.       Она присела на кровать, отодвигая одеяло брата в сторону, но не успела она коснуться края постели, как из-под кровати вылез Мишутка. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на неё с таким выражением, от которого у Марии всё внутри похолодело. — Это теперь так называется? — буркнул он, сверля её взглядом. — Так ныне братьев проведуют? А, Машка? — Мишутка, ты чего? — нахмурился Саша, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на домовом. — А то, мой птенчик, — домовой отвернулся от Марии и прильнул к младшему, будто искал защиты. — Шо наша Машка целовалась с этой поганкой. — Что?! — Александр вскочил с кровати так резко, что одеяло слетело на пол. Его глаза, даже сквозь повязку, казалось, готовы были выскочить из орбит. — Маша! — Я не целовалась с ним! — прошипела Мария, чувствуя, как краска заливает лицо с новой силой. — Понятно вам! А ты… Мишутка, нельзя подглядывать за… — Ага, — отмахнулся Мишутка с усмешкой, и его морщинистое лицо расплылось в знающей ухмылке. — Знаю я, шо бывает, когда молодые в одной комнате остаются.       Он важно выпрямился, сложил руки на пузе и смотрел на неё так, будто знал о ней все тайны мира. Мария открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь придумать, что такого сказать Мишутке, чтобы он перестал на неё так смотреть. Да она… Да никогда с Реддлом не стала бы таким заниматься! — Ты целовалась с Реддлом? — Голос Александра был тихим, но в нём чувствовалась такая сила, что Мария невольно сжалась. — Да не целовалась я с ним! — буркнула Мария и отвернулась к стене, надеясь, что они оставят её в покое. — А шо ж тогда лицо-то его в ладошках держала? — Мишутка сделал шаг вперёд, и его голос звучал с хитринкой. — Ещё и лицо держала! — ужаснулся Саша, и в его голосе было только возмущение и ужас от поступка сестры. — Ага, — кивнул домовой, раздуваясь от важности. — Так ещё и сама… — Я поцеловала его в щёку! — гаркнула Мария, вскакивая с кровати. Её лицо пылало, руки дрожали, а в груди кипело что-то, чему она не хотела давать названия. — И всё!       Александр молча пытался испепелить сестру взглядом за её поведение. А Мишутка, устроившийся у неё на коленях, злорадно щурился, явно прикидывая, как бы ещё преподнести историю, чтобы девчонка пуще прежнего покраснела. — Хватит на меня смотреть, — прошипела Мария, складывая руки на груди. — Мне бабушка разрешила, вообще-то. — И когда же она тебе такое разрешила? — недоверчиво спросил Александр, приглаживая непослушные кудри. — Великая женская мудрость гласит, — Мария приняла торжественную позу и начала загибать пальцы, — что нужно мужчин накормить, — загнула она один палец, — обогреть, — загнула второй, — и приласкать. — Загнула последний и многозначительно посмотрела на брата. — И тогда он будет готов на всё, о чём бы ни попросила. — Почему же я таких разговоров не слышал? — нахмурился Саша, в его голосе явно сквозило недоверие. — Потому что ты ещё не дорос, — насмешливо ответила Мария, пользуясь своим положением старшей сестры. — И вообще, ты знал, что я буду проводить с тобой взрослые беседы? Как раз тебе скоро четырнадцать, уже нашёл свою Шуру и… — Она внезапно повернулась к Мишутке: — А почему ты за Сашей не следишь? Я уже взрослая! — А шо за нашим мальцом-то следить? — пожал плечами Мишутка, заметив, как Саша насупился. — Я ж не про то, соколёнок мой. Ты у нас мальчик умный, добрый, скромный. — А я тогда кто? — с вызовом спросила Мария. — А ты ласточка моя, — улыбнулся Мишутка, и его морщинистое лицо вдруг стало совсем добрым. — А он… нелюдь чернющая. Вот отец ваш, Константин, вот он… — Конечно, — сложила руки на груди Мария, усмехаясь. — Ты же ненавидел папу, когда мама только хотела его с бабушкой познакомить. — Ой да когда это было! — махнул рукой Мишутка, старательно делая вид, что ничего подобного не помнит. — Я такого не помню, значит, такого и не было. Я ж его сразу как родного принял, почти как сына. — Как приёмного, — вздохнул Саша, не давая ему уйти от ответа. — Не увиливай, Мишутка. Мама рассказывала, как ты его встретил и что до того, как Маша не родилась, не принимал его в семью. Самый страшный кошмар папы был, что он уснёт и больше не проснётся, потому что ты его задушишь. — А ещё ты возмущался, что папа хочет назвать меня Анастасией, а не Агафьей! — подхватила Мария. — И что ты сапоги его спрятал, когда он в хату впервые пришёл! — И что пугал его по хате, смотря, как он по пятому кругу комнату обходит, а выйти не может! — Кто ж вам такие страсти-то понарассказывал? — с ужасом спросил Мишутка, чувствуя себя загнанным в угол под натиском своих же птенчиков. — Папа, — довольно заявила Мария. — Мама, — улыбнулся Саша.       Мишутка понял, что загнан в угол. Его Машенька и Сашенька довольно улыбались, кивая друг другу, и смотрели на то, как он краснеет и наконец потупил взгляд на простыню. — А шо? — вдруг выпрямился он, решив, что сдаваться рано. — Нужно ж было мне знать, кого Верочка в хату-то привела! А он весь такой гордый! Да ещё и за руку её взял! — Он покосился на Машу, и в его голосе послышались нотки праведного возмущения. — Тогда и время было хорошее, и воспитание! Не то шо сейчас у молодых! Сами мальчишек целуют! Это ж где видано-то?! — Он погрозил Марии кулачком: — Всё Феодосии Семёновне расскажу! Она тебя в угол поставит на горох!       Мария выслушала, глядя на него с прищуром, а потом расхохоталась, падая обратно на кровать. Саша лишь приподнял бровь, пытаясь понять причину такого поведения сестры. — Нравы, говоришь? — прищурилась Мария, довольно улыбаясь. — Да, — кивнул Мишутка, важно усаживаясь на край кровати. — А шо? Вера Андреевна до свадьбы даже и не мыслила, шо бы… — А мама первая поцеловала папу, — пропела Мария, вздыхая с таким видом, будто сообщала самую обычную погоду. — За камышами. — Так сколько им лет-то тогда было? — пожал плечами домовой, пытаясь сохранить лицо. — В пору тогда уже было детей иметь, а не… — Ты не понял, Мишутка, — сощурилась Мария, и в её глазах заплясали знакомые черти. — В августе. Через два месяца после того, как с папой впервые познакомилась. В тот же день, когда в хату его привела на смотрины к бабушке. — Она выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. — Ей тётя Катя сказала, что папа, пока соберётся, уже седые волосы у него появятся. И главный аргумент стал, что целоваться – это приятно.       Мишутка открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Он смотрел на Марию, потом на Александра, потом снова на неё, и его лицо медленно наливалось краской. — Вера Андреевна? — прошептал он. — Сама? — А как же! — гордо заявила Мария и посмотрела на брата с высоты своего старшинства. — А ты чего глаза выпучил? Тебе целоваться ещё рано. Это я тебе как старшая сестра говорю. — Сам разберусь, — закатил глаза Саша, и в его голосе послышалась обида. — В чём ты там разберёшься? — насмешливо спросила Мария, ухмыляясь. — Ты хоть знаешь, откуда дети берутся? Поэтому и говорю, что целоваться тебе рано. — Я знаю, откуда берутся дети, Маша, — буркнул в ответ Саша, скривив лицо так, будто съел что-то очень кислое. — И что же такого в правах старшей ты мне можешь рассказать? Какие беседы провести? Сама-то много знаешь? — Уж побольше тебя, — ощетинилась Мария, и её рыжие волосы, казалось, встали дыбом от возмущения. — Я всё-таки старше. — И откуда же такие глубокие познания? — не унимался Саша, и в его голосе послышалась ехидная нотка. — Что-то не наблюдал за тобой опыта в подобных вопросах. Или ты до сих пор веришь словам папы, что детей находят в подъездах или в капусте? — Мне бабушка рассказывала! — выпрямилась волшебница, будто готовясь ответить на самые таинственные вопросы мироздания. — Мама бы никогда не решилась дать ответы на такие вопросы.       Она уже открыла рот, чтобы продолжить, но вдруг их прервал громкий хлопок в ладоши. Мишутка, который до этого сидел тихо, наблюдая за перепалкой, поднялся с кровати и осмотрел своих подопечных с видом человека, который знает о жизни всё и даже больше. — Откуда и как берутся дети в этой комнате, знаю только я! — гордливо сообщил он, важно выпрямившись во весь свой небольшой рост. — А вам до восемнадцати лет желаю думать дальше, шо детей находят в капусте. Не доросли до таких знаний ещё. Оба.       Он переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах читалось: «Попробуйте только возразить».       Мария открыла рот, чтобы возмутиться, но под строгим взглядом домового передумала. Саша, который уже приготовился продолжить спор, вдруг почувствовал, что спорить с Мишуткой, который знал их с пелёнок, себе дороже.       Саша со вздохом опустился на кровать и протёр глаза, пытаясь снова сфокусировать взгляд на их маленькой компании. — Болит? — спросила Мария, поглаживая брата по голове, и её голос был мягче обычного. — Уже проходит, — вздохнул Саша, и в его голосе послышалась усталая, но спокойная нотка. — Никогда не думал, что буду скучать по стенаниям Альфарда по утрам. Умираю от скуки, — он тяжело покачал головой и придвинулся ближе к сестре. — И Алекса не приходит. Джули вместе с Альфардом заходили, а она нет. — Постеснялась девчонка, — улыбнулся Мишутка, ловко присаживаясь на колени к Саше. — В проходе стояла, слушала ваши разговоры. И заколочку даже нацепила на волосы. Ромашка. — Заколка, — воодушевлённо повторил Александр, и на его бледных щеках проступил лёгкий румянец. — Ты ей нравишься, — погладила Мария брата по плечу. — Даже с заколкой пришла. Жаль, что не дошла. Ну, Шура знает, как очаровать Александра Жданова. — Какая же ты бяка, — прошептал Саша, но в его голосе не было злости, только смущение и улыбка. — В четверг уже могут выписать. А в пятницу вечером – вечер у Слизнорта. Он сказал, что ждёт меня. Мистер Тронес настаивает на моём присутствии. — Он произнёс это с гордостью, и Мария почувствовала, как в груди разливается тепло – за брата, за его успехи, за то, что даже здесь, в чужой стране, его ценят. — Я… Может, позвать Алексу? Как думаешь, согласится?       Но Мишутка лишь кашлянул, привлекая к себе внимание. — Лунные сутки в пятницу, — напомнил он, глядя на то, как Саша нахмурился в досаде. — И? — спросила Мария, чувствуя, как внутри закрадывается тревога. — Книжка Дамблдора, — напомнил ей Саша, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я вывел уже формулу для зелья. Но нужно только собрать озёрной травы, которая будет светиться во время лунных суток. И всё. Остальное есть у Слизнорта, он мне как-то доверил проверить ингредиенты. — Значит, идём, — кивнула Мария, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты – на вечер Слизнорта, а я – за травой. — А Реддл? — спросил Саша, и в его голосе послышалось беспокойство. — Я ему вообще-то бойкот объявила, — пожала плечами Мария, но сердце почему-то кольнуло. — Поэтому вряд ли пойду на вечер. Всё будет нормально, Сашка.       Саша помолчал, потом усмехнулся – той самой усмешкой, которая появлялась у него, когда он видел её насквозь. — Когда ты говоришь, что всё будет нормально, ты обязательно идёшь на дно, — хмыкнул он. — И тащишь меня следом за собой. — Не преувеличивай, — толкнула сестра брата в плечо, и в её голосе зазвенели знакомые насмешливые нотки. — Это ты весь такой правильный. — Она показала язык и довольно ухмыльнулась. — Шура всего лишь заколку нацепила, а ты, наследник фамилии и будущий врач, уже растаял. Может, и мне тоже какую-нибудь заколку нацепить, чтобы Реддл растаял? — Нет, — отрезал Саша так резко, что Мария даже отпрянула. — Ты никогда не нацепишь для него заколки. Поняла? — Какая же ты гадюка, Сашка, — скривилась Мария, но в её голосе послышалась обида. — Только если я не буду заколки цеплять, то, боюсь, ты никогда не увидишь своих племянников. — Маша! — Саша покраснел так, что даже повязка на глазах не скрыла этого. В его голосе смешались смущение и гнев. — Никаких заколок для Реддла! И это не обсуждается. — Да поняла я, поняла, — закатила глаза девушка, приобнимая брата за плечи. — Так вот, пока ты тут лежал, знаешь, что было? — Как я могу знать, что было, если я лежу здесь? — улыбнулся Александр и тут же получил лёгкий удар в ребро. — Понял. Так что же случилось?       И Мария рассказывала. Она вскакивала, размахивала руками, пытаясь передать весь спектр эмоций, который не могли передать слова. Она расхаживала по палате, объясняя, где кто стоял и что слышала из сплетен. Александру на правах младшего брата оставалось только кивать и соглашаться с каждым её словом. Попробуй не согласись – и ты становишься врагом номер один в её личном списке, а потом ходи, извиняйся.       Но их посиделки прервала колдомедик. Она деликатно указала на часы, которые показывали, что через час начнётся ужин, а больному пора набираться сил и укреплять здоровье, чтобы в четверг вечером он точно смог покинуть палату. — Я завтра зайду! — крикнула Мария, прикрывая дверь.       И всё-таки в чём-то её жизнь начинала налаживаться. Осталось только узнать, что за нечисть такая живёт в копии книжки Дамблдора, и заставить Реддла учиться на юриста. Определённо, юрист. Осталось изучить, есть ли какие-то учебные заведения для него, а не просто курсы. В крайнем случае – отправить в маггловский институт. Как-нибудь переживёт обучение бок о бок с простыми смертными. Не помрёт. — Привет, — помахала Мария девочке с четвёртого курса, присаживаясь рядом на подоконник. — Ты сегодня молчаливее, чем обычно. Птолемей опять ушёл ставить свои опыты? — Нет, — покачала головой девчушка, убирая книгу в сторону. В её глазах мелькнула тень грусти, которую она тут же спрятала. — Ушёл с мальчишками изучать новое растение. — Не расстраивайся, Селена, — улыбнулась Мария, положив руку девочке на плечо. — Он ещё пожалеет, что выбрал мальчишек, а не посиделки с тобой. — Не пожалеет, — Селена улыбнулась, и в этой улыбке было что-то взрослое, почти мудрое. — Я погадала на Таро. Они сказали, что моя дочь сможет стать миссис Лавгуд. — Ты веришь картам? — приподняла бровь Мария, скептически косясь на колоду, лежащую на подоконнике. — Не робей! Подойди и скажи ему, что хочешь пойти с ним посмотреть на звёзды. Птолемей не откажет тебе. — Он никому не отказывает, — спокойно сказала Селена, перебирая карты. — Но Таро говорят другое. Нельзя нарушать события, написанные до нашего рождения. — И кто же такое сказал? — усмехнулась Мария, кивнув на карты. — Они, что ли? Мир для того и создан, чтобы его менять! — У тебя много мозгошмыгов, — вдруг произнесла девочка, и её глаза засияли. — И что же вызвало их в тебе? — Что это? — нахмурилась Мария. — Существа, которые залетают в мозг, — с видом заправского учёного начала Селена. — Мне мама про них рассказывала. Их видят не все, но те, кто видят, могут даже определить их цвет. И о ком же ты думаешь, Мария? — В таком случае, какого они у меня хоть цвета? — улыбнулась шестикурсница, решив подыграть. — Если какие-то… А как они вообще выглядят? — приподняла бровь Мария, пытаясь перевести разговор в шутку. — Интересно, что за создания у меня в голове поселились. — Розовые, — с умилением сообщила Селена, слегка хлопая в ладоши. — И кто же он? — Никто, — покачала головой Мария, но в груди что-то ёкнуло. — Если они у меня розовые, это не значит, что у меня есть кто-то на уме. — Можешь считать как хочешь, — улыбнулась Селена, беря колоду Таро в руки. — Но мозгошмыгов не обманешь. Можешь считать, что они выглядят как моль. Только розовые. И очень шумные. — Если какая-то розовая моль сидит у меня в голове, это ещё не значит, что у меня кто-то есть, — усмехнулась Мария, поправляя выбившуюся прядь волос. Она старалась говорить легко, небрежно, но внутри всё дрожало. — Они появились недавно, — Селена склонила голову набок, разглядывая её с каким-то новым, взрослым интересом. — Раньше их не было. Мозгошмыгов не обманешь. — А Таро обмануть можно? — прошептала Мария с ухмылкой, стараясь не выдавать охватившее её странное беспокойство. — Надеюсь, там не выпадет карта розового цвета. — Тебе не выпадет розовая карта, — кивнула Селена и вдруг положила руку на плечо Марии, чуть наклоняясь вперёд. Её голос стал тихим, почти невесомым. — Тебе не выпадет никакая карта, Мария.       У Марии резко похолодело внутри. Конечно, карты – сомнительный способ заглянуть в будущее, тем более когда не знаешь, кто и как их читает. Но чтобы ни одной карты? Она никогда такого не видела и не слышала. — Как это – не выпадет? — в её голосе смешались гнев и ужас. Она наклонилась к девочке, почти касаясь её лица: — Мы же обе понимаем, что такого не бывает, Селена. — Я же говорила, что при гадании на Таро нельзя менять события, написанные ещё до нашего рождения, — Селена попыталась ободрить её, но её собственные глаза были слишком серьёзны для ребёнка. — Ты разве не слышала, как лопнуло стекло в часах, которые висят возле Большого зала? — Но… они же целые, разве нет? — Мария лихорадочно вспоминала. — Думаю, вся школа услышала бы, если бы с ними что-то случилось. — О нет, я точно слышала, что стекло лопнуло, — уверенно заявила Селена. — Ты их сломала. — Селена, ты что-то путаешь, — Мария попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я даже палочку в руках нормально держать не могу, не говоря о том, чтобы сломать часы. — Ты не должна была здесь находиться, — Селена погладила её по руке, пытаясь утешить по-своему. — Ты должна была умереть ещё по пути сюда.       Мария сглотнула. В горле пересохло. Она вспомнила тот шторм, когда их корабль едва не разбился, вспомнила, как держала Сашу, как молилась всем богам, которых не знала. Тогда им повезло. Или нет? — В таком случае ты можешь посмотреть карты других? — криво усмехнулась она, пытаясь перевести разговор. — Что там ждёт в будущем? — Смерть, — беззаботно пожала плечами девочка. — Мы все когда-нибудь умрём. — Это естественно, — кивнула Мария, чувствуя, как холод скользит по спине. — Но… что именно нас ждёт?       Вдруг Селена подскочила схватила колоду, улыбнулась и сказала что ей нужно доделать доклад по Трансфигурации и убежала куда то в сторону гостиной Когтеврана. — Очаровательно, — вздохнула Мария и спрыгнула с подоконника , — Тоже мне розовая моль. Да никогда!

***

— Нас выгонят из школы, — прошептала Минерва, с ужасом разглядывая огромный изрисованный лист в своих руках. — Я не смогу найти работу и умру в нищете. — Я помогу с деньгами, — усмехнулась Вальбурга, поправляя идеальную прическу с видом волшебницы, которая уже просчитала все варианты. — Мы же не нарушаем закон? — Нет, — покачала головой Лилибет, и в её голосе прозвучала та самая уверенность, которая появлялась у неё, когда речь шла о юридических тонкостях. — И даже школьные правила. Минерва, хватит поправлять очки, иди сюда. — Она шикнула на подругу. — И держи ровнее. — Мы точно ничего не нарушаем? — нахмурившись, спросила Минерва в очередной раз, хотя уже знала ответ. — Никто за всю историю Хогвартса не устраивал… вот это всё. — Она показала на свой плакат, но в голосе её слышалось уже не столько беспокойство, сколько предвкушение. — Это называется стачка, — просияла Мария, разворачивая свой плакат с такой гордостью, будто показывала государственную тайну. — Мы имеем на это полное право, чтобы заставить их выполнять наши требования. — Меня точно лишат должности старосты Гриффиндора, — покачала головой Минерва, но все заметили, как на её лице появилась улыбка. Робкая, неуверенная, но настоящая. — А что вы здесь делаете? — раздался за их спинами мурлыкающий, тягучий голос, от которого у нормальных людей обычно бегут мурашки.       Из тени, словно сотканная из полумрака, выплыла Патриция Забини. Она двигалась с ленивой грацией кошки, которая знает, что весь мир может подождать. Её темные волосы были идеально уложены, на губах играла полуулыбка. — А тебе что с этого, Патриция? — приподняла бровь Вальбурга, даже не пытаясь скрыть, что её раздражает это вторжение. — Интерес, — пожала плечами Забини, и это слово прозвучало как самое естественное объяснение в мире. Она легкой, скользящей походкой подошла ближе и склонила голову, разглядывая плакат Минервы. — «Свободу рабочему классу», — прочитала она вслух, и в её голосе послышалось искреннее недоумение, смешанное с любопытством. Она перевела взгляд на следующий плакат. — «Соблюдение законов морали для всех», — насмешливо хмыкнула она, задерживая взгляд на творении Марии. — А твой плакат где, Вальбурга? — Где надо, Забини, — отрезала Блэк, и в её голосе зазвенел металл. — Ты, кажется, хотела пойти в гостиную. — О, нет, — промурлыкала Патриция, и её глаза сузились в довольной улыбке. — Я, пожалуй, задержусь. Том выйдет через две минуты, — небрежно бросила Забини, и в её голосе послышалась едва уловимая нотка предвкушения.       Мария, Минерва, Вальбурга и Лилибет переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: эта девушка знает больше, чем говорит. Всегда знает. И всегда появляется в самый неподходящий момент. — Спасибо за информацию, — сухо сказала Вальбурга, но в её голосе не было благодарности. — Всегда пожалуйста, — улыбнулась Забини, и эта улыбка была такой же загадочной, как и она сама. Она не двинулась с места, только чуть склонила голову, наблюдая, как девушки спешно проверяют свои плакаты, поправляют мантии и пытаются принять тот самый «боевой» вид, который они репетировали весь вечер.       Дверь гостиной медленно открылась, и в проходе показалась знакомая шевелюра, идеально уложенная, как всегда. Том шагнул в коридор и тут же наткнулся взглядом на три плаката, где огромными красными буквами было написано о равноправии. — Жданова…       Не медля ни секунды, Вальбурга опустила пластинку на патефон. Полилась музыка. Но не та, к которой привыкла Патриция Забини – нежная, мелодичная или, на крайний случай, какая-нибудь симфония. Это было что-то тяжёлое, ритмичное, с резкими аккордами и голосом, который резал слух своей непривычной манерой. — Что это? — прошипел Том, пока три девчонки атаковали его плакатами, а из патефона лилась какая-то музыка со словами на русском. — Жданова!       Но Мария лишь подняла свой плакат выше и довольно улыбнулась. Сегодня она точно выйдет победителем в этой нелепой войне, которая началась с одного неосторожного оскорбления. Она чувствовала, как воздух вокруг наэлектризован, как подруги стоят за её спиной, как Вальбурга крутит ручку патефона, а Лилибет и Минерва сжимают свои плакаты так, будто от этого зависит их жизнь.       А Том Реддл молча пытался испепелить её взглядом. И не задушить, или не задушиться самому, пока эта мелодия не закончится. Но музыка всё гремела, и он понимал, что сейчас ничего не может сделать – только стоять и слушать. — Мне понравилось, — вдруг сказала Патриция и улыбнулась собравшимся. Её голос прозвучал мягко, даже мечтательно. — Как думаешь, Том, — повернулась она к сокурснику, — может, вступить в… кружок по интересам?       Том на мгновение замер, и Мария заметила, как дёрнулся его глаз. — Патриция, — он повернулся к ней с той самой улыбкой, от которой у нормальных девушек подкашивались колени. — Не стоит. Это небольшое недоразумение, которое мы сейчас решим. — Он убийственно медленно повернулся к Марии. — Девушки, прошу прощения, но мне нужно поговорить с лидером мнений.       Он схватил Марию за локоть, придвигая к себе так резко, что она едва не потеряла равновесие. Его пальцы впились в ткань мантии, и она почувствовала, как жар его тела проникает сквозь ткань. — Мы не надолго.       И он толкнул её в гостиную. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком, отрезая от остального мира.       Мария удержалась только потому, что Реддл, не отпуская её локтя, прижал её к стене. Плакат вылетел из её рук, но он успел его поймать и теперь снова вчитывался в слова, написанные красным. Она чувствовала его дыхание на своей коже, чувствовала, как его пальцы сжимают её локоть, а другой рукой он прижимает плакат к стене рядом с её головой, буквально запирая её в клетке из своего тела. — Жданова, — прошипел Том ей на ухо, и она чувствовала, как его голос вибрирует где-то глубоко внутри неё. — Ты не можешь приходить сюда с этим и стоять с видом победителя. — Он прижался ближе, почти вплотную, и его голос стал тише, опаснее. — Что это было? И только попробуй заблеять – ты никогда не сможешь выйти из этой гостиной. Это я тебе обещаю.       Его рука, всё ещё лежавшая на её плече, скользнула по шее, пальцы коснулись заколки, выбившейся пряди. Мария замерла, чувствуя, как его пальцы перебирают волосы, как задерживаются на затылке, чуть сжимая. Её дыхание сбилось, но она не отступила.       Она набрала побольше воздуха в лёгкие, насколько позволяло расстояние между грудью и Реддлом, который стоял так близко, что она чувствовала жар его тела сквозь одежду. Её руки, которые до этого висели вдоль тела, сами поднялись и упёрлись ему в грудь. Под пальцами она чувствовала, как бьётся его сердце – быстро, сбивчиво. — Белая армия, чёрный барон, — запела она, и её голос дрогнул, но она продолжила, глядя ему прямо в глаза. — Снова готовят нам царский трон.       Она специально выделила последние слова, приблизив лицо к его лицу. — Но от тайги до британских морей, — её губы дрогнули в улыбке, — Красная армия всех сильней!       Том смотрел на неё, и в его глазах смешивались ярость, растерянность и что-то ещё, чему она не хотела давать названия. Его пальцы на её затылке сжались сильнее, но она не отступила. Она чувствовала, как его дыхание участилось, как его грудь под её ладонями вздымается всё чаще. — Жданова, — то ли выдохнул, то ли прошипел Том, и его голос прозвучал так низко, что у Марии по спине пробежали мурашки. — Ты… — Подумай трижды, прежде чем продолжить, Реддл, — невинно улыбнулась Мария, хотя сердце колотилось где-то в горле, а щёки горели так, будто она только что вышла из бани. — У тебя оскал акулы, — усмехнулся Том, и в этой усмешке было что-то хищное, опасное, от чего её дыхание сбилось. — А у тебя что? Лучше? — скрестила руки на груди девушка, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Отдай! — приказала она, кивая на плакат, который он держал так, будто это было его законное владение. — С какой стати? — надменно спросил Том, и его пальцы сжали край плаката с такой собственнической интонацией, что у Марии внутри всё вспыхнуло. — Ты же нарисовала его для меня? Думаю, я имею полное право забрать его себе. — Отдай! — прошипела Мария, пытаясь выхватить плакат. — Это я его рисовала! Он мой! — Да что ты? — скопировал её девичью интонацию Том, пряча плакат за спину. — Теперь это моё, Жданова. Можешь пойти и нарисовать себе новый. — Ты не имеешь права! — воскликнула Мария, бросаясь к нему, пытаясь дотянуться до плаката. Она чувствовала, как её ладони скользят по его рубашке, как он напряжён, как его дыхание становится глубже. — Верни немедленно! Меня вообще-то ждут! — О, как жаль, — с мнимым сочувствием покачал головой Том, но его глаза смеялись. — Что ж, он мой, ничего не поделаешь, Жданова. Но… мы можем договориться. — Он наклонился ближе, и его голос упал до шёпота, от которого у неё перехватило дыхание. — И как же мы будем договариваться? — спросила Мария, и в её голосе, несмотря на гнев, прозвучало что-то, от чего Том внутренне напрягся. — Ты знаешь, что делать, — самодовольно заявил Реддл, смотря на неё сверху вниз. — Можешь начинать.       Мария смотрела на него, и краска гнева заливала её лицо. Этот зазнавшийся мальчишка вдруг решил, что если она один раз поцеловала его в щёку, то теперь обязана делать это постоянно! Да ещё и сама, по первому требованию, как дрессированная собачка! — Какие же нынче мужчины пошли, — прошипела она, гордо поднимая подбородок и стараясь не смотреть на его губы, которые были так близко. — Что девушка должна первая их целовать. Или это только англичане позволяют себе такое поведение? — Это сделка, Жданова, — хмыкнул Реддл, и его пальцы, лежащие на плакате, чуть заметно дрогнули. — Ничего личного. Так что? Хочешь получить свой плакат о равенстве – пойди мне навстречу. — Неужели тебе понравилось? — с усмешкой спросила Мария, и в её голосе прозвучал вызов. — Это было неплохо. — Это было великолепно! — махнула рукой Мария, и этот жест был таким широким, таким открытым, что Том невольно задержал на ней взгляд. — Тебе и сравнивать-то не с кем! — А если я найду с кем сравнить, Жданова? — ухмыляясь, спросил Том, и его голос стал ниже, почти бархатным. — А я тебя и не держу, — указала Мария на обстановку, на дверь, за которой её ждали подруги, и тут же кинулась ему за спину, пытаясь выхватить плакат.       Но Том Реддл был быстрее и тут же перехватил её за талию, притягивая к себе так, что она оказалась прижата к его телу, пока Мария пыталась вырваться. Её ладони упирались ему в грудь, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся сердце – быстро, сбивчиво, совсем не так, как у той ледяной статуи, которую все знали. Его пальцы сжимали её талию, и она чувствовала, как жар его тела проникает сквозь ткань мантии, как его дыхание сбивается. — Жданова, ты… — Ох, прошу прощения! — раздался голос сбоку от них. — Том, мой мальчик, не мог бы ты оторваться от мисс Ждановой? — Слизнорт стоял в дверях, деликатно отводя взгляд куда-то в угол, но уголки его губ подрагивали. — Прошу прощения, профессор, — Том медленно, словно через силу, разжал пальцы, отпуская Марию из своих рук. Его голос звучал ровно, но она чувствовала, как тяжело ему даётся это спокойствие. — Это небольшое недоразумение, не подумайте, что я и… — Ничего, ничего, — покачал головой Слизнорт, но в его глазах плясало откровенное лукавство. — Но прошу в следующий раз быть скромнее. — Профессор, — Мария прочистила горло, чувствуя, как щёки горят. — Я и Реддл не хотели, чтобы… — Не хотели, чтобы вас кто-то видел, — с умилённым вздохом закончил Слизнорт, подмигивая им обоим. — Понимаю. Я ведь и сам был когда-то молод. — Он перевёл взгляд на Тома. — Не хотел бы вас отвлекать, но у меня есть очень серьёзный разговор, не терпящий отлагательств. — Конечно, профессор, пойдёмте, — кивнул Том, чувствуя, как Мария выхватывает у него из рук свой плакат. Её пальцы на секунду задержались на его руке, и он ощутил, как по коже пробежала дрожь. — И прежде я бы хотел спросить у мисс Ждановой, — Слизнорт повернулся к Марии, наблюдая, как она сворачивает плакат в рулон, — вас кто-то обижает? Может, оскорбляет? — К чему этот вопрос? — нахмурившись, спросила волшебница. — Я сейчас встретил мисс Блэк, Макгонагалл и Мортерн, — выдохнул Слизнорт, и его лицо приняло озабоченное выражение. — И они сообщили мне пренеприятнейшее известие. Оказывается, ученики моего факультета систематически позволяют себе унижать трёх прекрасных девушек! — возмущённо воскликнул он. — Надеюсь, вас это не коснулось?       Том тут же перевёл взгляд на Марию. Та стояла, переминаясь с ноги на ногу, глядя в пол, не решаясь поднять на них взгляд. Её плечи опустились, пальцы нервно теребили край свёрнутого плаката. Конечно, любой бы решил, что девушка стесняется или боится. Но Том Реддл уже знал, что сейчас наступит момент его смерти. Медленной и мучительной. — Вы боитесь? — с ужасом спросил Слизнорт, подходя ближе к Марии. — Уверяю вас, мисс Жданова, вам нечего бояться! Я не позволю, чтобы кто-то устраивал такие нарушения правил в школе. Хогвартс и основывался для того, чтобы сближать волшебников, а не строить границы между ними!       Том ждал. Секунда. Две.       И тут же Жданова спрятала лицо в ладонях, выронив рулон, и разрыдалась навзрыд, повергнув беднягу Слизнорта в полнейший шок. Её плечи сотрясались, из груди вырывались всхлипы, такие искренние, что даже Том на секунду усомнился: играет она или нет. — Мисс Жданова! — воскликнул Слизнорт, бросаясь к ней. — Моя дорогая, кто посмел?! Кто? Вы только скажите, и я…       Но рыдания не прекращались, а становились лишь сильнее, переходя в самую настоящую истерику, если не припадок. И никакие слова Слизнорта и его улыбки не могли спасти положение от визга Ждановой. Она и вправду была хуже любой сирены. — Том, помогите! — с ужасом воскликнул Слизнорт. — Пойдёмте, присядем, мисс Жданова, и мы всё обсудим!       Он подхватил её под локоть и усадил на диван. Мария не сопротивлялась, но плечи её сотрясались, а из груди вырывались всхлипы, такие искренние, что даже Том на секунду поверил девушке. Её лицо было бледным, мокрым от слёз, и она, казалось, не замечала ничего вокруг. — Том, мальчик мой, не мог бы ты принести воды? — прошептал Слизнорт своему ученику, пока Мария сотрясалась в рыданиях. — Надо успокоить девушку и узнать подробности! Наш факультет должен славиться только победами и достижениями, но никак не унижением девушек! — Конечно, профессор, — кивнул Том, призывая откуда-то стакан. — Сейчас я всё сделаю.       Он наполнил стакан водой и, прежде чем подойти, бросил быстрый взгляд на Слизнорта. Профессор был полностью поглощён страданиями Ждановой, и Том позволил себе едва заметную усмешку. Короткий взмах пальцев – и в стакане растворилась щепотка соли.       Медленно подходя к сотрясающейся девушке, Том присел рядом на корточки и протянул ей стакан. — Мария, прошу, успокойся, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая встревоженная интонация. — Как только ты успокоишься, я лично проведу собрание и узнаю, кто посмел так поступить.       Он произнёс это так искренне, что даже сам на секунду поверил в собственную ложь. Мария, всхлипывая, подняла на него заплаканные глаза. Их взгляды встретились, и в её взгляде, на долю секунды, мелькнуло самоудовлетворение своим положением. А потом она отвела глаза, взяла стакан и, всё ещё всхлипывая, сделала большой глоток. — Тебе лучше? — невинно спросил Том, пока на его лице расцветала едва заметная, злорадная улыбка.       Это зрелище стоило всего, что происходило в его жизни. Глаза Ждановой стали размером с самую крупную монету, зрачки расширились, лицо вытянулось. Она замерла на секунду, переваривая вкус, а потом вся вода, которую она только что выпила, выплеснулась прямо в лицо Реддлу.       Том не успел уклониться. Солёная вода обожгла глаза, потекла по щекам, за шиворот. Он сидел, пытаясь проморгаться, и чувствовал, как медленно закипает ярость. — Мисс Жданова! — то ли в ужасе, то ли в волнении воскликнул Слизнорт. — Как? Что?       А Мария лишь покачала головой, вздыхая и пытаясь прийти в себя. Её плечи всё ещё вздрагивали, но теперь – от сдерживаемого смеха. — Я читал в книге, профессор, — Том вытер лицо платком, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что солёная вода имеет успокаивающий эффект. Теперь я убедился в этом на практике. — Что ж, — вытирая пот со лба, начал Слизнорт. — Том, мальчик мой, можешь сходить переодеться, а я пока пообщаюсь с мисс Ждановой. — Профессор, думаю, мисс Ждановой нужно умыться, — прощебетал Том, поворачиваясь к Слизнорту с самым невинным видом. — Разрешите проводить её до ванной комнаты? Чтобы она окончательно пришла в себя? — Да-да, идите, — выдохнул тот и даже глазом не успел моргнуть, как два ученика уже поднимались по лестнице и скрылись за поворотом. — Мисс Блэк, мисс Макгонагалл и мисс Мортерн, прошу, заходите! — крикнул он в проход, где уже стояли три девушки. — Сейчас мисс Жданова вернётся, и вы все мне расскажете! Такое поведение недопустимо! Мисс Макгонагалл, я понимаю, что вы защищали мисс Мортерн от слов одного из моих учеников, но неужели этого стоило, чтобы мистер Розье лежал в Больничном крыле?

***

— Освежилась? — гадко ухмыльнулся Том, когда вода из крана вдруг сменила направление и ударила в лицо Ждановой.       Мария вытерла глаза и медленно, очень медленно повернулась к Реддлу, глядя ему прямо в глаза. На её лице не было ни капли смущения – только холодный, спокойный гнев. — Ты ещё не переоделся? — спросила она, делая шаг вперёд. — А тебя это волнует? — Он скрестил руки на груди, даже не пытаясь скрыть, что наслаждается ситуацией. — Конечно, волнует, — кивнула Мария, делая ещё один шаг. Между ними оставалось не больше вытянутой руки. — Я же должна знать, в чём тебя хоронить. — Тогда мне стоит пойти обновить гардероб? — усмехнулся Том, чувствуя, как её близость начинает давить. — К чему эти лишние траты? — невинно спросила Мария и щёлкнула пальцами, на одном из которых поблёскивало кольцо. — И лишние движения.       Том Реддл с пугающей ясностью осознал, что стоит голый. Не весь – брюки она милостиво оставила. Но его идеально выглаженная рубашка и мантия, которую он надевал с такой гордостью, исчезли в воздухе, будто их никогда и не было. — Я пойду, присмотрю что-нибудь поизящнее, — ухмыльнувшись, произнёс Том, разворачиваясь и выходя из ванной. Он старался сохранять достоинство, хотя чувствовал, как по спине бегут мурашки от её взгляда.       Медленно, с изяществом, которого требовала ситуация, он открыл шкаф и… замер. Ни одной рубашки. Ни одной. Даже носков. Пустота. — Я так редко применяю советскую магию! — раздался певучий голос Марии из ванной. — Как думаешь, может, начать делать это чаще? Для разнообразия нашей жизни, естественно. — Где мои вещи?! — рявкнул Том, почти бегом возвращаясь в ванную.       Она стояла у раковины, прислонившись к стене, и смотрела на него с видом кошки, которая только что поймала особенно жирную мышь. — Там же, где и моя сегодняшняя, до этого момента чистая и выглаженная рубашка! — Она указала на огромное мокрое пятно, оставшееся после того, как он опрокинул на неё воду. — Помнишь такую? Та, которую ты только что испортил. — Ты могла бы её высушить, — прошипел Том, делая шаг к ней. — Ты волшебница, а не маггла, у которой это заняло бы несколько часов! — Это слишком просто! — крикнула в ответ Мария, и её голос звенел от возмущения. — Поэтому вы и вымираете, как скот! Что ж от вас останется к двадцать первому веку, интересно?       Она скрестила руки на груди, и этот жест был полон вызова.       Том шагнул к ней, но она щёлкнула пальцами – и на нём снова появились рубашка и мантия, словно никуда и не пропадали. Идеальные, выглаженные, безупречные. Он на секунду замер, чувствуя, как ткань касается кожи, и внутри закипела злость. — Как ты это сделала? — прошипел он, надвигаясь на неё. — Что значит «вымрем»? — Иллюзия, — пожала девушка плечами, и в её глазах плясали черти. — Тебе казалось, что у тебя пропали вещи, а на самом деле они были невидимы только для тебя. Мы так развлекались… кажется, в классе пятом мы в последний раз так баловались с промокашками.       Она сделала паузу, и её голос стал мягче, почти мечтательным. — Что значит «вымрем»? — повторил он, и теперь в его голосе звучала не только злость, но и что-то новое, почти растерянное. — А то, Реддл, — Мария подалась вперёд, и её дыхание коснулось его лица, — что даже в таких бытовых вещах вы полагаетесь на магию. — Она закатила глаза с таким видом, будто объясняла очевидное ребёнку. — И ваше магическое ядро постепенно истощается. Ты можешь этого не замечать годами и приучить ребёнка к тому же – и вот, поколений через двадцать, ваша великая наследственная магия просто истощается. Поэтому и рождаются, как у вас говорят, сквибы. Вот и весь секрет. В делах хозяйственных мы редко прибегаем к магии и делаем всё сами. Поэтому нас больше. — И сколько вас? — язвительно спросил Том, пытаясь сохранить лицо, но внутри уже закрадывался холодный ужас. Он прикидывал: пятьсот тысяч? Может, миллион на всю страну? — Тридцать миллионов, — гордо выпрямилась Мария, и её глаза сверкнули. Она смотрела на него, и в этом взгляде было торжество и вызов. — А что?       Том почувствовал, как земля уходит из-под ног. Тридцать миллионов волшебников. В его мире, где чистокровные семьи считали себя элитой, где численность магического населения Британии едва достигала нескольких тысяч… тридцать миллионов. — Такого не может быть, — прошептал он, делая маленький шаг назад. Его лицо побледнело, зрачки расширились. — Ты несёшь бред! — Хватит устраивать истерики! — гаркнула Мария, наступая на него. Её палец упёрся ему в грудь, и он почувствовал, как её ноготь впивается в ткань рубашки. — Не веришь – и не надо! Мне уже надоело успокаивать тебя каждый раз, когда я рассказываю тебе основы и общедоступные факты о моей стране! — Она почти кричала, и её дыхание обжигало его лицо. — Вы сами себя изолировали! Друг с другом совокупляетесь! Веками сжигали волшебников и магов, в конце концов обленились – и теперь ты кричишь на меня, что в моей стране не может жить тридцать миллионов волшебников?! — Она ткнула его в грудь ещё раз, и он отступил. — А теперь подумай, почему в твоей великой Англии не может столько жить волшебников? Почему хотя бы миллион не родился? — Миллион… — прошептал он, и в его голосе смешались ужас и предвкушение. Если столько волшебников существует в одной стране… если их действительно так много… то что это значит для власти? Для его планов? — Ты… — Мария вдруг отвернулась, и её голос дрогнул от ярости. — Я хочу домой!       Она оттолкнула его, рванув к двери.. — Немощный островок, с немощным правительством и таким же будущим! — крикнула она уже в дверях. — Ни света, ни отопления! Даже автобуса нормального нет! Удивляюсь, как вас только ещё не поработили! Знал бы мир, что вы из себя представляете, вы бы уже давно были колонией!       Том смотрел на закрытую дверь и глупо хлопал глазами. Тридцать миллионов волшебников. Свет и отопление. И всё это привезла с собой Жданова. Теперь он понял: воевать с МСССР – бессмыслица, которая обернётся полным провалом. Надо будет обсудить это с портретом Сталина.       Он рванул дверь и замер. Мария сидела на его кровати, гордо выпрямившись, и смотрела в стену с таким видом, будто здесь была её комната, её территория, её власть. — Как вы добились тридцати миллионов? — прошипел Том, надвигаясь на волшебницу. — А ты не знаешь, откуда берутся дети? — фыркнула она, не поворачиваясь. — Идём, нас ждёт Слизнорт.       Она сделала движение, чтобы встать, но он оказался быстрее. Его рука легла на её плечо, удерживая на месте, и она замерла. — Это нереальная цифра! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучало отчаяние, которого он никогда не позволял себе. — Не может быть! — О, Реддл, — зловеще ухмыльнулась девушка и наконец повернулась к нему. Их лица оказались так близко, что он чувствовал её дыхание, чувствовал жар, исходящий от её тела. — Ты ещё не видел статистику рождаемости стран Востока, а конкретно там, где основная религия – ислам. Посмотрела бы я на твоё лицо, если бы ты увидел это число. Нос бы отпал.       Мария произнесла это так спокойно, так насмешливо, что у него внутри всё перевернулось. — Сколько их там? — спросил он, и его голос сел до хрипоты. — Больше, чем в моей стране, — просто сказала волшебница. — Но насколько конкретно – не знаю. А ваш островок что из себя представляет? Как обычно – ничего. — Она довольно ухмыльнулась, и в её глазах заплясали черти. — Поэтому трижды подумай, против кого ты собираешься воевать. — Мария вдруг поднялась, и он отступил, потому что она оказалась слишком близко. — Ты собирался воевать против страны, у которой есть свет и отопление не только в домах, но и в школах, пока в Хогвартсе вы пользуетесь свечами и каминами. Наверное, стоит задуматься об этом. Немощная страна. — Мы не немощные, — попытался возразить Том, но уже понимал, что против её аргументов ему нечего противопоставить. Его слова звучали жалко и пусто. — Конечно, — закатила глаза Мария и направилась к двери. — Идём.       Только Том хотел возмутиться тем, что его рубашка и мантия мокрые от того, что она выплюнула всю воду на него, как осознал: всё это было сухим. Может, слегка помятым, но сухим. — Как? — Я же всё-таки волшебница, а не какая-то там маггла, Реддл, — подмигнула Мария и, прежде чем он успел схватить её за руку, выскользнула за дверь.       А там, внизу, уже сидели три волшебницы, которые наперебой высказывали бедняге Горацию Слизнорту своё возмущение. Вернее, высказывали Минерва и Лилибет, пока Вальбурга молча пилила взглядом декана факультета, и от этого взгляда даже старые портреты на стенах старались не дышать. — Девушки, прошу, успокойтесь, — пытался он их вразумить, но те не останавливались. Его лицо приобрело цвет спелого помидора, а на лбу выступила испарина. — О, мисс Жданова, Том! — с облегчением выдохнул Слизнорт, увидев юношу и девушку. — Прошу, присаживайтесь, и мы наконец уладим этот скандал! Да, я тоже возмущён, поверьте мне.       Конечно, как тут не возмутиться, если наследница рода Блэк в негодовании, а иностранка-пуффендуйка горячо жалуется на ущемление её прав в Хогвартсе. Не дай Мерлин ещё дипломатический скандал! И всё это упадёт на его плечи мёртвым грузом. — Профессор, — начал Том, качая головой с видом человека, который вот-вот решит все проблемы мира одной левой. — Уверяю вас, я смогу решить этот маленький казус, произошедший по вине представителей наших факультетов. Не стоит переживать. Вы, кажется, хотели проверить работы учеников четвёртого курса? — Конечно, хотел! — с радостью улыбнулся Слизнорт, вскакивая с дивана. — Том, ты точно сможешь уладить это недоразумение? Может, мне остаться? — Уверяю вас, всё под контролем, — улыбнувшись, кивнул он и слегка подтолкнул Марию вперёд, чтобы та присела на диван. — Более такого не повторится. — Надеюсь, — выдохнул облегчённо декан Слизерина. — Ты помнишь о вечере? В пятницу? — Конечно, профессор, такие события не забываются, — улыбнулся Том почти мечтательно, пока Мария закатывала глаза с таким видом, будто её приговорили к пожизненной каторге. — В таком случае жду тебя вместе с мисс Ждановой! — воскликнул тот довольно. Жаль только, он не видел, как медленно вытягивалось лицо самой Марии. — Надеюсь, ты не против, Том? — К сожалению, профессор, — прочистив горло, начала Мария, — я… занята в пятницу. — Не стоит стесняться, мисс Жданова! — умилённо пропищал Слизнорт, и его глаза засияли. — Жду вас в пятницу вечером вдвоём! О, нет, нет! — покачал он головой, увидев возмущение на лице Марии. — Я не принимаю отказов! Ваш брат Александр уже согласился прийти!       И тут же сорвался с места, направляясь к двери. Та захлопнулась за ним с такой поспешностью, будто он спасался от дракона.       Четыре девушки и Том Реддл остались одни в гостиной Слизерина. — Мило, — поправив очки, произнесла Минерва, и в её голосе послышалась та самая ироничная нотка, которую она переняла у Марии. — И всё же, — кивнула она на плакат в своей руке. — Точно, — кивнула Мария и встала с дивана. — Зови своих друзей. Ты слышал, что сказал Слизнорт.       Том закатил глаза и уселся в кресло с видом если не победителя, то императора точно. Он смотрел на собравшихся и думал о том, когда же он свернул не туда. Когда вместо того чтобы заниматься своими делами в те редкие минуты, когда обязанности старосты школы не отнимают время, он смотрит на Жданову, которая устроила стачку с тремя другими девчонками. — Я буду обязана рассказать это своим внукам, — раздался ленивый, мурлыкающий голос с лестницы.       Патриция Забини стояла на верхней ступеньке, облокотившись на перила, и смотрела на всё происходящее с высоты. В её глазах плясали те самые искорки, которые делали её похожей на кошку, нашедшую особенно интересную мышь. — Это заслуживает внимания, — пропела она, накручивая прядь волос на палец. — О, и написать Il nonno. Порадую старика новыми историями. — Забини, — сквозь зубы прошипела Вальбурга. Её пальцы побелели на подлокотниках кресла. — Не вздумай упомянуть там моё имя. — Заменю на своё, Блэк, — подмигнула Патриция девушке и, не дожидаясь ответа, плавно двинулась дальше по коридору, скрываясь в своей спальне. — Что она сказала? — нахмурившись, спросила Мария. — Напишет письмо своему деду, — процедила Вальбурга, поправляя брошь на мантии с таким видом, будто это было самое страшное, что могло случиться. — И? — нахмурилась Минерва, не понимая, в чём проблема. — Он жаждет выпустить новый экземпляр книг по истории для Хогвартса, — пробормотала Вальбурга, глядя на своих подруг. Её голос звучал так, будто она сообщала о конце света. — С того момента, как ушёл из Министерства и переехал в Италию.       Четыре девушки переглянулись. А Том, сидящий в кресле, вдруг понял, что сегодняшний вечер он запомнит надолго. И не только из-за стачки, плакатов и тридцати миллионов волшебников. А потому что он впервые видел Вальбургу Блэк, которая боялась. И это было почти так же интересно, как смотреть на Жданову, которая только что выиграла очередной раунд их войны. — Том, — показалась голова Рейналфа, а следом и Альберта. — Что здесь происходит? — Друзья, — лениво начал Том, развалившись в кресле с видом человека, которого уже ничем не удивить. — Дамы так сильно жаждали получения равных прав, что дошли до высшего органа власти факультета Слизерин. И он очень надеется, что это всё закончится как можно быстрее. — Слизнорт? — усмехнулся Альберт, присаживаясь на диван. — Что ж, мы готовы вас слушать. — Очень внимательно, — самодовольно подтвердил Рейналф, устраиваясь рядом с другом и подмигивая Лилибет. — Начинайте.       Полчаса. Трое слизеринцев даже засекли время. Всё это время Лилибет Мортерн доказывала, проводила указы министерства и правки из законов, доказывая, что они не так составили своё волеизъявление, вычёркивая каждый их пункт с такой страстью, будто речь шла о жизни и смерти. А Жданова, Блэк и Макгонагалл самодовольно улыбались, переглядываясь между собой, и время от времени поддакивали с видом знатоков. Но стоит отметить, что Рейналф Лестрейндж держался достойно. Он просто сидел и любовался своей пуффендуйкой. — И поэтому наши права должны быть уравнены, — наконец выдохнула Лилибет, присаживаясь обратно на диван напротив Лестрейнджа. Девчонки бойко закивали, принимаясь поддакивать.       Рейналф хмыкнул, призвал к себе пергамент, чернильницу, перо и конверт и принялся что-то быстро писать, изредка задумываясь и покусывая кончик пера. Лилибет смотрела на него с недоверием, и в её глазах зажглось подозрение. — Что ты делаешь? — настороженно спросила она. — Письмо отцу, — пожал он беззаботно плечами, дописывая последние строчки с видом человека, который только что решил все мировые проблемы.       Как только он закончил, запечатал конверт с помощью родовой печати, и магия мягко скрепила края. Он положил письмо во внутренний карман мантии и снова уставился на Лилибет с тем же выражением, от которого у нормальных людей подкашивались колени. — На следующей неделе будет заседание палаты Лордов. Отец поднимает тему равноправия, и если Малфой не встанет на пути, то вполне в магической конституции Британии появится всё, что ты перечислила, дорогая, — подмигнул он Мортерн. В его голосе прозвучала такая уверенность, что даже Вальбурга приподняла бровь.       Три девушки тут же переглянулись между собой и все вместе уставились на Лилибет. Та сидела, выпрямившись, с каменным лицом, и даже бровью не повела на такой комплимент, похожий на ухаживание. Её пальцы сжимали подол мантии, но голос оставался ровным. — Вот так выглядят настоящие мужчины, Реддл, — ухмыльнулась Мария, поворачиваясь к Тому, который осматривал собравшихся с таким видом, будто присутствовал на собственных похоронах. — Польщён, Жданова, — хмыкнул Рейналф, поправляя рубашку, и в его глазах заплясали черти. — Дорогая, мы идём на вечер Слизнорта? — Я тебе не «дорогая», Лестрейндж, — выплюнула Лилибет и демонстративно отвернулась, хотя краска чуть заметно залила её щёки. — Так вот, насчёт других пунктов можно было бы рассмотреть, как…       Она продолжила говорить, но Рейналф смотрел на неё с такой нежностью, что даже Том почувствовал себя неловко.       А Том Реддл в этот момент почувствовал себя беспомощным. Он не знал ни одного закона, который не касался бы тёмных заклятий или проклятий. Гражданское право? Такое он бы в жизни не прочитал, если бы Жданова не объединила всех против него. В одном всё же советская ведьма была права. Он, Том Реддл, теперь просто обязан пойти учиться на юриста, как Ленин, чтобы ни одна Мортерн с Пуффендуя не опускала его самооценку всё ниже и ниже. Ведь полчаса назад он считал себя непобедимым во всех аспектах жизни.       Жданова в очередной раз была права. — В таком случае, думаю, мы можем заканчивать это… маленькое недоразумение, — хмыкнул Том, вставая с кресла с таким видом, будто именно он диктовал условия. — Впредь такие ситуации будут… — Подпись, — Мария сунула пергамент ему в руки, и её пальцы на секунду задержались на его ладони. — И мы расходимся. — Она кивнула серьёзно, и в этом кивке было столько уверенности, что Том невольно задержал на ней взгляд.       Он ожидал увидеть что угодно: очередные требования, новые оскорбления, может быть, даже ультиматум. Но девушки составили идеальный договор. Половина пунктов была из слизеринского волеизъявления, другая – из их собственных требований. Ровно по четыре с каждой стороны. И даже линейкой расчерчены места, где каждый должен был поставить свои инициалы и подпись. Всё чётко, аккуратно, по-деловому.       Том передал пергамент своим друзьям. Рейналф пробежал глазами текст, усмехнулся и кивнул. Альберт прочитал каждый пункт дважды, и его лицо, сначала напряжённое, постепенно расслабилось. — Одобряем, — сказал он, возвращая свиток.       Потому что Лилибет Мортерн, сидящая на диване с видом победительницы, смогла бы закрутить им последние гайки так, что их позор никогда бы не закончился. А в учебнике, который пишет дед Патриции, появился бы целый раздел, посвящённый их поражению. И это было страшнее любого проклятия.       Трое слизеринцев расписались, поставили свои инициалы. Девушки сделали то же самое, довольно переглядываясь. Лилибет улыбалась, радуясь своему первому успеху в карьере. Пусть и такому, детскому, но это был первый шаг. И она чувствовала, как внутри разгорается что-то новое, настоящее. — На ваше счастье, — надменно усмехнулась Вальбурга, поднимаясь с дивана с грацией королевы. — У меня хорошее настроение, мальчики. Мария и Минерва уговорили меня не добавлять пункт об извинениях. — Вальбурга, думаю, он… — начал было Рейналф. — На коленях, — ухмыльнулась она, вставая. — Мы идём? — спросила она у подруг.       Четыре девушки вышли из гостиной, оставив троих слизеринцев в тишине. Рейналф смотрел на закрытую дверь с таким видом, будто потерял что-то очень важное. — Ты пойдёшь на вечер? — спросил Альберт. — Обязательно, — ответил Рейналф, и в его голосе прозвучала такая решимость, что Том невольно усмехнулся. — Ты влюблён, как мальчишка, — заметил он. — Я и есть мальчишка, — пожал плечами Лестрейндж, и в его глазах заплясали черти. — Влюблённый мальчишка, который собирается завоевать сердце самой неприступной пуффендуйки в истории. — Том, идёшь? — спросил Альберт, поворачиваясь к молчаливому другу. — Идите, — махнул он рукой, глядя прямо перед собой. — Я подойду позже.       Двое кивнули и принялись подниматься по лестнице, переговариваясь о завтрашней астрономии и докладах, которые нужно было сдать до конца недели. Их голоса постепенно затихали, и вскоре Том остался один в пустой гостиной.       Он сидел в кресле, сжимая в руке пергамент с подписями, и смотрел на дверь, за которой скрылись четыре девушки. Их смех всё ещё звенел в ушах – лёгкий, победный, совсем не похожий на тот, каким смеялись слизеринцы после удачной интриги.       Том Марволо Реддл понял: с завтрашнего дня он начинает изучать биографию Ленина и учиться на юриста.       Мария Жданова только что показала ему, где находится настоящая власть. Без единого взмаха палочки, без тёмных ритуалов, без армии последователей. Она оказалась у тех, кто знает каждый закон, каждый пункт, каждую поправку. У тех, кто, как Лилибет Мортерн, может перекрыть кислород одной лишь ссылкой на статью из Кодекса Наполеона.       При чём здесь биография Ленина? Жданова уже говорила: нужно учиться у тех, кто уже сделал историю. А заморский революционер, который перевернул целую страну, явно знал, что делал. Почему бы не подсмотреть его методы?       Он усмехнулся своим мыслям. Ещё год назад он считал себя непобедимым. А теперь собирался штудировать учебники по гражданскому праву и читать о жизни человека, который начинал с маленького кружка единомышленников и закончил главой огромной страны. — Жданова, — прошептал он, и в этом имени было всё: и досада, и восхищение, и что-то ещё, чему он не хотел давать названия.       А на следующий день в поместье Лестрейнджей прилетела сова.       Глава семейства, лорд Лестрейндж-старший, трижды прочитал письмо своего горячо любимого и единственного наследника. Он сидел в своём кабинете, попыхивая трубкой, и на его лице медленно расплывалась улыбка. Когда он дочитал в третий раз, то рассмеялся в голос – так, что портреты предков на стенах возмущённо зашептались. — Рейналф, — сказал он, пряча письмо во внутренний карман. — Для начала посмотрю на эту пуффендуйку. А там видно будет.       Он знал: в понедельник на собрании Лордов ему придётся поднимать вопрос о равноправии. Малфой будет против, кто-то поддержит, кто-то промолчит. Но слово Лестрейнджа в палате значило много. А ради сына, который наконец нашёл ту, ради которой готов жертвовать репутацией, он сделает всё.       Именно так к концу мая 1945 года в конституции магической Британии и законах Визенгамота появились новые пункты, статьи и поправки: о равенстве женщин и мужчин в определённых сферах, о праве выбирать профессию, а не ждать, пока выберут тебя, о том, что девочки могут быть не только хорошими жёнами, но и хорошими юристами, врачами, министрами.       Наконец закончилась эра Домоводства – того самого предмета, который был унизителен для девушек, но обязателен.       Магическая Британия так и не узнает, благодаря кому был принят этот закон и как именно он появился. Кто-то думал, что это заслуга лорда Лестрейнджа, кто-то приписывал успех новому министру. Но в старом замке, в коридорах Хогвартса, четыре девушки знали правду.       Они шли по коридору, смеясь и переговариваясь, и их голоса звенели под высокими сводами. Выход в Хогсмид был уже не за горами, а за ним – Рождественский бал, новые планы и новая жизнь, которую они начинали строить сами. — А ты заметила, как Лестрейндж смотрел на Лилибет? — спросила Мария, подталкивая подругу локтем. — Я заметила, как Реддл смотрел на тебя, — парировала Вальбурга, и в её голосе послышалась редкостная теплота. — Девочки, вы невыносимы, — вздохнула Минерва, но улыбка сама расползалась по её лицу.       Они вышли на улицу, и вечернее солнце осветило их лица. Четыре девушки, четыре факультета, одна победа.