Глава 2.

      Доён застыла.       На миг всё вокруг стало смазанным, и появилось ощущение, что она увязла в текстурах, как в подвисшей компьютерной игре. Доён не сразу осознала, что произошло. Она не поняла, как каблук предательски проехался по краю железной решётки у тротуара и застрял в ней, хотя были предприняты все меры, чтобы избежать подобного. Но асфальт под ногами исчез, и Доён, потеряв точку опоры, рухнула вниз, врезавшись в кого-то.       Тот, в кого она влетела, отозвался, коротко выругавшись и резко втянув воздух сквозь зубы. Голос был приглушённым. Доён ощутила, как тело под ней дёрнулось. Она оказалась сверху. Её ладони упирались в грудь мужчины, и под пальцами Доён почувствовала, как напряглись его мышцы. Влажный осенний воздух коснулся шеи, волосы упали на лицо, а под тонкую ткань рубашки, которая неприятно прилипла к коже, проникал холод острыми языками. И всё это — за одну, длинную, нескончаемую секунду.       Стыд лавиной обрушился на Доён, не дав даже шанса отдышаться.       Доён не поднимала головы. Не потому, что боялась увидеть, в кого врезалась, а потому что стыдилась собственной беспомощности и абсурдности всей этой сцены. Дыхание сбилось, а сердце колотилось так яростно, что, казалось, сейчас вырвется наружу.       Щёки обдало жаром. И внезапно Доён почувствовала, как тёплая ладонь мужчины обхватила её локоть, крепко, но не грубо. От этого прикосновения внутри Доён что-то скрутилось в тугой узел. Она была слишком близко к незнакомцу, слишком уязвима.       И как назло, спустя эту бесконечно долгую секунду, в мир вернулись звуки: шаги, голоса, свист ветра. Вокруг были люди, и они видели всё. Какой позор.       Доён сжалась и зажмурилась от досады. Ситуация казалась нелепой и выбивающей из и без того шаткого равновесия после всего, через что она прошла за последние недели. Доён ненавидела быть слабой, ненавидела быть центром ненужного внимания, ненавидела выставлять свою хрупкость напоказ.       Она закрыла глаза, медленно втянув воздух через нос, стараясь успокоить внутреннюю дрожь, но всё же не поднялась сразу: только медленно, чуть-чуть отодвинулась, позволив себе взглянуть вниз, туда, где её тонкие пальцы всё ещё цеплялись за ткань чужого джемпера. Мужчина не говорил ничего. И это молчание было каким-то невыносимым.       Заставив себя поднять взгляд, Доён встретилась с его глазами, глубокими, карими, тёплыми, но настороженными. Чёлка мужчины была чуть растрёпана, и одна прядь её касалась его уголка губ. Мужчина выглядел не раздражённым из-за произошедшего, а скорее… удивлённым. Время снова замедлилось, когда Доён, скользнув взглядом по ровному носу, посмотрела на приоткрытые губы незнакомца, словно он хотел что-то сказать, но передумал. И это несказанное застыло в воздухе между ними.       — Девушка, может, встанете уже с меня? — заговорил, наконец, он, и его голос прозвучал с мягкой усмешкой.       Доён вздрогнула, будто её дух вернулся в тело. Щёки вспыхнули с новой силой, а в груди зашевелилось раздражение на себя, на каблук, на эту чёртову вентиляционную решётку, на весь этот день, который разваливался, как плохо склеенная декорация. Доён вскочила, хотя это неуклюжее движение вряд ли можно было так описать: каблук подогнулся, сумочка соскользнула с плеча и упала на асфальт, и Доён, пошатнувшись, пришлось потянуться за ней. Только остатки гордости не позволяли сейчас ей расплакаться от бессилия на глазах у посторонних и незнакомых людей.       И особенно болезненно было чувствовать этот внимательный, проникающий под кожу взгляд. От него хотелось провалиться под землю или стать невидимой. Доён опустила взгляд, не в силах больше смотреть на мужчину, и расправила плечи, провела дрожащими пальцами по волосам, убрав их с лица. Она сделала пару неглубоких вдохов, стараясь привести пульс в порядок.       Подняв голову, Доён, наконец, снова посмотрела на незнакомца, который всё ещё сидел на тротуаре. Он был высоким — теперь она видела это. Тёмные волосы, прямой взгляд, чуть нахмуренные брови и… лёгкая полуулыбка, будто он всё ещё пытался осмыслить, кто и зачем свалился на него посреди дня.       — Извините… я не хотела, — выдохнула Доён, чувствуя, как голос предательски дрогнул, видимо, не выдержав не только неловкость момента, но и сдавшись из-за напряжения последних дней.       Она протянула руку, и мужчина не сразу принял её помощь. Его взгляд скользнул по её ладони, а затем — ниже. Молниеносный, быстрый взгляд, и всё же Доён почувствовала его так остро, будто по коже прошёлся ток.       Мужчина, конечно, всё увидел: и сломанный, подогнувшийся каблук, из-за которого Доён приходилось стоять, приподнявшись на носочке, и тонкую стрелку, которая поползла по колготкам от колена, предательски распускаясь вниз. Он не засмеялся и лишь устало хмыкнул, покачав головой, а потом всё же взял её за руку и быстро поднялся на ноги, но не отпустил ладонь Доён сразу: она отдёрнула руку первой.       Пальцы дрожали, сердце колотилось, как птица в клетке.       Доён тут же сунула руку в сумку, лихорадочно шаря между блокнотом, флаконом духов и какими-то бумажками. Где-то у неё была визитница, в которой аккуратно лежали визитки с её именем, номером и скромной должностью.       Нащупав искомое, Доён быстро протянула одну карточку мужчине, придержав её второй рукой и тут же добавив:       — Мне нужно бежать.       Слова прозвучали глухо и быстро, будто спеша за её сердцем, которое всё ещё не вернулось в привычный ритм. Доён сделала полшага назад и, словно вспомнив, что не уточнила самого важного, добавила, уже чуть тише:       — Позвоните, чтобы уладить нашу проблему.       Не дав себе больше времени подумать, Доён развернулась и пошла прочь, чуть прихрамывая и стараясь, чтобы шаг был уверенным, несмотря на боль в щиколотке и дрожь в мышцах. Она знала, что выглядит глупо, но позволить себе задержаться ещё ненадолго, означало бы показать не только слабость, но и растерянность. А этого она не могла допустить.

***

      — Джеюн? Джеюн, ты как?! — голос Ханыля ворвался в вакуум Джеюна внезапно.       Он не сразу отреагировал и стоял, слегка наклонившись вперёд. В воздухе ещё витал запах духов девушки: свежие, с цитрусовой ноткой.       — Всё нормально, — отозвался он глухо, не оборачиваясь к Ханылю.       Джеюн посмотрел на визитку, которую держал в руке: Ким Доён, менеджер ресторана. Чёткая печать, лаконичный логотип. И номер. Пальцы Джеюна слегка дрогнули от странного послевкусия встречи.       После аварии, которая и привела его в больницу, осталась ссадина на локте, пара ушибов да болезненное ощущение в грудной клетке от резкого рывка ремня безопасности. Но всё это уже не имело значения, учитывая, что он был жив и почти невредим, а разбитую машину можно было починить.       Но вот мысль о Ким Доён не отпускала. Джеюн вспомнил, как она рухнула на него неуклюже и неожиданно. Доён была хрупкой и лёгкой, как ему показалось, но при этом то, как она вела себя, давало понять, что внутри у неё есть стержень.       — Нам нужно в полицию, — выпалил Ханыль, не давая ни секунды на реакцию, и развернул Джеюна к себе лицом. — Машину надо забрать. Они уже звонили.       Джеюн моргнул и посмотрел на Ханыля, сжимая в ладони всё ещё не убранную визитку Доён. Он попытался отступить на шаг, но брат тут же удержал его за плечо, словно боясь, что он развалится прямо здесь, на тротуаре.       — Полегче, сломаешь, — пробормотал Джеюн с усмешкой, но Ханыль, похоже, не услышал её и сильнее вцепился в плечо.       — Вот! — воскликнул он с каким-то ужасом, глядя на Джеюна. — А говорил, что всё нормально! Пойдём обратно в больницу, я всё улажу, потом сам позвоню домой, объясню…       — Только не говори, что ты уже рассказал маме с отцом, — перебил Джеюн.       Ханыль медленно кивнул.       Конечно. Ну конечно. Джеюн зажмурился и потёр переносицу.       Почему Ханыль всегда всё преувеличивал?       Джеюн стиснул зубы. Иногда у него возникало желание ударить чрезмерно опекающего старшего брата, чтобы он не паниковал преждевременно.       Опустив взгляд, Джеюн выдохнул. Асфальт под ногами казался размытым, как после дождя, в воздухе всё ещё висел запах гари от шин и железа, — видимо, запах въелся в одежду.       — Зачем ты это сделал? — Джеюн спросил всё равно, хоть и знал ответ заранее.       — Да об этом уже в новостях говорят! — вспыхнул Ханыль, голос его дрогнул, будто до сих пор не мог поверить, что брат стоит перед ним целый. — А когда мне из больницы позвонили, я думал, у меня инфаркт будет. После обследования, конечно, отзвонился маме, успокоил, но… это ж ты. Если бы с Чеён что-то случилось, ты бы тоже волновался.       Слова задели своей правдивостью. Джеюн действительно бы всё бросил. Без вопросов. Даже если бы дело касалось не только Чеён, но и любого члена семьи. Потому что их воспитывали в неоспоримой форме любви, которая никогда не требовала подтверждений, но всегда подразумевала: если один падает, другие подхватят.       Именно поэтому он не возразил. Только перевёл взгляд на здание больницы и повёл плечом.       — Ладно, замолчи уже, — выдохнул Джеюн, убирая визитку в карман. Бумага, будто ещё хранила тепло пальцев Доён. Запах её духов всё ещё висел в воздухе, тонкой, практически неуловимой вуалью.       Он не смотрел на брата. Воображение рисовало картину, которая ждала их дома. Отец, наверняка, будет молчать и смотреть из-под бровей, как умеет только он. А мама… Она сначала ничего не скажет. Потом заплачет тихо, сомкнёт губы в тонкую линию, отвернётся, и спустя время, положит руку на плечо Джеюну, потом на шею, пощупает лоб. И эти прикосновения были самыми страшными, потому что показывали страх матери потерять своего ребёнка. И уговоры, что ничего страшного с ним не случилось, не помогут Джеюну. А виноват во всём, как обычно, чрезмерно впечатлительный Ханыль. Джеюн на секунду задумался, глянув на брата: в общем-то, хорошо, что из больницы позвонили именно Ханылю. Отца или мать точно бы удар хватил от таких новостей.       — Поехали, — сказал он, уже не глядя на Ханыля. — Заберём машину. Потом — домой.       И когда такси подъехало, Джеюн шёл к нему, думая о том, что нужно будет обязательно позвонить по номеру на визитке. Потому что взгляд Доён, сбившей его с ног, но гордо протянувшей руку помощи, не выходил из головы. Потому что в неловкости её движений, в дрожи пальцев, в упрямом вздохе, когда она выпрямилась, было что-то такое, что зацепило.

***

      Доён чуть ли не бежала по больничному коридору, прихрамывая на одну ногу. Туфля с надломленным каблуком предательски стучала по кафелю, и с каждым шагом тупая боль отдавалась в лодыжке, но Доён не замедлялась. Она сжала зубы, поморщилась, но не остановилась: если бы пришлось, она доползла бы на коленях.       Воздух был наполнен запахом стерильности и, казалось, усталости, осевшей на стенах чужими слезами. Узкие окна пропускали только бледный дневной свет, и он растекался по полу, по бледно-синим дверям, по стеклянным табличкам с фамилиями врачей. Вокруг было слишком тихо, и звук шагов Доён в этом коридоре бил в виски пульсацией.       Палата оказалась ближе, чем Доён ожидала. Она замерла перед дверью, коротко вдохнула, как перед нырком, и толкнула её. В нос тут же ударил привычный больничный запах, но он был смешан с каким-то ароматом… Домашним? Как будто под всей этой медицинской обёрткой скрывался тёплый запах маминого крема для рук и её шампуня — того самого, который напоминал детство, безопасность и руки, в объятиях которых можно было заплакать без зазрения совести.       Мама лежала на койке, в бледно-голубом халате, аккуратно застёгнутом на все пуговицы. Джинён сидел рядом, ссутулившись, и держал её за руку, в которую была вставлена капельница. На лице у него не было привычной раздражённой гримасы или кривой усмешки. Услышав шаги, он поднял голову, кивнул Доён и, не сказав ни слова, вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь и оставив их вдвоём.       Доён сделала несколько шагов вперёд. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась края койки. Сердце снова стало колотиться так сильно, что, казалось, его услышит даже мама. Доён села на стул, с которого только что поднялся Джинён, и осторожно положила ладонь на край койки. Мама повернулась к ней лицом, морщинки в уголках глаз чуть разгладились.       — Мама, что случилось? — голос Доён был тихим, но не дрожал.       — Да ничего серьёзного, — отозвалась она и попыталась приподняться, кряхтя.       Доён тут же вскочила, поддержала её под локти, поправила подушки, подоткнула одеяло. И именно в этот момент покрывало съехало, и взгляд зацепился за правую ногу, которая была в гипсе.       Доён застыла.       — Ничего серьёзного?! — переспросила она, глядя в глаза матери, и осела обратно, сжав руки в кулаки. — Мама! Ты неисправима! Ну как так можно?       В груди горело: смесь страха, обиды и облегчения. Но мама, лежащая рядом с упрямой складкой между бровями, с идеально зачёсанными в пучок волосами и гипсом на правой ноге, выглядела скорее раздражённой неудобством своего состояния, чем больной.       — Я же сказала, не так уж всё страшно, — спокойно проговорила она, зацепившись взглядом за бутылку с водой на тумбочке и потянувшись к ней.       Доён вздохнула, встала, налила воды и подала матери, чуть придерживая стакан, пока та пила.       — Не страшно? — Доён села обратно, уже не скрывая иронии. — Как это случилось?       — Упала со стремянки.       — Вот именно! У тебя перелом. Это не страшно?       — Ну, не улице же не упала, — мама пожала плечами и поправила край одеяла. — И дома никого не было. Мне было скучно.       Доён резко опустила взгляд. Глаза защипало.       — Скучно ей стало… Заказала бы клининг и следила бы за тем, как они убираются. Я прошу, чтобы ты себя берегла. Понимаешь? Ты у нас одна.       На секунду воцарилась тишина.       — Я ведь не думала, что упаду, — наконец произнесла мама. — Просто оступилась.       — А если бы был перелом позвоночника? — тихо спросила Доён, посмотрев на неё исподлобья. — Ты вообще когда-нибудь задумываешься, что тебе уже не двадцать пять?       — А мне и в двадцать пять бы от тебя досталось, — фыркнула мать, но взгляд её стал мягче, в нём появилась та самая нежность, которую Доён помнила с детства. — Доченька, не злись, — добавила она. — Всё обойдётся. Я аккуратно буду. Обещаю.       Доён прикрыла глаза, считая вдохи. Один. Второй. Третий. Потом выпрямилась, потянулась вперёд, поправила подушку за спиной матери и вздохнула глубоко.       — Вот именно, будешь, а я прослежу.       Мама усмехнулась.       — Ох уж ты, командир.       — И не надейся, что отпущу без контроля.       Когда Доён вышла из палаты матери, свет в коридоре сменился: холодные люминесцентные лампы, от которых раньше резало глаза, теперь тускло мерцали в вечернем режиме, отбрасывая на стены мягкое, тёпло-жёлтое свечение. Но оно не согревало. Коридор вытянулся перед Доён туннелем, и каждый её шаг по кафельному полу давался с трудом, будто ноги налились свинцом, а воздух стал вязким.       Голова гудела. В висках стучала глухая пульсация. Мысли, разрозненные и тревожные, крутились, как листья в водовороте: лекарства, перевязки, кто будет готовить, как отпроситься с работы, хватит ли денег, сможет ли мама ходить, как устроить перевозку, если понадобится сиделка, что делать с Джинёном, он же ещё школьник?       Доён не заметила, как дошла до стойки регистрации. Женщина в голубой форме подняла глаза от монитора, и Доён протянула медсестре пластиковую папку, но не удержала её: угол соскользнул, карточка выскользнула и упала звонко плашмя на пол.       Тихо извинившись, Доён быстро подняла папку и положила на стойку.       — Вы Ким Доён? — голос медсестры раздался неожиданно, и Доён, словно проснувшись, моргнула и сфокусировалась на её лице. Женщина была в возрасте, на её лице отпечаталась усталость, видимо, тяжёлая смена, но взгляд был спокойным и добрым.       — Да… Простите, мне сказали, что врач скоро освободится, — голос предательски захрипел, и только в этот момент Доён поняла: во рту пересохло.       — Кабинет двадцать два. Направо по коридору, — сказала женщина, слегка кивнув.       Доён коротко поклонилась в ответ и пошла в указанную сторону. Из-за сломанного каблука приходилось идти на мыске, и это сейчас было единственным напоминанием о позорном падении несколько часов назад. Хотя сейчас это всё казалось уже таким неважным.       Дверь в кабинет оказалась приоткрытой. Почему-то вспомнились школьные дни, когда Доён вызывали в учительскую. Доён остановилась, взялась за ручку, постучала.       — Входите, — раздался глубокий, немного уставший мужской голос.       Украдкой заглянув в кабинет, Доён неуверенно шагнула внутрь. Врач оказался мужчиной лет пятидесяти, с добрым лицом и взглядом человека, который видел слишком много боли.       — Присаживайтесь, — он указал на стул напротив.       — Скажите, пожалуйста… насколько всё серьёзно? Мне важно понимать, чего ждать, что делать, — Доён опустилась на край стула и сцепила пальцы в замок.       — У вашей мамы — неосложнённый перелом малоберцовой кости, — спокойно ответил врач. — Без смещения, суставы не повреждены. Это хороший прогноз. Наложили гипс на шесть недель, после чего потребуется реабилитация. Гематома обширная, но кровоизлияние в мягкие ткани пройдёт самостоятельно. Главное — покой, приподнятое положение ноги и холод первые сутки.       — Она не умеет сидеть на месте, — почти сразу выдохнула Доён. — Я знаю её, встанет, как только почувствует себя лучше.       Врач кивнул, как будто уже слышал подобное сотни раз.       — Ваша мама из тех, кто не признаёт слабость, да? Такие пациенты — самые сложные. И самые упрямые.       Доён слабо улыбнулась, кивнув. Врач посмотрел в монитор, потом на Доён. — Возраст уже даёт о себе знать. Костная ткань теряет плотность, координация хуже. У таких пациентов риск падения — высокий. И последствия могли быть куда тяжелее. Но в её случае — всё пройдёт без осложнений.       — А боль?.. И желудок. У неё хронический гастрит. Ей нельзя обычные обезболивающие.       Доктор открыл блокнот и достал лист с назначениями.       — Я это учёл. Назначил препараты, которые меньше раздражают слизистую. Если будет дискомфорт — заменим. Есть также наружные средства, обезболивающий гель. Главное — соблюдать схему. Первые дни: полный покой, затем возможна осторожная ходьба с опорой, если боль не будет усиливаться. Синяк необходимо обрабатывать и контролировать температуру. Витамины тоже важны. Организм сейчас работает на пределе.       Доён молчала, стараясь всё запомнить. Каждое слово врач укладывал в её голову, как кирпич в фундамент.       — Спасибо, доктор. Правда, спасибо, — сказала она, наконец, и с трудом поднялась со стула.       — Это моя работа, — спокойно ответил врач. — А вам — терпения. И не забывайте о себе. Иногда такие травмы оказываются стрессом и для близких не меньше, чем для пациента.       Доён только поклонилась, встав и не зная, что ответить.       Дверь кабинета закрылась за её спиной, и коридор снова показался особенно длинным и выцветшим, как в старых фильмах. Доён шла медленно, едва передвигая ногами. Сил совсем не было. И только сейчас, спустя несколько часов после звонка Джинёна, в сердце, наконец, зарождалось слабое, едва ощутимое чувство облегчения.       Когда Доён вернулась в палату, мама уже спала. Доён подошла ближе, укрыла её по плечи, поправила одеяло и склонилась чуть ниже, прислушиваясь к дыханию.       — Присмотри за ней, — тихо сказала она, повернув голову к брату, — я заскочу домой. Возьму смену одежды и кое-что для работы. Вернусь быстро.       Джинён не поднял на неё взгляд. Он сидел на соседней койке, уткнувшись в телефон, словно не замечал Доён. Он лениво пролистывал что-то на экране, и каждый щелчок ногтя по нему отдавался у Доён где-то под рёбрами. Казалось, что между ними была не только больничная палата, но и сотни километров молчания, недосказанностей, раздражения, которое вдруг выросло стеной.       Доён тяжело вздохнула, сдавшись, и, не сказав ни слова, развернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Доён медленно дошла до холла, нашла свободное кресло у стены и опустилась в него, ссутулившись под тяжестью невидимого груза, от которого весь день пыталась отмахнуться.       Сняв туфлю, она с тоской уставилась на пятку, стёртую до такой степени, что на бледно-розовой коже уже поднимался волдырь. Боль была тупой и тянущей. Она раздражала и только усиливала общее ощущение усталости и бессилия. И всё это было фоном к мысли: «Надо вызывать такси. Пока совсем не стемнело».       — Держите.       Голос, прозвучавший откуда-то сверху, был спокойным, но с каким-то неуместным в этой больничной обстановке оттенком лёгкости. Доён подняла голову и увидела, как рядом в кресло опустился парень в светлой ветровке. Пряди чёрных волос свободно легли на скулы, серёжка в ухе блеснула в свете люминесцентных ламп. Парень выглядел лет на девятнадцать-двадцать, примерно как Джинён, но в его внешности было что-то хищное и красивое. Губы были изогнуты в усталой и, казалось, насмешливой полуулыбке. Он словно знал слишком много для своих лет: взгляд светло-карих глаз выдавал это. Они были холодными, и было в них что-то океаническое, пугающее своим спокойствием. Необъятность. Бездна. Он смотрел прямо и открыто, от чего у Доён перехватило дыхание. Она отвела взгляд и посмотрела вниз: парень поставил у её ног простые, ничем не примечательные тапочки — тёмно-синие, которые обычно выдавали пациентам.       — Извините?.. — голос Доён прозвучал тише, чем она хотела. Она не успела скрыть удивление и посмотрела на незнакомца, приподняв брови.       — Ваш каблук, — сказал парень и кивнул на её туфли. — Я наблюдал за вами… ну, точнее, видел, как вы прихрамывали. Подумал, вам будет так удобнее.       Фраза задела. Он наблюдал за ней, а она даже не заметила.       Всё внутри Доён сжалось: кто-то видел её в момент уязвимости, а она так старалась держаться.       Она уже потянулась, чтобы встать и уйти, как парень опередил её и поднялся на ноги первым, будто осознал, что вторгся в личное пространство.       — Не подумайте чего-то плохого, — его голос прозвучал тихо, даже чуть виновато. — Я просто… отвлекался от мыслей. Сидел тут, смотрел в одну точку, пока не заметил, что вы туда-сюда ходите. Вот и приметил. — Он неловко оглянулся через плечо и кивнул в сторону ярко освещённого коридора, уходящего к операционному блоку. — У моего брата сейчас операция. Я не следил за вами специально, правда.       Доён чуть нахмурилась, вслушиваясь в интонацию и слова. Она заметила, как парень поёжился, опустив плечи. Он выглядел немного потерянным и, возможно, одиноким.       — Если у твоего брата операция, — медленно произнесла она, не сдержав лёгкой укоризны в голосе, — почему ты не там, с ним?       Глядя на него теперь пристальнее, Доён внимательно следила за каждым его движением.       — Он… не будет рад, если узнает, что я приходил, — выдохнул парень после короткой паузы и отвёл взгляд в сторону.       Доён почувствовала, как внутри её что-то отозвалось на его слова, какое-то знакомое ощущение кольнуло в области сердца. Джинён раньше не отлипал от неё, а теперь вёл себя холодно и отстранённо, будто старался как можно меньше контактировать со старшей сестрой. Он затаил обиду, но за что, Доён так и не получилось узнать у него.       Поэтому она просто кивнула, чуть потянулась вперёд и переобулась в предложенные тапочки. Тело сразу отреагировало облегчением: боль в пятке отступила, будто кто-то развязал тугую верёвку.       — Спасибо за помощь, — наконец сказала Доён, позволив себе слабую улыбку. — Надеюсь, с твоим братом всё будет хорошо.       Парень, казалось, немного оживился. Чуть расправил плечи, но всё равно выглядел виноватым.       — Рики. Меня зовут Рики, — бросил он напоследок, сделав шаг в сторону.       — Доён, — отозвалась она в ответ, хотя он, кажется, не ждал этого. Он просто кивнул и направился по коридору к операционному блоку.       Доён же оставалась на месте ещё с минуту, вслушиваясь в гул своего сердцебиения, затем достала телефон, вызвала такси и поднялась, придерживая сумку за ремешок.       Когда она вышла на улицу, вечер уже обнял город мягкой дымкой, влажный воздух лип к коже, а скорая помощь на парковке замерла в ожидании нового вызова. Свет фонарей отбрасывал длинные тени, а по асфальту, казалось, растекалась усталость этого дня.       Сев в подъехавшую машину, Доён захлопнула за собой дверцу и откинулась на спинку, закрыв глаза.       Наконец, тишина, не тревожная, не гнетущая, а такая, в которой можно было впервые за день просто выдохнуть.