Часть 5

Придворное платье, которое для него подготовил Блас, вызвало у Дика ужас, который юноша даже не пытался скрыть. Окинув наряд мрачным взглядом, он перевел взгляд с одежд на слугу: — С этим мне потребуется помощь, — ужаса в его голосе было даже больше, чем он испытывал на самом деле. Блас, который за эти дни уже стал кем-то вроде личного слуги Дика, не сдержал улыбки. — Конечно, господин Окделл, — его голос, в отличие от Диконова, был спокоен, но в нем всё же проскользнула усмешка. — Вместе мы его одолеем. — Можете звать меня Ричард, когда мы наедине, — предложил Дик, — Это же не будет слишком… фамильярно? — Не будет, — милостиво согласился Блас. Если бы не помощь слуги, Дик, пожалуй, возился бы с туалетом до самого вечера, тем более, что рука, которая уже почти не беспокоила Дика, от количества этих петель и шнурков наверняка снова пришла бы в негодность. Ворон уже ждал его во дворе и, стоило Дику появиться, взлетел в седло с грацией, которая вызвала у его оруженосца приступ жгучей зависти. Как будто этого было мало, Баловник шарахнулся от мориска. И кто бы его осудил? Моро выглядел зверем. Дик растерянно затоптался на месте, стараясь удержать коня и собственное раздражение, пока Ворон смотрел на него с плохо скрываемой иронией. Спас подошедший Пако, который мог справиться даже с Моро, не говоря уже о Баловнике. — По этикету, Лучшие Люди являются во дворец в сопровождении семейства и оруженосцев с пажами. От первого Леворукий меня уберег, но вам придется потерпеть. После церемонии можете отправляться куда глаза глядят. В Олларии много мест куда более приятных, чем дворец. — Слушаюсь, монсеньор, — отозвался Дик. — Во время церемонии держитесь за мной, — продолжил лекцию Ворон, — Когда подадут вино, бокалы поднимают за августейших особ, потом, наверняка, за Талиг или что-нибудь еще в этом роде. Когда с этим будет покончено, можете сбегать или начать отвечать на вопросы. Они у почтеннейшей публики, несомненно, возникнут. Хотя говорил он с откровенным пренебрежением — и к церемонии, и ко дворцу в целом — Дик всё равно был благодарен эру за то, что тот озаботился хоть какой-то инструкцией. Во дворце Дикон не бывал ни разу, так что боялся грядущего едва ли не больше, чем дня святого Фабиана. Изучая убранство дворца, он старался не отставать от Алвы, но удержаться от того, чтобы вертеть головой во все стороны, было решительно невозможно. Поэтому, преградившего им путь грузного маркиза, как его назвал Ворон, Дик заметил не сразу. К счастью, скрытый за спиной Алвы, он сам оставался невидим. — Идемте, Ричард, — позвал эр, и Дик с облегчением двинулся дальше. Маркиз ему не нравился. — Ах да, — не унимался тот, — вы наконец обзавелись оруженосцем. Все были просто поражены. — Я тоже был поражен, — заверил Алва, — Единодушием Лучших Людей и уважением, кое оные испытывают к его высокопреосвященству. Интонация была до крайности выразительной. Из разговоров эра Августа Дик понял, что Дорак и Алва заодно, однако же, по собственному признанию, оруженосца Ворон взял в пику кардиналу. Чтобы продемонстрировать остальным, что Рокэ Алве кардинал не указ? Это похоже на правду. — И всё же… — маркиз изнывал от любопытства, — Зачем вам понадобился оруженосец? Или всё дело в его фамилии? — Хотите упасть с лестницы? — любезно осведомился маршал. — Создатель! Разумеется, нет! Но, Рокэ, мне казалось, вы не считаете меня своим врагом. — Не считаю, — согласился Ворон, — потому и спросил. В противном случае вы бы уже летели. Идемте, Ричард. Дик едва подавил восторг. Он бы многое отдал — если не руку, то уж пару пальцев точно — за то, чтобы осаждать людей с таким холодным изяществом. «Хотите упасть с лестницы?» Надо бы запомнить. И любезности в голос побольше, вкупе с уверенностью в собственных силах. Что еще было любопытно — эр осадил маркиза после вопроса про его, Дика, фамилию. Вопрос был бестактным, но скорее для Окделла, не для Алвы. Алва был оскорблен предположением, что взял на службу сына убитого им же Эгмонта в качестве издевки? Интересно. Интересно, сделал бы он это, например, для Валентина, если бы это Придда кардинал велел никому не брать? Жаль, этого не проверить. У входа в покои королевы Дик было решил остаться в приемной, но быстро эту мысль отмел — его задача выполнять приказы в точности, это мы уже проходили. Алва говорил следовать за собой, вот он и будет следовать. Но про дворцовый этикет надо, что ли, почитать… Если они будут бывать здесь часто, это, пожалуй, жизненно необходимо. Интуиция Дика не подвела, остаться следовало, Алва о нем попросту забыл. Не страшно, убеждал себя Дикон, эр сам сказал, что забыл о нем, а королева была столь любезна, что сказала, будто оруженосцу рада. Королева выглядела чрезвыйчайно грустной и вздыхала, будто сегодня был нее ее день, а ей предстояло отправиться, например, в изгнание. Дик старался разглядывать ее поменьше, чтобы не показаться бестактным, но взгляд то и дело возвращался к ней. Талигойская роза? Роза ей не подходила. Скорее, может быть, гиацинт… или фиалка. — Воин, я вижу, вновь опередил пастыря, — раздавшийся голос был приятным, но переведя взгляд на его обладателя, Дикон сжал кулаки. Кардинала он до этого не видел, но это, несомненно, был кардинал Сильвестр, тот, кто запретил брать Дикона в оруженосцы, тот, кто, был уверен Дик, нашептывал Арамоне изгнать Дика из Лаик. Появившийся тут же кансилльер вступил в диалог с остальными, и Дику показалось, что комнату затмевает ненавистью, словно снегом. Он пытался запомнить, о чем все трое говорят, но, в отличие от участников беседы, сути разговора не улавливал. Учтивые выражения, которыми они обменивались, явно скрывали за собой нечто большее, но скрывали хорошо — Дику было не понять. Когда занавес шевельнулся, а из-за него вышел человек в белом и черном, Катарина вскочила и присела в низком реверансе. Маршал и кансилльер преклонили колени, и Ричард немедленно последовал их примеру, успев всё же заметить, как едва склонил голову Дорак, ничуть не утратив при этом собственного величия. Король был бледным, рыхлым, а лицо его было похоже на грушу — ничего королевского в этой физиономии не наблюдалось. Одним своим видом он оскорблял понятие королевской власти. Он мог бы сойти за отца или деда Катарины, которая выглядела младше своих двадцати пяти. Фердинанд обвел всех присутствующих взглядом. — Как-то непривычно видеть вас в сопровождении оруженосца, Рокэ. — Тем не менее, ваше величество, ближайшие три года при мне будет находиться сей достойный молодой человек. Сколько бы в голосе маршала ни было насмешки, всё равно было приятно услышать эти слова в свой адрес. Тем более, в присутствии королевы, кардинала и кансилльера. Когда они, вслед за августейшей четой, покинули будуар, к процессии присоединились придворные. Ворон шел, отставая от короля и королевы только на шаг, Дик — прямо за ним, спиной чувствуя на себе любопытные взгляды. Походку маршала копировать не имело смысла, было непонятно, как Алва добивается того, что всем вокруг становится ясно, что он презирает всех, кто пытается презирать его самого. Дик расправил плечи и попытался придать лицу безразличное выражение. Тверд и незыблем, повторял Дик про себя, тверд и незыблем. Кто бы что ни думал о том, что он следует за Алвой — это проблемы тех, кто думает, а не его. *** На следующий день Дик столкнулся с неприятной правдой — фехтовал он хуже, чем просто посредственно. Когда Алва без особого труда выбил шпагу у него из рук во второй раз — едва ли через пару минут после начала занятия — сохранять твердость и незыблемость стало задачей почти невозможной. Но невозможное, как напомнил себе Дик, совершают те, кто хотят чего-то добиться. Он поднял шпагу, но в стойку не встал, вместо этого, почти сквозь зубы, обратился к Алве: — Монсеньор, вы не могли бы показать, как правильно отбивать этот удар? Боюсь, если вы повторите его еще десяток раз, я всё равно не пойму. Всё происходит слишком быстро. Вопреки его ожиданиям, Ворон не стал насмехаться, только вздернул бровь. Не ожидал, что его оруженосец настолько плох в фехтовании? Ну, душу Леворукому продал только один из них. — Мог бы, — согласился Алва и подошел к Дику, — Для начала поправьте стойку. Вот так, — он пнул оруженосца по носу сапога, вынуждая переставить ногу, — Сойдет. Кто учил вас драться? Я не имею в виду Арамону, это не фехтовальщик, а обезьяна. — Капитан Рут. — Старый добрый слуга… — Он не слуга, он друг, — ощетинился Дик, — Капитан Рут учил моего отца. — Ваш отец был честным человеком, до такой степени честным, что даже не сразу согласился подослать ко мне убийц, но дрался, увы, посредственно. Теперь повторим медленно. Я бью снизу, постарайтесь увести шпагу влево и прокрутите кисть. Да, как-то так. Пробуйте. На слова об отце Дик ответить не успел, хотя сообщение про убийц одновременно с тем, что было оскорбительным, показалось ему отчего-то смутно знакомым. Алва не дал ему вставить и слова, и вскоре уже стоял перед ним и нападал, действительно, медленнее. Шпагу в руках Дику удержать удалось, потом еще раз и еще, даже когда Ворон заметно ускорился. — Вы всегда так серьезны? — усмехнулся Алва, и Дик понял, что его губы плотно сжаты, а сам он, действительно, весь целиком сосредоточен на шпаге, — Что умеют Люди Чести, так это быть невероятно серьезными в любых ситуациях. Учитесь расслабляться. В фехтовании это так же важно, как баланс. — Баланс я вроде бы держу… — неуверенно отозвался Дик. — Вам кажется, — Алва покачал головой, — Вы вцепились в землю намертво, как подобает Повелителю Скал, но опытный фехтовальщик опрокинет вас в два счета. Продемонстрировать или поверите на слово? — На слово не поверю. — Это похвально. На слово никому не стоит верить, запомните это, юноша. Ну, к бою! В два счета, не больше, Дик оказался на земле. Лопатку неприятно саднило, а от досады защипало в носу. Когда Ричард открыл глаза, Алва возвышался над ним, но хотя бы не смеялся, просто протягивал руку, чтобы помочь встать. — В поединке смотрите не на клинок, а на корпус и плечи, — когда Дик встал, Ворон продолжил как ни в чем ни бывало, — С опытом начнете предугадывать, что делает противник. А пока начнем с шагов и косых ударов. С прямыми у вас, хвала Леворукому, всё и так в порядке, как и подобает Окделлу. Многие приёмы Дик знал в теории, но Алва указывал на детали, о которых никто раньше не говорил — как дышать, как разворачивать колено, когда смещать центр тяжести. Даже в самых простых уколах, которым его учили в Надоре, оказалось больше тонкостей, чем в любой поэме Дидериха. К концу тренировки пот стекал ручьем, а голова гудела от обилия информации. Ворон, вопреки ожиданиям, издевался меньше, чем мог бы, а порой даже хвалил. Когда же Дику удалось не только удержать шпагу, но и — хоть и неуклюже — перейти в контратаку, маршал даже воскликнул: — Браво, Дикон! Ну же, нападайте! Уворачивался Алва так, будто ловкостью с ним поделился действительно сам Леворукий, и достать его у Дика не получилось ни разу. Он отбивал удары легко и почти лениво, как будто щёлкал комаров. Дик бился изо всех сил, пока в глазах не заплясали тени и вскоре, хотя уверенности в том, сколько именно времени прошло, у него не было, Ворон объявил бой оконченным. — Вы далеко не безнадежны, — похвалил он, — Отдыхайте. Завтра в семь, здесь же. Быть «далеко не безнадежным» в глазах первой шпаги Талига значило как минимум не быть посредственностью, и только эта мысль, кажется, и придала Дику сил, чтобы едва живым добраться до собственной постели. *** Отмывшись и провалявшись на кровати пару часов — устал так, что встать раньше этого срока решительно не мог — Дик неожиданно понял, что безделье утомляет не меньше, чем активные тренировки. С тех пор, как он опростоволосился с пакетом адмирала, Ворон других поручений не давал, обещанный учитель по стрельбе приходил через день, а всё остальное время герцог Окделл был предоставлен самому себе. Тем не менее, настроение у него было весьма приподнятое. Пробравшись на кухню, Дикон выпросил у Кончиты второй завтрак. Та, похоже, только обрадовалась и его аппетиту, и компании молодого дора Рикардо, как она теперь его называла. Кончита даже спрашивала что-то про Надор, но, в основном, про еду, и Дикону, по счастью, было что ответить — бессчетное множество дней он провел на кухне, беседуя с тамошней хозяйкой Гретхен. Надор жил бедно, но достоинства печенья с клюквой, которым его угощали на кухне, он расписывал так, будто ничего вкуснее не готовили и во дворце. Когда Кончита мягко выставила его за дверь, поскольку, по ее утверждению, Дик мешал готовить обед для слуг — он подозревал, что, на самом деле, он просто смущал остальных слуг своим присутствием на кухне — Дик отправился на конюшню. — Подать вашего коня? — Пако поднял голову от гривы мориска, которого в этот момент расчесывал. — Нет, — Дик заметил лёгкое удивление на лице конюха и поспешил пояснить, — Мне нужна помощь, это связано с лощадьми, так что я счел разумным обратиться к вам… Когда дело касалось малознакомых людей и ситуаций, он начинал говорить так, словно был рыцарем при дворе Ульриха Безумного. — Я вопиюще плох в обращении с лошадьми, — исправился Дик, — Вызывающе. Хотел взять пару уроков. Можно? — А, ну это конечно! — Пако улыбнулся широко и открыто, чем очень напомнил Арно. Надо бы ему написать… Спустя полчаса, скинув колет и оставшись в одной рубашке, Дик увлеченно помогал чистить копыта, потом разминал Баловнику голень, а Пако поправлял и рассказывал, как иногда лошади нервничают из-за зажатых мышц. — От безделья вы решили стать конюхом? — услышал он привычно насмешливый голос за спиной. От неожиданности Дик отпустил ногу коня, и копыто угодило ему ровно на сапог. По счастью, те были достаточно плотными, а Баловник не был тяжеловесом, так что до раздробленных пальцев дело не дошло. Разобравшись с конем, Ричард повернулся к эру. — Занятие не хуже прочих, — попытался он улыбнуться, — а мое безделье продиктовано непреодолимыми внешними обстоятельствами. Ворон усмехнулся. — Как непреодолимое внешнее обстоятельство, приказываю вам привести себя в порядок и отправляться во дворец. Перед этим зайдите ко мне, возьмете письмо для графа Савиньяка, которое вручите лично в руки. На последних словах Алва, конечно, сделал особенный акцент. Это Дик стерпел легко — сам, в общем-то, виноват, так что если Ворон будет припоминать ему адмиральский пакет до гробовой доски, так тому и быть. — Слушаю монсеньора, — отозвался Дик, радостный, что ему снова поручили хоть что-то. — Слушайте, слушайте, — без какого-либо восхищения его решительностью отозвался Алва, — Потом вернетесь, заберете еще пару писем и документов. Обязанности посыльного вас, вижу, не смущают? Ну и отлично. — Меня и обязанности конюха не смущают, — жизнерадостно отозвался Дик. — Для конюха вы недостаточно квалифицированы, — парировал Алва, — Пако, подготовь ему Сону. Не желаю, чтобы мой оруженосец еще раз являлся во дворец на этом недоразумении. — Будет сделано, соберано! Сону Дик уже знал, а потому обернулся к ней, одновременно обрадованный таким приобретением и недовольный тем, что его собственного коня назвали недоразумением. Может, Баловник и плохо ездит по городу, зато в горах он идет хорошо, как никто. Протестовать он, впрочем, не стал. Да и кто бы стал на его месте? *** Как найти во дворце графа Савиньяка, Дик не имел ни малейшего представления. И что хуже — не задал этот вопрос, покинув дом Алвы с письмом в кармане и воодушевлением в груди. Он вскочил на Сону и помчался, как будто поездка по поручению маршала была героическим приключением. Воодушевление, впрочем, закончилось у ворот дворца. Внутрь его, конечно, пропустили — черно-синий колет оруженосца маршала Талига оказался достаточным пропуском, чтобы гвардейцы даже не удосужились вчитаться в подпись на письме. Волнение, как выяснилось, было напрасным — первый же встреченный при парадных дверях слуга с достоинством, присущим дворцовым слугам, объяснил, как пройти к кабинету капитана королевской гвардии. Дик, стараясь не смотреть ни по сторонам, ни вверх, ни на лица, держался ближе к стене, будто это могло сделать его невидимым. Но, как и в прошлый раз, взгляды придворных всё равно прилипали к нему. Он снова попытался придать лицу бесстрастное выражение — он здесь, в конце концов, по делу. Лионель Савиньяк, к счастью, обнаружился в кабинете, и не пришлось искать его по всему дворцу. — Добрый день, граф, — Дик кивнул в знак приветствия, — Мне поручено передать вам письмо от Первого маршала. — Присаживайтесь, — коротко бросил Лионель, указывая на кресло у стены, явно предназначенное для посыльных и других «младших по положению». Он взял изящный нож для бумаги, быстро вскрыл конверт, пробежался по содержанию и добавил: — Подождете пару минут, герцог? Мне нужно написать ответ. Он, конечно, остался ждать. Чувствовал себя Дик при этом не особенно уютно, а пялиться по сторонам было бы и вовсе неприлично, поэтому Дик занялся изучением собственных сапог. — Вы, кажется, подружились с моим братом в Лаик? — спросил граф, не отрываясь от письма. — Да! — на лице Дика сразу появилась искренняя улыбка. Воспоминание об Арно было неожиданно тёплым, и, взглянув на него исподлобья, Лионель тоже сдержанно улыбнулся. — Не подскажете, как ему можно написать? — продолжил Дик. — Я никогда не отправлял писем… ну, в армию. Писем он, чего греха таить, не отправлял вообще, но с обычными хотя бы знал, как поступать. А вот как написать Арно, не имел ни малейшего представления. — Да, разумеется. Дописав ответ Алве, граф отложил один лист, взял другой и быстро написал несколько строк. — Напишите на конверте это, письмо доставят. Если их передислоцируют, пересылка займёт время, но оно всё равно найдёт адресата. Ответа, разумеется, придётся ждать долго. — Благодарю вас! — А это передайте герцогу Алва, — он протянул конверт, в который успел обернуть ответ. — Рад знакомству, герцог Окделл. — Взаимно, граф. Говорил Дик, пожалуй, что искренне — Лионель походил на Арно разве что внешне, а держался совершенно отлично от брата, но не проявлял ни снисходительности, ни особого интереса, ни настороженности — как будто ему было в равной мере безразлично, чью фамилию носит его собеседник. Дикон с удивлением обнаружил, что это нравится ему больше не только предвзятости и пренебрежения, какое выказывал, например, Колиньяр, но и заранее дружелюбного отношения к сыну Эгмонта Окделла, кое проявил к нему эр Август. Эр Август! Надо с ним встретиться, всё же он был другом, а Ричард видел его лишь в прошлый раз во дворце, где не было решительно никакой возможности поговорить с кансилльером.