Часть 8

Следуя за эром по пути из летнего военного лагеря в паре часов езды от Олларии, Дикон поравнял шаг с Моро. Ворон обернулся и вопросительно приподнял бровь. — Могу я задать вопрос, монсеньор? — Задавайте, — разрешил Алва. — Вы знаете о битве при Каделе? — После которой решением короля Карла был аннулирован Золотой договор? Нет, юноша, впервые слышу, — отозвался Ворон, и Дик, за прошедшие месяцы привыкший различать оттенки интонаций своего эра, отметил, что ирония на сей раз была почти ласковой, — Что конкретно вас интересует? — Я понял маневр с ложным отступлением гайифцев. Ну, вроде как, маршал Савиньяк, командовавший армией, поверил, что враг бежит, и ринулся добивать. Оставил позицию на холме и двинулся в низину. — Так. — Роты гайифцев скрывались за холмами и сомкнули кольцо, — продолжил Дик, — Но ведь у Савиньяка должны были быть разведчики. Я вот этого не понимаю, неужели тогда в армии их не было? Или как они смогли пропустить две свежие роты? — Разведчики, разумеется, были, не такие уж наши с вами предки недалекие люди, — усмехнулся Алва, — Но Савиньяк послал их за отступающими, а не вперед. Когда донесения поступили, на них уже некому было реагировать. Вы могли бы догадаться, если бы взглянули на масштаб карты, которой пользовались, отступление было необычайно длинным. — А что бы вы сделали в такой ситуации? — Приказал бы Савиньяку остаться на холме и думать, что он выиграл. Потому что если у командующего нет воображения, нужно хотя бы держать позиции. — Ну а если армией командовали бы вы? — не унимался Дик, хотя и понимал, что вопрос звучит так, будто задан учеником на экзамене, который хочет понравиться наставнику. — В похожей ситуации, когда армией командовал я, но то были не гайифцы, а Дриксен, — Алва заставил Моро пойти медленнее, чтобы не обогнать Сону, — вперед пошли ложные обозы, а с ними легкая кавалерия, чтобы создать видимость движения. Там, правда, холм был покрыт густым лесом, так что и данные разведки могли оказаться неточными. — И как тогда?.. — Мы подожгли лес. Лето было жарким, лес — хвойным, а масло отлично горит. А вот откуда взялось масло в таких количествах, хоть убейте, уже не помню. Дик ничего не ответил. Не хвалить же маршала за военную хитрость, он, пожалуй, и без того в курсе своих талантов. По счастью, отвлечься было на что — в небе Дик заприметил парящих воздушных змеев. Ну да, точно, в Мерции же проходит сегодня знаменитая ярмарка и карнавал! Следом раздалось уханье барабана и завывание труб. Дикон смотрел на небо, широко распахнув глаза и, кажется, даже рот — какие-то праздники на городской площади он уже застал в Олларии, но такого в жизни не видел. — Ни разу не были на карнавале? — усмехнулся Ворон, — Догоняйте, юноша. Не дожидаясь Дика, он пришпорил Моро и перешел в галоп. Дик рванул за эром, но Соне, при всех ее достоинствах, за Моро было не угнаться. Это, впрочем, не особенно расстраивало — впереди уже показалась украшенная главная улица, толпы ряженых, какие-то палатки, музыканты. Решив, что они не во дворце, а значит, таращиться по сторонам можно, не особенно скрываясь, Дик завертел головой, цепляясь взглядом то за одно, то за другое — какие-то маски, марионетки и куклы, леденцы, яблоки. Ворон никак его поведение не комментировал, рассекая расступающуюся толпу. С площади до Дика донеслось: Словно пес в припадке страсти, Ищет ересь под кроватью. Ну а коль в грехах увязнет — Назовет грех благодатью! — Юноша, вы меня чрезвычайно обяжете, если отыщете на площади этого музыканта и отсыпете ему полсотни таллов, — Ворон, дождавшись, когда Дик с ним поравняется, протянул оруженосцу кошелек, — Боюсь, если после этого выступления подойду я, бедолагу хватит удар. Он протянул Дику увесистый кошель. Тот, ошарашенный, всё же взял его — и, не успев что-либо сказать, обнаружил, что маршал забрал у него поводья и уже ведёт Сону, чтобы тот мог спешиться. — Помнится, у вас три сестры? Купите им очаровавшие вас безделушки. Им, смею надеяться, это доставит не меньше радости, чем вам. Денег должно хватить. Протестовать было уже поздно — зацепив поводья за седло, Ворон двинулся дальше, а гомон вокруг стоял такой, что даже если бы Дик что-то сказал, тот вряд ли бы его услышал. Музыкант, как и следовало ожидать, пришел в восторг и, надо думать, сразу же начал сочинять вирши про Первого маршала, на этот раз хвалебные — говорить, кто его благодетель, смысла не имело, по одеждам Ричарда всё было ясно даже уличному песеннику. С подарками для сестер дело обстояло сложнее — своих денег у Дика едва хватило бы на зеркальце для Айрис, а если он не купит ничего, состоится очередной неприятный диалог про подсчет суанов. Решив, что он ничего не просил, а потому потратить небольшое количество денег на сестер не будет постыдным, он купил зеркальце и гребень для Айрис, и по кукле для Эдит и Дейдри. Мирабелла наверняка сочтет ересью любой приподнесенный ей дар, если не выкинет даже кукол, но уже у поворота на главную улицу Дик заметил церковную лавку и купил четки с самым скромным узором. Получив назад свой кошелек, Ворон ничего не спросил и не сказал, только дождался, когда Дик уложит кукол в седельную сумку, и двинулся дальше. *** Проснувшись после посещения дома Марианны Капуль-Гизайль, где вчера развернулась главная битва в истории Талига, не меньше, Дик привычно отправился на тренировку, а после собирался ответить на письма Альберто и Арно, заодно в красках пересказав им разгром коменданта. К Людвигу Килеан-ур-Ломбаху никаких теплых чувств и даже сочувствия Дик решительно не испытывал. Того же мнения придерживались его друзья, еще с того времени, когда вместо Ричарда Окделла сей достойный господин выбрал оруженосцем Эстебана Конильяра. И если отказ назвать его Дик еще был готов простить, то выбор оруженосцем Конильяра — уж увольте. Последнего после встречи мельком в «Острой шпоре» он не видел и, в общем-то, скорее радовался такому развитию событий. Да и где ему было его видеть? К коменданту Алва с письмами и поручениями его не отправлял, а в трактирах Дик появлялся исчезающе редко. Надо бы встретиться с Налем, нехорошо это — забывать старых товарищей. Стоило о нем вспомнить, Наль пришел сам. В особняк Ворона он привычно не сунулся, но Блас принес письмо, в котором кузен писал, что Ричарда желает видеть Штанцлер. — Ваш родич в крайне дурном расположении духа, — поделился своим наблюдением кэнналиец. — Да? — рассеянно переспросил Дик, гадая, что могло стать причиной этого, — Ничего, это мы поправим. Бравада бравадой, а поправить плохое настроение Наля было решительно невозможно. Наконец, сдавшись под градом вопросов, тот признался, что кансилльеру стало известно про вчерашний вечер у Марианны. — Хорошо, но я при чем здесь? Не я же обыгрывал в карты коменданта. — Да, ты стоял за спиной у того, кто это делал, — непривычно резко ответил Наль, — Подливал ему вино и радовался позору Человека Чести. Дик едва не ответил, что такому позору было бы грех не порадоваться, но промолчал. Если Килеан-ур-Ломбах по какой-то причине Налю симпатичен, это его дело, и чувства его, в целом, можно понять. Настроение самого кансилльера от настроения кузена отличалось не сильно. Штанцлер был непривычно холоден, и вместо привычного обращения называл его исключительно Ричардом, и вел себя так, что рядом с ним Дик невольно стал ощущать себя нашкодившим щенком. Комендант его друг, ближайший соратник и, как не уставал напоминать эр Август, друг его отца, хотя в последнее, положа руку на сердце, верилось с трудом. Настоящие друзья его отца либо в Агарисе, либо в Рассветных садах, либо, как кансилльер или дядя Эйвон, пять лет назад были слишком стары и больны, чтобы участвовать в мятеже. Дик, однако, слушал отповедь кансилльера со всем доступным ему смирением — человек, живший под одной крышей с Мирабеллой Окделл, способен и не на такие подвиги духа. — По правде сказать, — Штанцлер выглядел всерьез озабоченным, — меня несколько беспокоят ваши отношения. Вы ходите по карнавалам и появляетесь в его обществе в доме куртизанки, только это чего стоит! По карнавалам? Неужели слава о щедром пожертвовании Алвы, в котором он был замешан, дошла и до Олларии? Впрочем, неудивительно — оно наверняка и сделано было исключительно для того, чтобы до столицы дошел текст песенки про кардинала. — Мы проезжали через карнавал, возвращаясь из военного лагеря, — поспешил успокоить кансилльера Дик, — Что касается дома Капуль-Гизайля, я понятия не имел, куда мы идем. Но увидев в зале Человека Чести решил, что раз сей почтенный господин находится здесь, то для меня это тем более не зазорно. Стоило бы промолчать, но упустить такой шанс на шпильку в адрес коменданта, из-за которого сегодня из Дика пьют кровь все, кому не лень, он не смог. Но стоило. Эр Август посмотрел на него со смесью горечи и ужаса на лице. — Дикон! — воскликнул он, — Ты всё больше напоминаешь Алву, а не Окделла. Убийцу, а не подло убитого отца. — Мой отец не был убит подло, он был убит на дуэли. — Дуэль, мальчик мой! — Штанцлер прижал руку к груди, — Ты можешь представить себе, чтобы ты вызвал на дуэль человека с таким ранением, как у твоего отца? Против Ворона это была не дуэль, это чистой воды убийство, не дай себя одурачить. Он не знает! Дик почувствовал, как камень, про который он уже и думать забыл, упал с его сердца. Конечно, кансилльер и понятия не имел, что это была линия — Эпинэ, секундант отца, погиб в сражении, а Салину наверняка никто и не спрашивал. Ворон же тем более никому не стал бы давать объяснений, для него, кажется, чем хуже, тем лучше. — Эр Август, — мягко сказал Дик, — Это была линия. Я знаю, что в эсператизме это запрещено, но, думаю, отец понимал, что другого выхода нет, и дрался так, потому что иначе, вы правы, это уже не дуэль по правилам чести. — Кто тебе об этом сказал? Алва? Этот посланник Леворукого любую ложь выдаст за строчки из эсператии, Дикон, ты же не наивный ребенок. — Я узнал это еще в Надоре, — соврал Дик. На секунду ему показалось, что глаза кансилльера нехорошо сузились, но видение тут же исчезло. — Никто в Надоре не знает, — а вот эта секунда, на которую эр Август замялся, ему уже не показалась, — … как пережить потерю твоего отца. Дальше Дик уже не слушал. Всё было кончено.