Глава 5: Искра и Камень

      Вечером Катара чувствовала себя выжатой лимоном. Запах дезинфекции въелся в кожу, руки были красными и огрубевшими от щелочи и трения. Она сидела на корточках за своим бараком, спиной к прохладной бревенчатой стене, глядя в темнеющее небо. Ярость на Зуко сменилась гнетущей усталостью и сомнениями. Мысль о том, что её могут отстранить от вылета на Шань-Ху, вызывала физическую боль. — Эй, бунтарка, — тихий голос раздался рядом. Юи опустилась рядом, протягивая две кружки с чем-то дымящимся. — Горячий жасминовый чай. Говорят, нервы лечит. Её лицо было серьезным, без обычной иронии.       Катара взяла кружку, тепло приятно обожгло ладони. — Спасибо, Ю. Нервы тут у всех ни к черту. — Вот именно, — Юи сделала глоток, поморщилась. — Крепкий. Кстати, я слышала, как ты ему врезала водой. Круто! В её глазах вспыхнул знакомый огонек.       Катара устало улыбнулась. — Круто? Меня чуть не поджарили, как цыпленка. И взыскание второе получила. Из-за болтовни с Джетом. — А при чем туи Джет? — Юи насторожилась. — Просто подошел помочь на кухне. Зуко застал нас, обвинил в фамильярности и отлучке с поста. Он просто ищет повод меня добить.       Юи помолчала, глядя на пар. — Знаешь... Пусть злится. Значит, ты его цепляешь. Значит, ты ему небезразлична. Иначе бы просто выкинул из отряда и забыл. Она ткнула Катару локтем. — Так что держись, Кат. Не давай этому Ледяному Принцу сломать тебя. Мы обе попали в отряд. Мы обе там будем. И докажем всем, особенно ему.       Искренняя поддержка подруги согрела Катару изнутри сильнее чая. Она обняла Юи одной рукой. — Спасибо, Ю. Ты права. Она помолчала. — Ты не думала… поговорить с Суюки? Извиниться?        Юи потупилась, ковыряя ногтем трещину в кружке. — Думала, конечно, много раз думала. Но она же меня ненавидит. И в этом она права. — Сделай это, Ю, – мягко, но настойчиво сказала Катара. — Чтобы вам обеим стало легче. Даже если она плюнет тебе в лицо — ты будешь знать, что попыталась.        Юи долго смотрела на Катару, потом тяжело вздохнула. — Ладно. Черт с ним. Она допила чай и встала. — Держи за меня кулаки. Или бутылку чего-нибудь крепкого на потом.       Суюки жила теперь в маленькой палатке на краю лагеря – «Шипы» размещались скромнее. Юи постучала в опорный столб, чувствуя, как сердце колотится как бешеное. — Войдите, — раздался ровный голос. Суюки сидела на походной койке, чистила кинжал. Увидев Юи, она не выразила ни удивления, ни гнева. Только та же ледяная пустота в глазах. — Суюки... — Юи встала по стойке смирно, глядя в пол. — Я... я пришла извиниться. Не за то, что было с… ты знаешь. А за то, что использовала тебя, чтобы удержать его… Это было... мерзко и очень подло. Теперь я это понимаю. Голос дрожал, но она заставила себя поднять глаза. — Я не прошу прощения, я сама бы вряд ли смогла простить такое.  Но я хотела, чтобы ты знала... я осознала. И мне стыдно.       Тишина повисла тяжелым грузом. Суюки медленно вложила кинжал в ножны. Её взгляд скользнул по Юи. — Я не виню тебя, Юи, – сказала она на удивление спокойно. – Точнее, не только тебя. Я была такой же молодой и наивной в твоём возрасте, но он… — в её голосе впервые прокралась горечь, — …Сокка взрослый мужчина. Опытный солдат. Если бы он не хотел, он бы не сделал этого ни под каким шантажом. Он сделал выбор осознанно. Много раз. Она встала. — Твои извинения приняты. Ты можешь идти.        Юи кивнула, чувствуя, как камень с души свалился, но на его месте образовалась пустота. — Спасибо, Суюки. Она развернулась и вышла. Слова Суюки о Сокке жгли, но были правдой.       На следующий день была строевая подготовка на плацу. Зуко доводил до автоматизма перестроения под «огнем». Катара старалась быть идеальной солдатом, каждое движение — четким, взгляд — прямо перед собой. Никаких ошибок.       Внезапно рядом с ней, в шеренге, девушка, которую Катара раньше лишь мельком замечала — маленькая, хрупкая на вид, с короткими неопрятными каштановыми волосами и большими, казалось бы, ничего не выражающими глазами, — споткнулась. Но споткнулась странно. Не о камень, а как будто земля под её ногой провалилась на мгновение. Девушку звали Тоф, как позже вспомнила Катара. Она едва не упала, но восстановила равновесие с кошачьей ловкостью. Рядом лежал небольшой тренировочный меч, который кто-то забыл. Тоф, даже не глядя вниз, легким движением стопы выбила его из земли, где он наполовину увяз, и меч аккуратно подлетел ей в руку.       Катара замерла на долю секунды.  — Катара! Не зевай! — рявкнул сержант Мако.       Катара рванулась вперед, но в первый же перерыв подошла к Тоф, которая сидела в тени, потирая лодыжку. — Эй, — начала Катара. — Тоф, да? Ты... там, с мечом... это было круто.       Тоф подняла на нее свои большие, светлые глаза. Казалось, она смотрит сквозь Катару. — Земля шептала, что он там мешает, я просто убрала помеху. Голос у нее был тихий, монотонный, но уверенный. — Ты маг Земли, — Катара не сдержала восторга в голосе. Она не ожидала встретить ещё одного мага в их роте.       Тоф кивнула, её пальцы сжали горсть песка с плаца. Песок зашевелился, слипшись в миниатюрную, идеальную сферу, которая на глазах покрылась тонкой металлической пленкой, блеснув на солнце. —А ты — Вода, верно? Я чувствую её. Сильная. Опасайся камней. Она разжала руку, сфера рассыпалась.       Катара была поражена. Эта тихоня излучала спокойную, глубокую силу. — Удачи на тренировках, — сказала она искренне.        Тоф снова кивнула, уже глядя куда-то вдаль, как будто слушая что-то под землей.        Следующая тренировка — отработка рукопашного боя в парах. Зуко лично наблюдал, его золотой орел выискивал малейший изъян. Катаре достался крупный боец по имени Гонт. Зуко показывал сложный прием обезоруживания с заходом за спину и болевым на руку. Партнеры отрабатывали медленно. Зуко подошел к Катаре и Гонту. — Солдат Катара, покажи прием на скорость.       Катара кивнула, сосредоточилась. Гонт атаковал. Она попыталась сделать все как учили, но Гонт, стараясь быть убедительным, был грубоват. Его рука слишком сильно сжала ее запястье при имитации захвата, другой толкнул в плечо при развороте, почти выбив дыхание. Вспомнив вчерашнюю силу Зуко, его унизительную близость на плацу, его слова, его постоянное давление, Катара вдруг не выдержала. Чувство загнанности, беспомощности и накопившейся ярости прорвало плотину. — Хватит меня пихать! — крикнула она, отступая и с силой вырывая руку. — Я не мешок с песком!       Площадка замерла. Гонт остолбенел. Даже шум с соседних тренировочных зон стих. Зуко медленно повернулся к ней. Все краски сбежали с его лица, оставив мертвенную бледность. Рот был сжат в тонкую, белую, как лезвие ножа, полоску. Но глаза... Его единственный видимый золотой глаз пылал настоящей, неконтролируемой яростью. Это было не холодное пламя дисциплины. Это был вулкан первобытной ярости, прорвавшей все плотины самообладания. Никто никогда не видел его таким. Он словно превратился в разъяренного духа огня, готового испепелить все вокруг. Даже Гонт отшатнулся. — Отставить! — его рев потряс воздух, заставив вздрогнуть даже птиц на деревьях за плацем. — Все прочь! Немедленно! Кроме неё!        Отряд бросился врассыпную, как тараканы от света. Гонт чуть не споткнулся в своем рвении скрыться. Катара стояла посреди опустевшего плаца, внезапно осознав глубину своей ошибки и чудовищную силу того, что она разбудила. Он подошел вплотную. Его тень поглотила её.  — Ты... — он говорил с трудом, сдерживаясь из последних сил, голос был низким, хриплым, как скрежет камней. — Ты... испытываешь мое терпение... как никто другой. Одна ошибка и ты вылетишь с позором. Не из отряда. Из лагеря. Поняла? Он резко развернулся и ушел, не оглядываясь, оставив её стоять одну посреди пыльного плаца, дрожащую от смеси леденящего страха, адреналина и странного возбуждения. Его ярость была ужасающей... и невероятно притягательной.       Ночью Катара не могла уснуть. Мысли о его ярости, о его силе, о том, как он притянул её тогда на плацу, о его тепле и запахе не давали покоя. Но сильнее всего был страх перед тем, что он сделает. Он мог сдержать слово и выгнать её. Лишить шанса на участие в войне, на доказательство своей ценности. Эта мысль была невыносима.        Решение пришло безумное, отчаянное. Она накинула темный плащ поверх исподнего белья и пошла к его бараку. Сержант Мако на входе, увидев её решимое, бледное лицо в свете факела, только тяжело вздохнул и молча пропустил внутрь — видимо, Зуко предупредил.       Он сидел за столом, освещенный единственной масляной лампой. Перед ним были развернуты детальные схемы вентиляционных шахт базы «Клык». Он не поднял головы при её появлении, продолжая делать пометки острым карандашом. — Чего тебе? — голос был глухим, усталым, лишенным прежней ярости, но и ласкового в нём было мало.  — Командир... — голос Катары дрогнул. Она стояла у двери, чувствуя себя нелепо и уязвимо в тонкой ночной рубахе под плащом. — Прошу... не отстраняйте меня от задания. Я знаю, что нарушала дисциплину и не раз. Она заставила себя встретить его взгляд, когда он наконец поднял голову. Его золотой и карий глаза были усталыми, с темными кругами, но все такими же пронзительными. — Но я обещаю, что теперь буду подчиняться безоговорочно.       Он смотрел на нее долго, молча. Потом отложил карандаш. — Я не собирался тебя отстранять, — сказал он неожиданно ровно. — Твой дар... он действительно уникален и нужен нам, особенно в туннелях. Он встал. — Я видел твои результаты на стрельбах, на полосе препятствий. Ты упорна. Это похвально.        Облегчение, горячее и сладкое, хлынуло на Катару, почти сбив с ног. — Спасибо, Командир! — невольная, искренняя улыбка тронула ее губы, освещая лицо.       И в этот момент что-то щелкнуло. Взгляд Зуко изменился. Усталость и холодность сменились... вниманием. Пристальным, изучающим. Потом в глубине золотого глаза вспыхнул огонек. Он медленно обошел стол. — Ты... невыносима, — он сделал шаг к ней. Расстояние сократилось вдвое. Теперь он был так близко, что она чувствовала его тепло, видела мельчайшие детали шрама, игру света на темных татуировках на его шее, выступающей из-под расстегнутого ворота рубашки. Искра, промелькнувшая на плацу, вспыхнула ослепительным костром, сжигая все преграды.       Его рука поднялась, грубая, с шершавыми пальцами бойца, и скользнула по ее щеке. Движение было не нежным, а по-хозяйски властным, запрокидывая её голову слегка назад, открывая шею. Его губы обрушились на её с жестокостью и требовательностью, на которые она ответила с той же силой. Губы, зубы, языки — все сплелось в жадном почти болезненном танце, полном накопившегося напряжения, гнева и невысказанного влечения. Он сорвал с неё плащ, потом рванул застежки её тонкой ночной рубахи. Ткань поддалась с треском. Она отвечала тем же, разрывая его простую хлопковую рубаху, обнажая твердую, покрытую шрамами и замысловатыми темными татуировками грудь, мощные плечи. Их тела столкнулись — горячие, влажные от внезапно выступившего пота.       Он поднял её, как перышко, и швырнул на узкую солдатскую койку. Никаких нежностей. Только животная страсть, вырвавшаяся на свободу. Его пальцы впивались в её кожу, оставляя красные полосы на бедрах, спине. Его губы, его зубы жгли шею, ключицы, заставляя вскрикивать от острой смеси боли и наслаждения, спускались к животу.        Она стонала, кусала губы до крови, цеплялась за его мускулистую спину, ощущая под пальцами выпуклости шрамов и линии татуировок, оставляя царапины. Когда он раздвинул её ноги и вошел в нее пальцами, исследуя, готовя, она выгнулась, издав стон, в котором смешались нетерпение и протест. Он нашел её клитор, начал водить по нему кругами, вызывая волны нарастающего удовольствия. Она была уже мокрая, готовая. — Пожалуйста, — прошипела она, её бедра поднимались навстречу его пальцам.       Он усмехнулся, низко, почти зверино. — Нетерпелива, как всегда. Он достал небольшой латексный презерватив (редкая, но существующая в армии вещь для комсостава), быстро надел его. И только тогда, когда она уже была на грани, он вошёл в нее. Это было резко, глубоко, почти болезненно, заполняя все её существо, вытесняя боль невероятным, всепоглощающим удовольствием от его его жара. Он был большим, твердым, и каждый сантиметр его вхождения заставлял её стонать. Он двигался мощно, властно, задавая бешеный, неистовый ритм, от которого койка скрипела и билась о стену. Она встретила его толчки, поднимаясь навстречу, её ноги обвили его бедра, подтягивая его глубже. Одной рукой он прижал её руки над головой, другой сжал её грудь. Его рот нашел твердый сосок, и она взвыла. Волны наслаждения накатывали все сильнее. Она крикнула его имя, когда конвульсии оргазма прокатились по её телу, заставив выгнуться дугой, сжимая его внутри. Он ответил низким, сдавленным рыком, его тело напряглось в последнем, мощном толчке, изливаясь в нее жаром, сдержанным лишь тонким барьером латекса. Они рухнули вместе, мокрые, дрожащие, дыша навзрыд, в тишине, нарушаемой только треском фитиля в лампе и бешеным стуком их сердец.       Под утро, когда первые птицы защебетали за окном, Катара осторожно выбралась из-под его тяжелой руки. Он спал, его лицо впервые казалось не просто спокойным, а беззащитным. Морщины гнева и напряжения разгладились. Шрам казался менее страшным. Она быстро натянула изорванную рубаху, накинула плащ и скользнула в серую предрассветную мглу. Сердце бешено колотилось. Что я наделала? Его репутация безупречного, холодного командира... её репутация солдата... Все теперь висело на волоске.