Единство в Грязи

      Вечерняя Кальдера дышала предгрозовой духотой. Воздух казался ещё более густым. Зуко и Катара шли к проклятому подземелью «Искры Верных», их тени, вытянутые багровым закатом, сливались в одну — тревожную и неразделимую. Боль в спинах, приглушенная перевязками и снадобьями, дышала тлеющим жаром, напоминая о вчерашнем унижении. Сегодняшнее испытание висело над ними зловещим, нерассказанным кошмаром. Никто не произносил слова «Исповедь», но оно висело в воздухе между ними.       Зуко думал о троне, отсутствие которого было тщательно сплетенной легендой. Официально — Огненный Лорд удалился на священный остров для духовных практик и восстановления сил после войны. В реальности же всё было совершенно иначе. Прямое правление Зуко, с его прошлым и жесткими мерами по наведению порядка, могло лишь разжечь пламя сопротивления сильнее. Аватару же верило подавляющее большинство. Потому Зуко правил из тени, через доверенных лиц, а сам погрузился в грязь Кальдеры, чтобы вырвать корень зла, угрожающий хрупкому миру. Но этот корень врастал в самое сердце боли, которую его методы когда-то породили. Ирония была горькой, как дешевое сакэ.       Мысли Катары, как и в последнее время, были заняты самокопаниями после отношений с Аангом. Их союз распался с тихим и горьким осознанием. Аанг видел мир через призму детской надежды и монашеского прощения. Катара, прошедшая через плен, потерю матери и жестокость войны, несла в душе шрамы и требовала справедливости, порой жесткой. После победы их любовь угасла, сменившись взаимным уважением. Но здесь, в этой грязи, рядом с Зуко, который не боялся смотреть в бездну, это уважение к Аангу трещало по швам, замещаясь горечью и... чем-то ещё. — Напоминаю, Миюри, — прошептал Зуко, поправляя капюшон перед зловещей дверью, — никакой воды и никакого геройства. Его золотые глаза в полумраке горели холодным огнем предостережения. — Наркотик может заставить язык развязаться. Держи мысли под контролем. — Не учи гусыню плавать, Лиен, — ответила она, голос ровный, но пальцы сжимали складки платья. — Просто... не дай им меня разорвать. Голос дрогнул на последних словах.       Дверь открылась в знакомую тьму. Но сегодня воздух в подземелье висел иным — тяжелым, сладковато-приторным, с примесью пота и дешевых благовоний. Факелы горели тускло, а ритуальный костер был разожжен меньше, его свет едва пробивался сквозь густые клубы дыма, стелющиеся по потолку. Источником дыма были десятки тлеющих угольков в каменных чашах, расставленных по периметру. От едкого запаха кружилась голова, мысли становились вязкими.        Пространство вокруг костра было заполнено телами. Не строгим кругом, как вчера, а хаотичной массой, движущейся в такт глухому, монотонному бою барабанов, скрытых где-то в дыму. Мужчины и женщины, полураздетые или вовсе нагие, покрытые ритуальной сажей и потом, двигались, извивались, сливались в немыслимых позах. Стоны, смешанные с хриплыми криками и животным рычанием, сливались в единый, обезумевший гул. Алкоголь лился рекой из глиняных кувшинов — крепкое, обжигающее горло пойло. Воздух был густ от испарений тел, дыма и похоти. Запах стоял тошнотворный — перегар, пот, сперма и что-то сладковато-гнилостное от тлеющих в курильницах трав. Тела скользили друг по другу, липкие от пота и других выделений. Где-то прямо у их ног мужчина в грязной набедренной повязке, рыча, входил в женщину, прижатую к мокрой стене, ее крики больше походили на боль, чем на удовольствие, но окружающие хрипло улюлюкали.       Массивный мужчина с татуировкой молота на груди по прозвищу Кузнец (многие из присутствующих здесь называли лишь прозвища, дабы сохранить тайну своей личности) вливал в себя несколько бокалов вина залпом. Лицо тупое, глаза мутные от дурмана. Он бродил, хватая женщин без разбора, его грубые руки оставляли на них синяки. Он шлепал их по ягодицам, заставляя визжать, его толстые пальцы впивались в грудь, оставляя красные отметины. Он был потенциальной угрозой.        Плакучая Ива: худая девушка с пустым взглядом и синяками на бедрах безвольно подчинялась двум мужчинам, которые тащили её за руки в  ближе к свету костра. По её щекам текли тихие слезы. Один из мужчин грубо сжал ее грудь, заставив вскрикнуть, другой смеялся, проводя рукой у нее между ног поверх тонкой ткани юбки.       Кузнец отпихнул Плакучую Иву, которую тащили двое, швырнув ей под ноги монету. — Заслужила! — проревел он хрипло. Ива упала, подбирая монету дрожащими руками, её слезы смешивались с грязью на полу. Кузнец повернулся, его мутный взгляд упал на Катару. Новенькая... С виду крепкая. И задница что надо... Он тяжело шагнул в её сторону, запах перегара и немытого тела ударил в нос.       В углу притаился «Паук». Сгорбленная фигура в перьях и костях, с чадящей трубкой. Он обходил курильницы, подбрасывая в них горстки сушеных трав, усиливающих дурман. Его глаза-щелки скользили по новичкам, останавливаясь на Зуко и Катаре дольше, чем на других.       Страж Пепла восседал на импровизированном троне из камней в легкой дымке. Его уцелевший глаз сиял холодным удовлетворением, наблюдая за разворачивающимся хаосом. Зуко поймал его взгляд на секунду. Что-то в манере сидеть, в этом холодном, оценивающем взгляде из-под тяжелого века здорового глаза... что-то щелкнуло в глубине памяти, неуловимое и тревожное. Где-то на краю сознания, заваленное годами и болью. Он кивнул в сторону Зуко и Катары.  — Неофиты! Прах ждет вашего очищения! Сбросьте оковы ложного стыда! Станьте пламенем Феникса! Его голос, этот скрежет камня по камню... Зуко снова ощутил ледяной укол дежавю. Слишком знакомый тон командования, презрение в интонации. Он стиснул челюсти, отгоняя навязчивую мысль. Паранойя. Гнилой воздух и дурман сводят с ума.        Ожидание висело в воздухе. Десятки глаз, мутных или пылающих похотью, уставились на них. Отказаться — значит умереть. Катара почувствовала, как её сердце готово вырваться из груди. Зуко стиснул челюсти, его рука непроизвольно дрогнула у пояса. Наркотический дурман начинал действовать, разливая тепло по жилам.  — Делай, что он говорит, — прошептал он Катаре, голос хриплый от напряжения. — Надо выжить любой ценой.       Он первым двинулся в толпу, срывая с себя плащ и рубашку, обнажая перевязанную спину. Кто-то толкнул ему в руки кувшин с пойлом. Он отпил глубоко, глоток за глотком, гримасничая от горечи, но заставляя жидкость течь прямо в желудок. Жидкость обжигала, но тепло от нее смешивалось с наркотическим, создавая опасное расслабление. Потом он схватил за руку проходящую мимо полуоголенную женщину, притянул к себе грубо, но не жестоко, прикрывая ее своим телом. Он начал двигаться с ней в такт барабанам, его движения были резки, лишены грации, имитация похоти. Его глаза искали Катару.       Катара стояла как вкопанная. Грязь липла к подошвам, дурманный дым щекотал горло, вызывая легкое головокружение. Чья-то рука шлепнула её по ягодицам, кто-то другой попытался залезть под платье. Из темноты вынырнула маска-лисица. Липкие пальцы в перчатке из грубой кожи схватили Катару за грудь, больно сжав.  — Молоденькая? Давай поиграем, — сиплый голос прошептал ей в ухо, дыхание пахло гнилыми зубами и травами. Другая рука полезла ей между ног. Катара инстинктивно дернулась, готовая ударить, но вспомнила, где она.        Унижение сдавило горло. Запах немытого тела, алкоголя и похоти ударил в ноздри. Тошнота подкатила комком к горлу, она сглотнула кислую слюну, чувствуя, как колени подкашиваются. Тепло разливалось внизу живота, делая кожу чувствительной. Вид Зуко, обнимающего другую женщину, пусть и притворно, вызвал неожиданный укол… ревности? Нет! Отвращения к этому месиву. Рука схватила ее за талию, потная и липкая. Кузнец. Его пьяное дыхание обдало её лицо. — Новенькая... Сладкая — зарычал он, пытаясь прижать ее к себе. Его огромная лапа скользнула вниз, сжимая ее ягодицу.       Катара инстинктивно напряглась, готовая вырваться силой и сломать руку, но тогда это означало провал. Она замерла, тело её стало деревянным. В глазах — чистый ужас. Ощущение его грубых пальцев на коже под платьем вызвало волну тошноты. — Она моя! — рык Зуко прозвучал как удар хлыста. Он оттолкнул Иву, в два шага преодолев расстояние, и врезал Кузнецу кулаком в висок. Тот закачался, выпустив Катару. Зуко встал между ней и громилой, спиной к ней, в боевой стойке, глаза метали молнии. — Тронь её и я сожгу твою жалкую душу дотла, мразь!       Тишина. Барабаны смолкли. Все взгляды устремились на них. Кузнец ревел, готовясь к прыжку. Предводитель этого поганого сообщества поднял руку. — Стоп! — его хриплый голос разрезал напряженность. Он встал, медленно приближаясь. Его единственный глаз изучал Зуко, его ярость, его позу защиты. Потом скользнул на Катару, замершую за спиной Зуко, её бледное лицо, дрожащие руки. — Сильная страсть... — прошипел Страж, и в его голосе звучал интерес  — Огонь ревности очищает не хуже боли. Но он должен быть направлен!        Он махнул рукой и огрызающегося Кузнеца увели. Страж остановился перед ними. — Вы — пламя и вода. Противоположности. Но внутри Искры Верных даже они должны слиться! Он указал на дымящиеся угольки в чашах. — Примите же дух Феникса! Покажите нам ваше единство! Слейтесь перед Прахом!       Дурман сгущался в голове Катары, делая мысли вязкими. Страх смешивался с тошнотворным стыдом и предательским теплом внизу живота. Она посмотрела на Зуко. В его глазах бушевала буря — ярость, отчаяние и решимость. Он кивнул, почти незаметно и шагнул к ней. Его руки легли на ее плечи — грубо, как того требовала роль, но без настоящей жестокости. Он толкнул её к стене, заваленной грязными мешками, скрыв их частично от всеобщего взгляда, но не полностью. Спиной она нащупала что-то мокрое и скользкое внутри одного из мешков. Его тело, прижатое к ней, было обжигающе горячим даже через одежду. Она почувствовала его возбуждение, жесткое и требовательное у её бедра, и это вызвало новый приступ стыда. Его пальцы, рвущие застежки, оставляли синяки на ее коже. — Сопротивляйся слабее, Миюри, — прошептал он ей в ухо, и в его голосе была отчаянная мольба. Тела зрителей сомкнулись вокруг, дыша жаром и похотью, наблюдая. Барабаны застучали снова, навязчиво, гипнотически. Десятки глаз жадно впивались в них. Кто-то крикнул похабное одобрение. — Прости… — прошептал он так тихо, что только она могла услышать, пока его руки рвали застежки ее платья. Ткань соскользнула, обнажая плечи, грудь в тонкой нижней рубашке. Холод камня впился в спину. Его тело прижалось к ней, обжигающе горячее даже через одежду, мускулистое и напряженное. Запах его пота, дыма, крови смешался с ее страхом. Его бедра прижались к ее бедрам, она почувствовала его возбуждение даже сквозь одежду. Стыд и что-то еще, теплое и опасное, вспыхнуло в ней.       Он делал то, что должен был — грубо касался, притворялся, что целует ее шею, его бедра толкались в такт барабанам, имитируя фрикции. Катара закрыла глаза, отстраняясь мысленно. Она изображала сопротивление — слабое, театральное, шевеля руками, но не применяя силу. Её стоны были фальшивыми, продиктованными необходимостью. Грязь стены липла к обнаженной коже, чужие взгляды ползали по ней, как слизни. Это было хуже пытки. Чья-то рука сзади ущипнула её за бок, другой кто-то громко дышал ей в затылок.       Но посреди этого ада было его тело, прикрывающее её от худшего. Его дыхание у ее уха, короткое, прерывистое: «Держись... Почти всё...» Его руки, рвущие ткань, дрожали не от похоти, а от бешенства на себя и на эту ситуацию. В его притворной жестокости не было истинного желания причинить боль, лишь только отчаянная попытка спасти их обоих.       Вдруг его рука скользнула не по груди, а коснулась её щеки, смахивая невольную слезу, скатившуюся из-под сомкнутых ресниц. Мимолетное, почти нежное движение. Их глаза встретились. В его золотых глубинах не было похоти. Было понимание, сочувствия и неозвученное обещание: «Мы выберемся».       Этот взгляд стал якорем. Катара перестала просто изображать. Она прижалась к нему в ответ в поиске опоры, единственному островку здравого смысла в этом море грязи. Её руки, вместо того чтобы отталкивать, вцепились в его плечи, цепляясь за реальность. Их притворное соитие стало странным объятием двух потерянных душ в самом сердце ада. Тела двигались по приказу, но души сближались вопреки всему. — Достаточно! — голос Пепельного Стража прозвучал как избавление. — Искра признает ваше единство! Вы прошли очищение!       Зуко резко отстранился, как от ожога, натягивая остатки рубахи, прикрывая Катару своим телом, пока она с дрожащими руками пыталась прикрыть разорванное платье. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевал ураган. Катара едва стояла, опираясь на стену. Грязь, пот, чужая слюна — она чувствовала себя оскверненной до глубины души. Но в груди, под слоем стыда и отвращения, теплился странный огонек, который не дал ей упасть. Огонек, зажженный его нежным движением и защитой.       Они вышли на задымленную ночную улицу, не глядя друг на друга. Воздух, хоть и вонючий, казался нектаром после подземного ада. Шли молча. Потом Катара остановилась, ее тело затряслось. Зуко резко обернулся. — Катара... — Не трогай меня! —вырвалось у нее, с отчаянием. — Просто... не трогай.  Он замер, сжав кулаки. — Я... — Я знаю, что ты сделал, — перебила она, поднимая на него глаза. В них стояли слезы. — И знаю, чего ты не сделал. Её голос дрогнул. — Спасибо...  Он кивнул, с трудом глотнув.       Они пошли дальше, шатаясь, но рядом. Дружба, скрепленная кровью, грязью и публичным позором, оказалась прочнее стали. И где-то в глубине, под пеплом унижения, тлела искра чего-то большего, разожженная в «Возрождении Феникса». Пламя их союза только начинало разгораться, освещая путь сквозь кромешную тьму.