Суд

      Подготовка к новому испытанию висела в их норе тяжелым, ядовитым туманом. Воздух был пропитан запахом дешевой мази для ожогов, пыли и табачного дыма. Зуко стоял у зарешеченного окна, прислонившись лбом к прохладному камню. Тонкая самокрутка из темного, крепкого табака тлела у него в пальцах, выпуская сизые кольца в застоявшийся воздух. Каждый вдох дыма был горьким укором и попыткой заглушить трясущееся внутри напряжение. Он вспоминал дядю Айро — его спокойную мудрость, запах жасминового чая, философские притчи у костра. «Иногда, племянник, самый мудрый поступок — выждать и наблюдать, как тучи рассеиваются сами». Но здесь, в этой вони и крови, тучи сгущались в адский шторм, а выжидать означало позволять ломать себя дальше. Ждать, пока Паук вытянет из них правду. — Убьешь себя этой дрянью раньше, чем они успеют, — раздался ледяной голос Катары. Она сидела на соломенном матрасе, с бешеной яростью чистя свои водяные мехи куском грубой ткани. — И провоняешь всю нору. Опять. Её движения были резкими, нервозны       Зуко повернулся, золотые глаза сверкнули раздражением в полумраке. —Лучше вонять табаком, чем страхом. Или ты предпочитаешь, чтобы я трясся как лист перед их «Судом»? — Ты уже трясешься! — Катара швырнула в него тряпку. — И эта твоя... привычка... она кричит о нервах. А нервы — это слабость. Она встала, её фигура была напряжена, как тетива. — Мы должны быть холодными и прочными, как лёд.  — Как лёд? — Зуко резко затянулся, выпуская струю дыма в её направлении.  — После вчерашнего? После того, как я чувствовал, как ты дрожишь подо мной?Слова сорвались с губ раньше, чем он осознал их. Он увидел, как она побледнела, как глаза ее вспыхнули чистейшей, арктической ненавистью и болью. Стыд ударил его, как плеть. — Не смей... — прошипела она, шагнув к нему. В воздухе заплясали крошечные льдинки и холодок коснулся его кожи. — Не смей никогда вспоминать это! Ты сделал то, что должен был! П я терпела то, что должна была! Это было дерьмо! Грязное, отвратительное дерьмо! И оно кончилось! — Кончилось? — горько усмехнулся Зуко, туша самокрутку о камень. — Сегодня будет хуже, Катара. Пепел требует участия. И этот Паук... этот мерзкий прихвостень Стража... он смотрит слишком внимательно. Он вспомнил юркую фигурку Паука, сливавшуюся с тенями, его слишком умные глаза, скользившие по ним с холодным любопытством. Уши и глаза вождя секты. Он не упустит ни одной трещины в нашей легенде.       Катара сжала кулаки, льдинки рассыпались. — Что бы это ни было... мы выдержим. Как выдержали плети. Как выдержали... ту ночь. Она отвернулась, её плечи слегка вздрогнули. — Просто... не кури передо мной.        Воздух в подземелье «Искры Верных» сегодня был густым, как кровь, и сладковато-тошнотворным от наркотических курений и кислый запах перегара. Где-то в темноте, за костром, лежало нечто, похожее на тушу животного, обглоданную крысами Костер пылал, но свет его не рассеивал тьму, а создавал мерцающие, прыгающие тени, превращающие сливающиеся тела в чудовищные фигуры. Музыка — не барабаны, а монотонное, визгливое скрежетание по металлу кем-то в трансе, резала нервы. На столе в центре комнаты, прикованный ржавыми цепями за запястья и лодыжки, лежал человек. Его лицо было избито до неузнаваемости. Его плоть была украшена: внутренняя поверхность бедер покрыта сигаретными ожогами, как россыпь гниющих звезд, на животе — выжженный раскаленным железом символ перечеркнутого Лотоса Аанга. Один глаз распух и закрыт, из второго сочилась сукровица, смешанная со слезой. Одежда полностью пропиталась кровью и грязью. Его тело тряслось в немом рыдании, но звук тонул в гвалте. Он был обвинен в предательстве «Искры» — вероятно, в попытке сбежать или доносить патрулям Аанга. «Его звали Киро», — прошептал кто-то из толпы. Бывший солдат, как и Лиен.        Вокруг стола плотным, пьяным и возбужденным кольцом стояли сектанты. Алкоголь лился рекой, разливаемый полуголыми девушками с пустыми глазами. Запах пота, духов и похоти висел в воздухе. Смех был хриплым, жестоким. Группа смеялась, наблюдая, как один из них тыкал раскаленной спицей в ягодицы прикованного человека, заставляя его дергаться в цепях. Это был Кузнец.        Его тупое лицо сияло садистской радостью.  — Крутись, червяк! Горячо? — он вогнал спицу глубже, в анальное отверстие. Жертва забилась в немом крике, глаза выкатились из орбит. Плакучая Ива отвернулась, её стоны слились со стонами жертвы. Паук одобрительно кивнул, подбрасывая в курильницу новую порцию дурмана.        Свист раскаленного металла, глухой звук вхождения в плоть, шипение и новый, сдавленный вопль Киро. Тело жертвы выгнулось в немом крике, мышцы свело судорогой. Толпа вновь загоготала. Кто-то плюнул на него.       Паук подкрался к столу, его костлявые пальцы с наслаждением провели по изрезанному животу жертвы, собирая капли крови. Он поднес палец к отверстию в своей маске, словно пробуя. — Слабость пахнет кисло, — прошипел он, его голосок был похож на скрип несмазанных петель. — А страх... сладко. Он бросил взгляд на Катару, слово оценивая. Плакучая Ива, стоявшая рядом, сжалась в комок, тихо всхлипывая.       Страж Пепла восседал на своем каменном троне, наблюдая. Рядом с ним, чуть в тени, стоял Паук — худой, невзрачный, с глазами-бусинками, впивающимися в каждого присутствующего. Его тонкие пальцы перебирали что-то в кармане. Он видел, как Катара побледнела, как её пальцы впились в ладони до крови, а горло сглотнуло спазм тошноты. Видел, как Зуко напрягся, как жила на его шее забилась. — Неофиты! — голос Стража прозвучал как удар гонга. — Приблизьтесь! Пепел приглашает вас вершить Правосудие! Этот червь посмел усомниться в Искре! Посмел шептаться с тварями Аватара! Он — гниль! И гниль должна быть уничтожена! Пусть его боль станет уроком для сомневающиеся в нашем величии!       Его единственный глаз упал на Зуко и Катару. — Лиен! Миюри! Вы доказали свою силу и страсть! Теперь докажите свою преданность! Возьмите инструменты Очищения!        Двое охранников подтолкнули их вперед. К их ногам швырнули инструменты: для Зуко — короткий, тяжелый железный прут, нагретый докрасна на краю костра. Жар от него обжигал лицо. Для Катары — кнут с шипами из заточенных осколков вулканического стекла, смоченный в ведре с соленой водой и чем-то едким — уксусом или щелочью. Едкий, разъедающий запах ударил в нос.       Катара замерла, глядя на кнут. Кровь стыла в жилах. Ее руки задрожали. Всплыли образы: пытки в тюрьме Огня, крики, её собственная ярость и клятва никогда не уподобляться таким, как они.       Зуко взял прут. Жар обжигал ладонь даже через тряпку, которую он намотал на рукоять. Его лицо было маской. Внутри бушевал ураган. Он видел Паука — тот смотрел на Катару с хищным интересом, оценивая ее колебания. — Начинай, Миюри! — гаркнул Страж. — Или твоя жалость выдаст в тебе слабую душу!       Катара взглянула на жертву. Его единственный открытый глаз встретился с её взглядом. В нем был немой ужас и мольба. — Воды... помоги... Она услышала его шепот в своем сознании, слабый, как дыхание. Её пальцы сжали рукоять кнута. Ярость, чистая и ослепляющая, хлынула через край. Эти твари! Эти нелюди! Я сожгу их всех!        Она занесла кнут, готовясь развернуться и хлестнуть им не по жертве, а по мерзкой ухмылке Стража Пепла! Её стихия закипела внутри, готовая вырваться ледяными осколками... Зуко…       Мысль ударила, как обухом. План. Всё будет напрасно. Её рука дрогнула. Секунда колебания — и Паук сделал почти незаметный шаг вперед, его рука скрылась в складках одежды. Страж Пепла наклонился, его глаз зажегся азартом.       Катара сдавленно вдохнула. Слезы унижения и бешенства застилали глаза. Она резко развернулась и ударила кнутом по каменному полу рядом со столом. Осколки стекла звякнули о камень. — Она слаба! — кто-то заревел из толпы.        Но Страж Пепла поднял руку. — Нет... она сильна. Его взгляд скользнул на Зуко. — Твоя очередь, Лиен. Покажи ей... как Огонь карает предательство. Зуко видел всё: порыв Катары совершить правосудие, внутреннюю борьбу и смирение. Видел насмешливый взгляд Паука на ней. Что-то внутри него порвалось. Остался только белый, яростный шум в ушах и жгучее желание защитить её. Ту, чье тело он осквернял по приказу, чью боль чувствовал как свою, чья ярость стала его яростью.       Он подошел к столу. Жертва закрыла глаза. Зуко поднял раскаленный прут. Толпа затихла в предвкушении. Страж Пепла улыбнулся своим безгубым ртом. Паук замер.       И Зуко ударил, но не жертву. Он вонзил раскаленный конец прута в деревянный столб над головой прикованного! Дерево задымилось, зашипело. Искры брызнули во все стороны, обжигая ближайших сектантов. Послышались крики боли и ярости. — Ты что делаешь? — взревел Страж Пепла, вскакивая.       Зуко не слышал. Он увидел, как один из охранников, тот самый Кузнец, оправившись от ожога, бросился не к нему, а к Катаре! Грубые руки схватили её за плечи, пьяная рожа приблизилась к кё лицу: «Раз твой огонёк слаб, я покажу тебе...»       Зуко двинулся. Не думая. Как разъяренный дракон. Его кулак врезался Кузнецу в челюсть с хрустом. Тот рухнул. Зуко навалился на него, бил снова и снова, слепо, яростно, превращая лицо громилы в кровавое месиво. — Не смей трогать её! Я сожгу тебя заживо, тварь! Зуко бил и бил, его золотые глаза были слепы от ярости, в них горел только образ Катары и желание уничтожить того, кто посмел обидеть её.        Хаос. Крики. Кто-то пытался оттащить Зуко. Катара застыла в ужасе, видя его ярость — неконтролируемую и убийственную. Он снова защищал её. — Остановитесь! — рев Стража Пепла перекрыл гам. Охранники оттащили Зуко от окровавленного Кузнеца. Зуко тяжело дышал, кровь врага и своя текла по руке. Его золотые глаза горели адским пламенем, устремленным на Стража.       Тишина. Давящая. Страж Пепла медленно спустился с трона. Подошел к Зуко. Его единственный глаз изучал его с восхищением. — Такой огонь... — прошипел он. — Такая ярость... во имя защиты другой. Его взгляд скользнул на бледную Катару. — Сильнее, чем боль. Вот она — Истинная Искра Верных! Избирательный, всепожирающий огонь!       Он повернулся к толпе. — Пепел узрел силу! Лиен и Миюри прошли Суд! Их связь — наша мощь! Готовьтесь! Кровавая луна восходит! Возрождение близко!       Его слова вызвали рев одобрения. Жертву на столе забыли. Паук растворился в тенях, его взгляд на Зуко и Катару был теперь опасным.        Они выбрались из подземелья, покрытые не только грязью, но и брызгами чужой крови. Зуко молчал. Его кулаки были сжаты, дыхание прерывисто. Катара шла рядом, ее тело все еще дрожало от адреналина и ужаса.       У их норы он остановился. Не глядя на нее, достал табак и бумагу. Руки дрожали так, что он не мог скрутить самокрутку. Катара молча взяла у него табак и бумагу. Её пальцы, обычно такие ловкие, тоже дрожали, но она скрутила. Поднесла к его губам. Зажгла спичку. Он затянулся глубоко, закрыв глаза. Дым заклубился в ночи. — Ты чуть не провалил всё, — сказала она тихо, без упрека. — Он мог навредить тебе, — голос Зуко был хриплым от напряжения и дыма. — Я видел его глаза. Он посмотрел на еее, увидев во взгляде усталость. — Я бы сжег их всех дотла, если б он тебя тронул.       Катара смотрела на него. На кровь на его руке. На пепел на его щеках. На тень Айро, которого ему так не хватало. И на ту ярость, что была посвящена ей. Её сердце бешено колотилось, но уже не от страха. От чего-то теплого, опасного и неизбежного. — Идиот, — прошептала она. Она взяла его разбитую руку, осторожно, не смотря ему в глаза, и прижала к куску чистой ткани, пропитанной водой. — Завтра будет новое испытание и что бы это ни было... мы встретим это вместе.       Он кивнул, не отводя взгляда. Его свободная рука на мгновение легла поверх её руки, прижимавшей ткань к его ране. Горячая, сильная.       В тени, Паук шептал что-то на ухо Стражу Пепла. Вождь секты кивал, его уцелевший глаз горел холодным торжеством. «Огонь и Вода... Идеальные сосуды. Кровавая луна взойдет завтра. Подготовьте Ритуальный Нож. Завтра они станут Жертвой и Палачом».