Глава 9. Пепел

      С того вечера, как Драко скрылся во тьме сада, прошло больше двух недель. Больше двух недель ни письма, ни, черт побери, совиного перышка. Гермиона ловила себя на том, что вслушивается в утреннюю тишину, ожидая, что где-то в воздухе должен пронестись знакомый шелест крыльев филина. Она оборачивалась на звук открывающейся двери в министерском коридоре и сердце, предательски учащая ритм, вновь опускалось в пустоту, потому что там не было его. Она убеждала себя: всё к лучшему. Так будет проще и спокойнее. Без лишних искр в спорах, без поцелуев, от которых сносит крышу. Без слов, что метят в самое слабое место. Но каждый раз, проходя мимо их общего стола в архиве, она ощущала, как по спине ползет щемящий холод. Время словно застыло. И ночь за ночью, сидя на диване, обняв колени, в пустой квартире, она уговаривала себя, что всё забудется. Ведь Гермиона Грейнджер всегда справлялась. Всегда держалась. Всегда выбирала разумный подход ко всему, что бы ни происходило. Но разве разум мог объяснить рационально, почему в груди горело и жгло, словно в ней поселилось то же самое пламя, что отражалось в зрачках Драко в ту последнюю безумную ночь. Она работала одна. Дни сливались в одну серую массу повседневности, свитки множились на столе, а глаза болели от древних письмен. Она не замечала, как заканчивается день. Не ела. Почти не спала. Только расшифровывала, переводила надписи на свитках с архаичных языков, искала следы Девятого Круга, пытаясь выйти на потомка хранителя. Всё было впустую. Однажды утром, одетая в строгую бордовую мантию и с волосами, заколотыми в небрежный пучок, она пришла в Министерство с твердым намерением углубиться в работу. Но едва Гермиона вошла в свой кабинет, как в дверь постучали.       — Гермиона? — Голос Гарри был тих и тревожен.       — Да? — Она не обернулась, склонившись над пергаментами. — Я почти закончила анализ чар с последнего свитка, собиралась к тебе с отчётом.       — Это не по работе. Пройдешься со мной? Она подняла глаза. Взгляд Гарри не был приказным и требующим, но он был настойчивым и не терпящим отказа. *** В его кабинете было прохладно. Сквозь приоткрытое окно пробивался слабый свет, лениво трепетавший на книгах и старом кресле. Над столом мерцали защитные руны. Гермиона села, натянуто улыбаясь.       — Я слушаю. — Она старалась звучать ровно. Гарри сел напротив, сцепил пальцы и немного помолчал. Потом тихо вздохнул и сказал:       — Ты выглядишь… не как ты. Даже не как ты в плохой день. А как ты в день, когда хочешь исчезнуть, но слишком упрямая, чтобы себе это позволить.       — Это всё? — попыталась отшутиться она, но голос предательски дрогнул.       — Гермиона… — Он склонился вперед. — Я помню, как ты ночами не спала, пока мы искали крестражи. Как держала Рона в сознании, когда он выл от боли при расщеплении. Как, несмотря на всё, продолжала быть нашей опорой. А теперь ты даже не притворяешься, что всё хорошо. Она отвернулась, уставившись в окно.       — Он ушел, Гарри. Исчез. Как будто ничего и не было. И это унизительно. Потому что я даже не знаю, что между нами было. Имею ли я право страдать? Или я просто идиотка, которая просто переоценила его взгляд и его… присутствие. Гарри снова помолчал, потом встал и сел рядом, на краешек стола. Его голос стал почти шепотом:       — Гермиона, ты не просто имеешь право. Ты человек. Ты моя семья. И я не позволю тебе сгорать молча, будто ты не важна и ничего не значишь. Она прикусила губу.       — Я ненавижу, что скучаю по нему. По его дурацким замечаниям. По его вечно раздраженному тону. Даже по тому, как он задирал подбородок, будто всегда был прав только он. Гарри хмыкнул:       — Он и правда думает, что всё знает. Это же Малфой. Может, потому и ушёл. Испугался, что чувствует больше, чем сможет вынести.       — Он всегда всё делал, как ему удобно. Гермиона сжала кулаки и снова выдохнула:       — Но почему теперь это не просто раздражает, а… ломает меня? Гарри потянулся и осторожно накрыл ее руку своей.       — Потому что ты не железная, Гермиона. Ты женщина, которой однажды, несмотря ни на что, открылся человек, которого она всю жизнь ненавидела. И оказалось, что ненавидела не за то, что он был злом… а за то, что был зеркалом. Вы удивительно похожи. Она посмотрела на него. В ее глазах впервые за много дней мелькнула маленькая трещинка надежды.       — Спасибо. За то, что не даёшь мне раствориться в этом.       — Всегда. — Гарри улыбнулся. — А теперь давай договоримся. Сегодня ты празднуешь. Потому что мы с Джинни не перенесем еще одну неделю без твоих язвительных комментариев в ответ на наши глупости.       — Я подумаю, — сказала она, смахивая навернувшуюся слезу. Гарри сжал ее пальцы.       — Не думай. Просто будь сегодня рядом с нами. Завтра можешь снова стать сильной. А пока позволь себе побыть просто Гермионой, нашей подругой и сестрой. *** День рождения казался ей абсурдной формальностью — чем-то, что кто-то придумал, чтобы заставить всех притворяться, будто время делает нас не старше, а важнее. Гермиона стояла на пороге «Котла и камня» — того самого паба, что держался на уютной магии, запахе старого дерева и дымке пьяных признаний, и всё еще пах карамельным элем, жареным картофелем и стойким привкусом послевоенной юности. От одного вдоха накатывало нечто вроде дежавю: ей снова девятнадцать, война окончена, и вся жизнь впереди. Но нет. Всё это было уже позади. А ее ждёт праздник, на который её вытащили друзья, несмотря на все упрямые протесты. Гермиона пришла последней, решив, что если уж ее заставили праздновать, то придет как положено имениннице — с выпрямленными волосами, в изумрудном платье, почему-то изумрудный стал ее любимым цветом, с открытыми плечами и тонкой золотой цепочкой на запястье. Она чувствовала себя слегка не в своей тарелке, будто играла роль своей версии, которая не грустит по исчезнувшему блондину. Всё в ней говорило: «Я в порядке». Всё в ней лгало. Гарри заметил ее первым. Он поднялся из-за стола с тем выражением лица, с каким смотрел на нее и в Хогвартсе, и в лесу, когда они искали крестражи, и после финальной битвы — как на нечто непреложное и родное.       — Ну что, Гермиона, — сказал он с полуулыбкой, отодвигая ей стул. — Ты теперь в ранге Великой Хранительницы Архивов, или я все еще могу обращаться к тебе на ты? Она села, грациозно приподняв подбородок.       — Не надейся, Поттер. Я теперь официально старше тебя по уровню тревожности. В Министерстве подарили медаль за это.       — По уровню тревожности ты старше всех нас вместе взятых, — фыркнула Джинни, ловко протягивая ей бокал шампанского. — За Гермиону. Самую упрямую, умную и совершенно невозможную ведьму, которую я когда-либо любила.       — И самую красивую, — добавил Рон с неуловимой мягкостью, — особенно в этом платье. Гермиона откинулась на спинку стула, слегка смутившись, но не отступая:       — Спасибо, Рон. Ты сегодня подозрительно обходителен. Это меня настораживает. Ты что, под Империо?       — Я исправляюсь, — с важностью сказал он, наигранно разводя руками. — После событий на свадьбе решил, что хватит быть идиотом. Перешёл в новую стадию эволюции — вежливый идиот.       — Надолго ли тебя хватит? — прищурился Гарри. — Спорим, до конца вечера кто-то бросит в тебя картошкой?       — И это буду я, — вмешалась Джинни, отпив из бокала. — Если ты еще раз подольешь Гермионе, когда она только отпила глоток.       — А я думал, ты порадуешься, что я её балую, — невинно улыбнулся Рон.       — Балуй кого-нибудь другого, — фыркнула Джинни. — Желательно, кого-нибудь, кто не сбежит в ужасе от твоих носков с оленями. Именно в этот момент к их столику приблизились двое — словно сошедшие с постера «Как выглядеть на миллион, даже если ты проклят семейным наследством». Пэнси в черном бархатном платье, с вызовом и насмешкой на алых губах. Блейз — расслабленный, как кот, который знает все теплые места в доме. Оба с коктейлями в руках и идеальным лукавым прищуром.       — Смотрите, кого нам подбросил этот чудесный вечер, — протянул Блейз, поднимая бокал. — Неужели отмечаете день рождения Мисс Министерской совести?       — Ну хоть кто-то знает, как надо приходить на вечеринки, — Пэнси провела взглядом по Гермионе сверху вниз. — Изумруд и презрение в глазах. Идеально, Грейнджер.       — От тебя это звучит почти как комплимент, Пэнси, — хмыкнула Гермиона. — Ты не заболела?       — Нет, просто согрешила: выпила зелье легкой искренности, — засмеялась Пэнси. Гермиона слегка смутилась, вспоминая вечеринку у Блейза и тот злополучный бокал шампанского, после которого из нее полились признания, о которых не должен был знать никто и никогда.       — Осторожнее, Паркинсон, — вставила Джинни. — от честности у тебя может пойти сыпь. Или проснуться совесть, не дай Мерлин.       — Угрожаешь мне, миссис Поттер?       — Не угрожаю, а предупреждаю. Мы, гриффиндорцы, всегда сначала предупреждаем, а потом нападаем. Но иногда наоборот, — добавила она со сладкой улыбкой.       — Обожаю эти стычки, — мечтательно сказал Блейз. — Будто снова оказался в Хогвартсе, только с алкоголем и без привидений. Надеюсь, без привидений.       — Тогда присоединяйтесь, — предложила Гермиона, отходя от прежнего напряжения и удивляясь, что не чувствует неловкости. — У нас ужин разве что с привидениями прошлого. Пэнси уселась рядом с ней и, склонившись, сказала вполголоса, будто между прочим:       — Правда, ты хорошо выглядишь, Грейнджер.       — Спасибо, Пэнси. Ты тоже выглядишь как человек, который потратил полдня на зачарованные щипцы для ресниц.       — Это были не просто щипцы. Это была магия высокой моды, — гордо фыркнула Пэнси, а потом лукаво сощурилась и добавила. — Кстати, Драко бы точно оценил твою трансформацию. Особенно после вашего уединенного сеанса терапии в винном погребе. Наступила гробовая тишина.       — А ты не говорила, что у тебя были «сеансы» с Малфоем. С вином и без свидетелей, — подняла бровь Джинни.       — И правильно сделала, — вмешался Рон. — На её месте я бы не признался даже под Веритасерумом. Это же Малфой. Это как поцеловать банши и надеяться выжить.       — Мерлин, — выдохнула Гермиона. — Кто-нибудь. Пожалуйста. Напоите меня так, чтобы я забыла, как вас всех зовут.       — Могу я? — откликнулся Блейз, щелчком призывая поднос с коктейлями. — Только не обвиняй меня потом, если проснешься в мантии чужого факультета.       — Еще не вечер, — пробормотала Гермиона, принимая бокал.       — О, вот и она — наша старая добрая Грейнджер, — шепнула Джинни. — Очаровательная снаружи, взрывоопасная внутри. Гермиона улыбнулась, но взгляд ее скользнул в сторону Пэнси. Та сидела молча, погрузившись в свои мысли и безмолвно наблюдая за происходящим: Джинни ярко спорила с Гарри о квиддичных турнирных ставках, Рон увлеченно доказывал Блейзу, что носки — это серьезный элемент самовыражения. Гермиона чувствовала рядом тепло чужого тела, странно успокаивающе, словно рядом был кто-то, кто, несмотря на все различия, знал, каково это — жить с незаживающей душевной раной под кожей. Пэнси медленно наклонилась к ней, ее голос был тихим, как если бы она пробовала себя в новой роли и еще до конца не верила, что имеет право ее сыграть.       — Ты знаешь… — начала она, глядя вперед перед собой, а не на Гермиону, — иногда я думаю, что хуже всего — не когда весь привычный мир рушится. А когда ты… вроде бы и собрал себя по осколкам воедино, но только по верхушкам. А внутри всё то же самое. И ты ходишь, говоришь, смеёшься — даже выглядишь так, будто всё в порядке. Но в какой-то момент кто-то говорит не то слово — и в груди трещит так, что приходится делать глубокий вдох в попытке успокоиться. Ты сейчас как раз такая. Снаружи — блеск. Внутри — треск, от которого ты бежишь. Гермиона не ответила. Она слушала. И с каждым словом чувствовала, как внутри подтаивает лед, который так старательно отращивала все эти дни. Слова Пэнси не жалели, но и не били наотмашь. Они просто проникали под кожу.       — Не злись на него. Правда. Я знаю, что ты умеешь злиться долго. И, возможно, тебе кажется, что ты обязана злиться — ради справедливости, ради самоуважения, ради принципов, которых у тебя всегда было больше, чем у всего нашего курса, вместе взятого. Но с Драко это не сработает. С ним вообще ничего не срабатывает, если пытаться мыслить логично. Он… — она на секунду запнулась, — он как старое проклятое зеркало. В нем всё отражается криво, особенно боль. Он не даёт ничего просто так. Он умеет только ранить или молчать. И чаще всего делает всё это вместе. Гермиона прикрыла глаза. Голос Пэнси звучал как бинт, который накладывают на кровоточащую рану. И, возможно, именно потому выдержать его было так сложно.       — Я знаю, ты сердишься, — продолжила Пэнси, всё так же тихо. — И я бы, наверное, тоже злилась. Может, даже больше. Но ты же понимаешь… — она сделала паузу, подбирая слова, — иногда у человека нет роскоши делать то, что он хотел бы. Иногда всё, что остается — это уйти, пока еще можно что-то не разрушить окончательно. Гермиона резко выдохнула носом, не засмеялась и не фыркнула. Скорее это была реакция тела на фразы, что ударили в самое сердце.       — Уйти можно по-разному, — почти беззвучно сказала она. — Можно уйти честно. Сказать. Объяснить. Но он просто… исчез. Будто я была… пройденной фазой. Этапом. Как будто всё, что между нами было, — это просто сон, который не стоит даже вспоминать. Пэнси всё-таки посмотрела на нее внимательно, и с почти незаметной тоской в глазах.       — Драко так любит делать, — сказала она тихо. — Всё молча. Но всё равно разрушительно. Гермиона покачала головой, и в ее голосе зазвенело стекло:       — Он мог бы мне сказать. Всё, что угодно. Хоть одну чертову правду. Хоть «я не могу, Грейнджер». Хоть «это был конец, Грейнджер». Он взрослый человек, не неразумный мальчик. Я не прошу невозможного. Только — не исчезать как трус. И, Пэнси, пожалуйста… — она перевела на нее взгляд острый, усталый, — не защищай его. Даже ты не обязана делать это. Пауза. Пэнси горько усмехнулась, но без яда в голосе сказала:       — Ты ошибаешься. Я как раз обязана. Мы слишком давно вместе ходим по этим прогнившим доскам, чтобы я могла делать вид, будто не знаю, почему он поступает так глупо. Но я не защищаю его. Я… просто хочу, чтобы ты поняла. Он ушел не потому, что хотел исчезнуть из твоей жизни, а потому что решил, что так будет… безопаснее. Для тебя. Гермиона закрыла глаза, словно это помогло бы справиться с тем, как больно именно сейчас слышать, что это решение принималось «ради нее».       — Знаешь, — прошептала она, — это худшее, что может быть, когда кто-то делает выбор за тебя и называет это заботой. Когда лишают права на собственную боль и на собственный выбор. Пэнси тихо выдохнула.       — Согласна. Это отвратительно. Но, черт возьми, насколько же это в его стиле. Он вечно думает, что знает, как будет правильно. А потом смотрит на обломки и не понимает, почему все плачут.       — И он сам среди них, — добавила Гермиона с тихой яростью. — Только не признается в этом никогда.       — Конечно, нет, — кивнула Пэнси. — Он скорее сожжет собственное наследство, чем признается, что ему больно. И, будь честна… ты ведь всё равно его любишь. Гермиона вздрогнула от неожиданности этого «любишь». Это не было вопросом. Не требовало подтверждения. Просто было фактом, который Пэнси знала. Который, возможно, знали все присутствующие за столом. Кроме самого Драко.       — Я… — начала Гермиона, но не договорила. Просто посмотрела на Пэнси. И в этом взгляде было все: усталость, боль, любовь, которую никак не выкорчевать — даже если ты носишь изумруд и держишь спину прямо. Пэнси кивнула.       — Не надо слов, Грейнджер. Я и так вижу. Давно увидела. Ты просто была последней, кто себе призналась. Это нормально. Мы, умные женщины, всегда на шаг позади собственных чувств. Если кто-то и сможет пережить любовь к Малфою и не сойти с ума, то, к несчастью, это ты.       — Мне кажется, — тихо сказала Гермиона, — что я бы всё выдержала. Любую правду. Любое его «нам нельзя». Кроме молчания.       — Да. Я знаю. Потому что ты из тех, кто держит слово. И готова за это отвечать. А он из тех, кто думает, что молчание безопаснее. И всё портит. Гермиона чуть покачала головой, но не возразила. Слова Пэнси звучали как странное, неожиданное благословение. И в них было больше поддержки, чем она получила от своих друзей за эти пару недель.       — Спасибо, — сказала она тихо. Пэнси выпрямилась, вернула себе прежнюю усмешку и, словно переключаясь, хлопнула ладонью по столу:       — Все, хватит. У меня тут макияж на пятьдесят галлеонов. Еще минута душевности и тушь потечет. Кто-нибудь, принесите коктейль! С нотами забвения и легкой иллюзией смысла жизни. И Гермиона, впервые за долгое время, позволила себе улыбнуться по-настоящему — устало, но мягко. Так улыбаются тем, кто внезапно стал союзником в той войне, которую ты всегда вел в одиночку. *** На столе стоял поднос с бокалами с игристым вином, искрящимся золотыми блестками. Друзья старались держать тон разговора веселым, хоть и иногда кто-то косился на нее тревожным взглядом чуть дольше, чем нужно. Пэнси остроумно подкалывала Джинни за выбор прически, Блейз со вкусом разбавлял разговор саркастичными комментариями, Гарри делал вид, что не замечает обмена колкостями, а Рон… Рон подливал ей шампанское и смеялся слишком громко. Когда время приблизилось к одиннадцати, Гермиона встала, поправила мантию и тихо сказала:       — Спасибо всем вам за этот дивный вечер. Но мне, пожалуй, пора. А вы посидите ещё и выпейте за моё здоровье.       — Ты уверена? — Джинни потянулась удержать её рукой. — Выпей ещё хотя бы один коктейль, он как раз начал искрить.       — У меня голова искрит хуже, — усмехнулась Гермиона. — Пойду. Пока не расплакалась от переизбытка вашей любви. Блейз сделал театральный поклон:       — Ты достойно держалась, Грейнджер. Как настоящая слизеринская леди.       — Спасибо за комплимент, но, слава Мерлину, я всё-таки гриффиндорка, — кивнула она сдержанно и, попрощавшись, направилась на улицу, чтобы аппарировать домой.       — Ты точно не хочешь, чтобы я тебя проводил? — спросил Рон, неловко догнавший ее в дверях.       — Всё в порядке, Рон. Я доберусь сама, — мягко отказалась она. — Правда. Спасибо за вечер. Он задержался на полшага, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал. Только кивнул ей вслед, и она растворилась в темноте. Влажная лондонская ночь тихим ветерком шевелила прядь у её виска. Мантия шуршала в такт листве деревьев. Фонари отбрасывали золотистые тени, в которых плясала пыль, напоминая крошечных фей. Гермиона шагала по мокрой дороге, на тонких каблуках, упрямо выстукивая ритм — почти как спасение от одиночества. Она поднялась по знакомому крыльцу к двери — три ступеньки, чуть стертая плитка, старые латунные перила. В голове уже крутились мысли о завтрашнем дне. Проверить свиток по болгарскому артефакту. Свериться с каталогом в архиве. Написать Гарри отчёт. Всё так, как и должно быть. Но она не дошла до двери. Что-то остановило ее. Шаг застыл в воздухе. Время застыло тоже. У самой двери стоял огромный букет. Не просто цветы. Пепельные розы. Не серые, нет. Они были цвета дыма, рассветного тумана, как если бы свет луны остался в лепестках. Сизые прожилки. Лёгкая позолота по краю лепестка. Как дыхание золы и пепла. Такие розы не растут просто так на клумбах. Они не покупаются в лавках. Эти цветы — особенные. Искусственно выведенные в уникальных теплицах. Мэнор. Это были розы из Мэнора. Мир вокруг дрогнул и покачнулся. Сердце внутри сжалось, замерло и упало, не дождавшись следующего удара. Её пальцы подрагивали, прежде чем она опустилась на корточки, медленно, как в вязком сновидении. Гермиона провела рукой по самому краю лепестка. И ощутила тепло. Нежность. Словно прикоснулась не к цветку — к коже. К телу. К прошлому… Это был он. Без записки. Без имени. Без намёка. Только цветы, кричащие безмолвием. В тишине раздалось лёгкое, почти беззвучное, шуршание крыльев в воздухе. Огромный угольно-чёрный филин, пронесся над улицей. Он сел на фонарь и глядел на нее из-под прикрытых век. Тихо. Молча. И спустя мгновение исчез в небе. Она поднялась медленно, как будто ноги отказывались подчиняться. Сердце колотилось в груди, как дикий зверь в слишком тесной клетке, изо всех сил бьющийся в стены из ребер. Пальцы дрожали, когда она обняла букет, прижала его к груди и закрыла глаза. Запах этих роз был тонким, теплым, сухим — ни сладким, ни цветочным. Ближе к древесному. Горьковатый. С примесью знакомого аромата, который она ощущала, зарывшись носом в его рубашку. Он помнит. Он. Черт возьми. Помнит. В ней, глубоко, зарождалась искра безысходности. Теперь Гермиона знала наверняка: пепел сгоревших надежд, однажды попав в легкие, остаётся там навсегда. Она открыла дверь и вошла в тишину квартиры. Только розы, пахнущие прошлым, всё ещё дрожали у нее в руках. *** Сумерки над Мэнором сгущались медленно, как шелковый саван, окрашенный багровыми бликами на выцветшем небе. Влажный солоноватый ветер ощущался как дыхание штормового моря. Пепельные розы в саду дрожали, словно чувствуя тревогу сквозь корни. Драко сидел на низкой каменной скамье, держа в пальцах сигарету и смотрел прямо перед собой в одну точку. В бокале, который стоял на земле у его ног, оставался ещё недопитый огневиски. Он даже не помнил, какой это уже по счёту — третий, пятый бокал? Все казалось слишком монотонным. Он не чувствовал вкус дыма. Не чувствовал крепкого алкоголя, что обжигал горло. Не чувствовал ничего, кроме тягучей, въевшейся в кости пустоты.       — Я. Тебя. Ненавижу, — выдохнул он в пространство, чеканя каждое слово, не зная, кому именно адресует эти слова. Себе? Ей? Миру, где всё вышло вот так? Он вспоминал каждую ночь, как прикасался к ней. Как шептал её имя в темноте, словно молитву. Как она выгибалась под ним, доверяя себя ему до самого сердца. Драко сжал зубы, почти до хруста. Почему? Почему каждый раз, когда он приближается к свету, все в нем орёт, что он не заслуживает? Что он испортит. Сломает. Опалит.       — Я не умею по-другому, Грейнджер, — прошептал он, опустив голову. — Я не был создан для нежности. Я родился не для того, чтобы быть с тобой рядом, как твои золотые мальчики. Я рожден, чтобы защищать яростью. Чтобы разрушать. Чтобы обжигать. Он выпустил дым сквозь зубы, пальцы дрожали от напряжения, скопившегося внутри. Он думал, что сможет просто уйти. Забыться. Стереть всё это из себя. Но оказалось, чем дальше он уходит, тем сильнее она пульсирует под кожей, как яд. Розы. Он послал ей розы. Как идиот, надеясь, что она поймет. Что простит. Что прочитает между лепестков: я все еще здесь. Я — не забыл. Он ударил кулаком по скамье.       — Сентиментальный кретин. Ты — Малфой, черт тебя дери. А ведешь себя как проклятый клоун на похоронах собственной гордости. Он ушел. Сделал все, как нужно. Как просили. Как потребовали. Шаги за спиной были почти неслышны, но он узнал их. Обернулся лишь, когда голос прозвучал:       — Ты снова здесь. Нарцисса стояла в проеме розового павильона, укрытая шалью, с выражением лица, которое свет лампад превращал в иконическое. Не женщина, а род, кровь, фамильная сдержанность, сжатая в одну фигуру.       — Наблюдала? — тихо спросил он, не поднимаясь.       — Я всегда наблюдаю, — отозвалась она. — Особенно, когда мой сын не спит ночами и разговаривает с цветами. Он усмехнулся, но без улыбки:       — Не начинай, мама.       — Я просто устала смотреть, как ты гниёшь изнутри, делая вид, что всё под контролем. В этом доме слишком много людей делали то же самое, и мы оба знаем, как печально это закончилось. Он поднялся плавно и неспешно. Не уважения ради, просто не мог сидеть на месте, когда снова придется выслушивать про «разумные выборы».       — Всё уже решено, — сказал он. — Ты можешь перестать читать мне лекции. Я сыграл свою роль. Я сделал то, что от меня требовалось. Сказал всё, как надо. Ушел, как просили. Нарцисса внимательно посмотрела на него.       — Ты ушел не как Малфой. Ты ушел, как побитая собака.       — Я оставил её, потому что ты, отец и весь этот проклятый род, решили, что я не должен выбирать. Потому что вся моя жизнь должна быть посвящена не той, кого я люблю. А той, кого я должен привести в дом, назвав своей женой. С подходящими родителями и, в целом, родословной. С соответствующей репутацией и кровью. Нарцисса не отреагировала. Только прошла вперёд, шагнув в полутень.       — И что ты предлагаешь? Бросить всё? Род, фамилию, защиту? Пойти на поводу у чувства, которое закончится уже до следующего Рождества? Драко рассмеялся коротко и безрадостно:       — Всё уже брошено к твоим чистокровным ногам, мама! Всё, что во мне было моим, давно сожжено. Осталось только то, что вы сохранили для меня. Удобный брак. Список гостей. Будущая жена, которую я должен научиться уважать. Как завещание.       — Ты несправедлив, — сказала Нарцисса. — Астория…       — …не виновата, — оборвал он. — Да. Но и я не виноват, что выбрал не её. Что не могу смотреть на неё, не вспоминая, кого мне пришлось оставить. Я не виню никого. Я просто пытаюсь продолжать жить с последствиями решения, которое уже принято не мной. Он замолчал, не в силах продолжать этот бессмысленный разговор.       — Мисс Грейнджер не из нашего мира, — сказала Нарцисса после паузы. — Ты знаешь это. Я не говорю, что она недостойна, но она другая. И когда исчезнет это чувство, а всё исчезает рано или поздно, останется только несоответствие. И ты будешь разрушен.       — Я уже разрушен, — произнес он тихо. Нарцисса подошла ближе.       — Тогда построй хоть что-то из этих обломков. Сделай хоть что-то, чтобы не остаться в руинах. Сделай разумный выбор. Он отвернулся.       — Он уже сделан, а то, что не мной, это уже не имеет значения. Пауза. Долгая. Легкий ветер будто сдувал пепел с сизых роз на клумбах.       — Тогда, — сказала Нарцисса, — хотя бы не возвращайся к ней. Не пиши. Не отправляй цветы. Не оставляй ей надежду, если сам не готов сжечь за собой мосты. Когда-то она поймет ради чего всё это, Драко. Он пристально, с долей сожаления, посмотрел на мать.       — Я не оставлял ей надежду, — выдохнул он. — Я оставил ей то, что ещё осталось от меня — только пепел. Всё остальное вы уже забрали у меня. Он остался один. Среди пепельных роз, в саду, где цветы чувствовали боль. Сигарета догорела между пальцев. А в сознании медленно и глухо билось одно единственное:

Прости, Грейнджер. Если я сгорю в этом пламени — ты сгоришь вместе со мной.