Глава 10. Выбор

      Гермиона стояла в душной тишине архивного зала, окруженная грудой бесполезных манускриптов и старых свитков без нужного ответа. Пергаменты шуршали, как сухие листья в осеннем ветре, и казалось, что даже магия здесь выцвела от её усталости. Слепая ярость нарастала в ней, медленно, как прилив. Она уже не различала, от усталости ли трясутся пальцы, отчаяния или желания закричать. Проклятье, ну сколько можно? Сколько можно искать след того, кто возможно, уже давно мёртв? Где эти великие Хранители, если от них не осталось ни следа? И почему, черт возьми, всё это снова на ней одной? Она резким движением оттолкнула одну из книг. Та с глухим стуком упала на пол. Где был он? Где был Драко Малфой, когда она ночами всматривалась в руны, выжигала глаза над письменами? Он ушел в молчание. Да, был букет роз. Красивый, загадочный, болезненно-немой. И полный вакуум. Она больше не хотела тишины. Она хотела удара грома, ответа, даже проклятия, но не этой вязкой, убивающей надежду, пустоты. Не осознавая, как дошла, Гермиона оказалась у кабинета Гарри. Не постучала. Просто распахнула дверь и влетела внутрь.       — Гермиона?.. — Гарри привстал из-за стола, заметив ее лицо. — Что случилось? Она прошла внутрь, бросила папку на край стола, как обвинение во всех своих проблемах.       — Я устала. Я не сплю. Я еле дышу, Гарри. Эти поиски — это тупик! Я проверила все: славянские хроники, итальянские гробницы, болгарские кланы. Ни одного следа Хранителя Девятого круга. Ни одного! Как будто они просто испарились. Или никогда не существовали. Он ничего не сказал. Только подошел ближе.       — И Драко… — добавила она тише, почти сквозь зубы. — Испарился. Ни одного слова. Ни объяснений. Как будто меня никогда не было. И теперь я разгребаю это одна. Сама. Хотя должна была быть командная работа, да? Голос дрогнул. Она не заплакала — нет. Гермиона Грейнджер не плачет. Но ярость в ней была такой, что воздух, казалось, начал звенеть.       — Я не могу больше. Я либо сожгу эту библиотеку к чертям, либо взорвусь сама. Потому что я ощущаю, как всё это… — она сжала кулаки. — Как это высасывает из меня жизнь. Гарри молча сел на край стола, как обычно, внимательно глядя на неё. Его взгляд был не просто сочувствующим. Он был по-настоящему братским.       — Я очень рад, что ты наконец-то пришла и просишь помощи. Потому что, зная тебя, если бы я предложил сам, ты бы упрямо отказалась.       — Потому что мне больше не к кому идти, Гарри, — выдохнула она. — Потому что, если я не найду этого Хранителя, всё, что мы делали, что я делала… это будет зря. Он кивнул.       — Я отправлю запросы. У нас есть люди, отслеживающие древние родословные, оккультные кланы, хранителей архаичных практик. Я свяжусь с болгарским отделом, с Валканом, он разбирался в культах крови. Мы что-нибудь да найдём. Обещаю. Она кивнула, вытирая щеку тыльной стороной ладони, будто это был просто пот, а не предательская влага из глаз, пробившаяся наружу.       — Спасибо.       — Гермиона, — мягко сказал он, коснувшись ее плеча, — ты не одна. Даже если кое-кто решил быть идиотом и испариться. Она усмехнулась сквозь горечь.       — Мне просто необходимо было, чтобы кто-то сказал это вслух.       — Тогда повторю: ты не одна. И ты — самая упрямая волшебница из всех, кого я знаю. Так что мы дожмем это. Вместе. Она кивнула. И впервые за много дней ощутила в груди не гнев, а что-то похожее на облегчение. *** Мэнор молчал, словно сам стыдился той игры, в которую снова втянули его обитателей. В саду туман неспешно поднимался из влажной земли, и, среди роз и лилий, Нарцисса Малфой, как всегда с безупречной осанкой, скользила по гравию в длинном темно-синем платье. Драко ждал в малой гостиной, возле старинного камина, где огонь пылал больше для ощущения уюта, чем для тепла. Он был одет в серый жилет, льняную кремовую рубашку, брюки и узкие черные туфли, точно собирался на дипломатический прием, а не на эту обреченную встречу. Нарцисса вошла без стука, сопровождаемая хрупкой фигурой в бархатном платье болотного цвета. Каштановые волосы Астории были собраны в элегантную прическу, несколько прядей мягко спадали на щеки. Ее светлая кожа казалась еще прозрачнее на фоне бархата.       — Драко, — ровно произнесла мать, — ты ведь помнишь Асторию Гринграсс. Полагаю, вам будет, о чем поговорить. Я оставлю вас. Ни один из них не стал протестовать. Дверь за Нарциссой закрылась почти беззвучно. На мгновение между ними повисла тишина.       — С тех пор как мы виделись, ты, похоже, стал ещё более серьёзен, — сказала Астория первой, проходя к креслу и грациозно опускаясь в него. — И всё так же молчалив.       — Мне казалось, ты это ценила, — сухо ответил Драко, присаживаясь напротив. Она слегка улыбнулась.       — Я ценила, что ты не был похож на других ребят с нашего факультета. Удивительно, насколько человек может быть одинок, даже среди таких, как он сам. Он смотрел на нее внимательно. В ее голосе не было ни капли притворства.       — Тебя тоже заставили приехать? — спросил он прямо. Астория откинулась на спинку кресла и посмотрела в пламя.       — Меня, скажем, вежливо пригласили. Но с оттенком того самого давления, что мы оба прекрасно знаем. У Гринграссов, как и у Малфоев, есть репутация. И определённые ожидания. Особенно… после войны.       — Ты не хочешь этого, — сказал Драко, и в его голосе не было ни вопроса, ни осуждения.       — А ты?       — Я хочу… свободы. И покоя. И чтобы меня не ставили в тупик обязательствами перед фамилией, кровью и пророчествами. Но увы, в моей жизни всё не так просто.       — Значит, нас, как минимум, двое. — Астория вздохнула и развернулась к нему. — Ты не обязан притворяться. Я знаю, что ты не влюблен в меня. И я не влюблена в тебя. Более того, — ее глаза прищурились, — я подозреваю, что ты влюблен в кого-то, кого Нарцисса сочла бы… неподходящей парой для тебя. Драко чуть поморщился.       — Слово «влюблен» тут неуместно.       — Конечно. Назовем это… притяжением? Одержимостью? Столкновением стихий?       — Скорее, проклятием, — тихо бросил он. Она кивнула, и её губы тронула грустная усмешка.       — Иногда именно из этого и рождается любовь. Но, Драко… если ты когда-нибудь решишь, что устал воевать, ты знаешь, где меня найти. Я не буду той, кого выбрали за тебя. Но я могу быть той, кто поможет тебе дышать, если ты больше не сможешь. Он посмотрел на неё, и, впервые за эти дни, почувствовал благодарность, а не раздражение и вину.       — Ты достойна… не роли, а выбора, Астория. Настоящего.       — Как и ты, Драко. В этот момент дверь вновь открылась. На пороге стояла Нарцисса.       — Надеюсь, вы всё обсудили. Чай готов. Но в этом гостеприимном чаепитии уже не было интриги. Только остатки ожиданий и надежд, которые таяли, как сахар на дне фарфоровой чашки. *** Гостиная на первом этаже напоминала этюд уцелевшей эпохи: изысканный малахитовый камин, старинные кресла с резными ножками, тяжёлые шёлковые шторы. Астория, задумавшись, стояла у окна, тонкими пальцами касаясь стекла. Отражение свечей играло на ее щеках золотыми отблесками. Нарцисса вошла неслышно, как обычно. В её движениях не было ни тени спешки — только сдержанная грация женщины, привыкшей к власти.       — Он никогда не был простым, — сказала она, не дожидаясь, пока Астория обернется.       — Я знаю, — мягко отозвалась та, опуская руки. — И не ждала иного. Нарцисса подошла ближе, опустилась в кресло и жестом предложила Астории сесть напротив. Та подчинилась. Несколько секунд они молчали.       — Ты знаешь, почему я пригласила тебя, — произнесла Нарцисса наконец. — И ты знаешь, чего ждет от нас общество. Кровь. Род. Баланс. Союзы, что скрепляют больше, чем чувства. Астория внимательно смотрела ей в глаза.       — Я прекрасно это понимаю, леди Малфой. Но… вы ведь тоже были когда-то девушкой, которой выбрали мужа. И вы знали, что выбор был не ваш. В лице Нарциссы мелькнуло нечто похожее на усталость. Или память. Её взгляд стал рассеянным, будто в нем вспыхнули кадры из прошлого.       — Я научилась любить его. — Ее голос стал тише. — Люциуса. Со всей его темнотой, амбициями и холодной гордостью. Это было сложно. Но… достойно. И я бы не изменила ни одного дня. Потому что он был моим выбором в рамках того, что мне позволили.       — Но времена изменились, — сказала Астория. — И мы больше не обязаны жить так, как диктует нам род. Сейчас выбор уже можно сделать не только сердцем фамилии, но и своим собственным. Нарцисса наклонила голову, всматриваясь в нее.       — Ты умна, Астория. И мудра. Но ты должна знать: если он не вернётся к тому, кем был всю жизнь — то сам сгорит в своём огне. И сгорит та, кто стоит рядом с ним. А ты — ты могла бы стать водой, а не пламенем.       — Я думаю, — твердо произнесла Астория, — что не хочу быть никем, кроме самой себя. И не хочу быть для него удобной. Он достоин большего, чем фасад спокойствия. Он достоин правды, даже если она пугает.       — Правда? — с горечью переспросила она. — А ты знаешь, что это за правда? Что он смотрит на нее, будто она его стихия, шторм. Его гибель и его спасение. А я вижу, как он сгорает. И боюсь только одного — что он слишком рано сгорит дотла. А она не успеет понять, что пламя нельзя просто полюбить, его нужно уметь нести. Астория встала, её лицо оставалось спокойным, но голос звучал хрустально чётко:       — Если вы хотите, чтобы я стала его щитом — я им не буду. Но если он выберет меня, сам, не из страха и долга, тогда, возможно, я останусь. Не потому, что род того требует. А потому, что я — это выбор. Его выбор. И я не предам его. Нарцисса поднялась тоже. Их взгляды встретились — в них скользили уважение, сдержанная печаль и понимание.       — Тогда это, возможно, был последний разговор на эту тему.       — Я благодарна за честность, — тихо ответила Астория. И вышла. Легко, как тень. За ней мягко закрылась дверь, оставив Нарциссу в тишине. Она долго стояла у камина, глядя в огонь.       — Тогда выбирай сам, мой мальчик, — прошептала она. — Но, если тебя поглотит пламя, я не стану подносить воду. *** Особняк Забини был построен словно для того, чтобы его архитектура сговаривалась с тенями. Вечером особняк дышал иным ритмом: будто у него было собственное сердце — в такт хрусту льда в бокале огневиски и мягкому потрескиванию огня в очаге. В одной из дальних комнат, где стены были обиты бархатом глубокого графитового цвета, а в воздухе висел тонкий аромат сандала и виски, Драко Малфой сидел, опершись локтями о колени, сцепив пальцы в замок. Черная рубашка оттеняла аристократичную бледность, взъерошенные волосы явно говорили о бессонной ночи. Блейз вошел с бокалом вина и привычной полуулыбкой:       — Мне кажется, ты уже врос в это кресло. Или это кресло вросло в твою тоску, Малфой.       — Я больше не знаю, где заканчиваюсь я, и начинается это… кресло, — хрипло отозвался Драко, не поднимая глаз. Блейз сел напротив, грациозно, как кот, и поставил бокал на столик между ними.       — Ну, выкладывай. Я терпеть не могу, когда ты выглядишь, как герой трагедии шекспировского уровня, и молчишь. Даже Снейп в худшие свои дни не был столь выразителен в молчании. Драко издал смешок. Короткий и горький.       — Это Грейнджер.       — Очевидно.       — Это артефакт.       — Тоже очевидно.       — И это… я. В худшем своём проявлении. — Он резко поднял глаза, и в зрачках плясал тот самый огонь, который так часто вспыхивал в последние недели. — Я не понимаю, как перестать ее чувствовать. Блейз откинулся на спинку кресла, прищурился.       — Ты боишься, что это не ты, а артефакт диктует тебе чужое чувство. Что это не любовь, а древняя магия, которая стерла твои границы.       — Я не говорил про любовь.       — И не надо. Это написано у тебя на лице. Удивительно, что ты еще не начал излучать лилиевый аромат и писать романтические стихи кровью. Драко зло скривился.       — Это не смешно, Блейз.       — Я и не смеюсь. Я просто… завидую. Ты живой, Драко. Впервые за все эти годы ты не носишь на себе маску. Только ты путаешь страх с ясностью. Ты думаешь, что если боишься — это значит, что это ошибочно. А, может быть, наоборот? Драко встал. Сделал несколько шагов по комнате и остановился у окна. Неторопливый дождь оставлял длинные печальные дорожки на стёклах.       — Я не могу быть с ней, Блейз. Я Малфой. Я часть системы, от которой она страдала. Которую она сражалась разрушить. Я был на той стороне, даже если потом перешёл.       — А теперь она на твоей. — Голос Блейза был спокоен. — Она рядом. Ближе, чем любая из тех, кого когда-либо тебе подбирали в пару. И что хуже всего — она знает, кто ты на самом деле. И все равно остаётся. Драко повернулся. Его лицо было бледным, с усталостью в тенях под глазами.       — Астория — правильная. Спокойная. Она из хорошей семьи. Она бы поддержала меня во всём. Она умеет молчать там, где Гермиона кричит.       — И именно поэтому ты хочешь кричать вместе с Грейнджер, — отрезал Блейз. — Потому что в ее крике — жизнь. Потому что она вытаскивает тебя из льда, из вечного притворства. Потому что она не боится твоего огня. Драко опустился обратно в кресло, схватился за бокал с огневиски, но так и не отпил.       — Она не защищена от этого артефакта. Забини, ты бы видел, что со мной происходит. Магия в моих венах — это не просто активация. Это трансформация. Я не могу дышать, когда подумаю, что она может пострадать из-за этого. Я хочу держать ее подальше, чтобы спасти.       — А может, чтобы не спасать? Может, чтобы уберечь себя от того, что ты не контролируешь? — Голос Блейза стал тише, но не менее настойчивее. — Скажи честно, Драко. Ты хочешь защитить ее… или боишься, что она станет твоей слабостью? Молчание. Долгое. Только огонь в камине потрескивал, одобряя эту исповедь.       — Она уже моя слабость, — прошептал Драко. — Но я хочу, чтобы она была и моей силой. Я хочу… чтобы она осталась целой и невредимой. Чтобы никогда больше не дрожала в моей тени. Я больше не хочу быть её кошмаром. Блейз налил себе еще немного вина.       — Тогда будь тем, кто рядом. Если ты действительно хочешь её защитить — не исчезай. А будь тем, с кем она может победить то, что пришло из глубины древних малфоевских ритуалов. Драко уставился в камин, собираясь с мыслями.       — Я боюсь, Блейз. Что однажды в зеркале я увижу не себя. А кого-то, кем меня сделает эта магия.       — Если ты превратишься в чудовище, убедись, что в этом мире есть та, кто умеет говорить с чудовищами. И ты знаешь, кто она. Драко закрыл глаза и выдохнул, будто наконец позволил себе дышать свободнее. *** Волшебные светильники в архивном зале Министерства сегодня едва горели, чувствуя, что та, кто здесь работает, давно исчерпала свой ресурс работоспособности. За высокими окнами вечер растекался туманом по Лондону. Гермиона сидела, окруженная кипой древних пергаментов, в которых покоились лишь пыльные обрывки магии и шорох мёртвых слов. У нее болели глаза от многократного перечитывания символов, а пальцы были в чернильных пятнах, как в шрамах. Она уже не надеялась. Уже не верила, что среди тысяч строк, переписанных магами девяти поколений, может быть что-то, что приведёт её к разгадке. Но именно в этот день она не ушла домой вовремя. Что-то, почти неуловимое, тянуло её к одному, давно забытому отложенному, тубусу. Он был стар даже на фоне прочих. Свиток внутри пах старым дубом и угольной пылью. Символы на нем дрожали под пальцами, как от холода или предчувствия. И вдруг — вспышка осознания. Фразы выстроились в ряд.

«Хранитель Девятого Круга ушел за границы старого мира. Туда, где лёд и магма сплетаются. Где граница Гельвеции и Ломбардии тонка, как дыхание. Там, где камень поёт кровью рода. Его потомки держат знания. Его потомки хранят.»

Сердце Гермионы застучало так резко, что она выронила перо. Она медленно откинулась на спинку кресла, глядя на слова, не веря своим глазам. Лёд и магма. Камень и кровь. Гельвеция и Ломбардия. Альпы.       — О, Мерлин, — прошептала она. — Альпы. Это же… граница Швейцарии и Италии. Она судорожно схватила пергамент, свернула его в тубус и прижала к груди. В тот момент весь зал словно исчез. Только её дыхание, стук сердца и дрожь в коленях. Она так быстро добежала до кабинета Гарри, что даже не заметила, как дрожит мелкой дрожью. Трясущейся рукой постучала в дверь и, не дожидаясь, вошла.       — Гермиона? — Гарри поднял взгляд от бумаг, и в его голосе прозвучала тревога. Она вошла, запыхавшись, будто ее гнали дементоры. Щеки румяные, глаза горят, волосы растрепались, как после ураганного ветра.       — Я нашла его, Гарри, — выдохнула она. — Я… я нашла, где может обитать потомок хранителя. Я уверена. Он встал.       — Покажи. Она развернула пергамент и положила на стол. Протянула пальцем по символам.       — Это свиток, который когда-то считался утраченной копией договора о девятом круге. Сначала я не придала этому значения. Но это была карта. Загадка. Я не замечала раньше потому, что здесь нужен был особый порядок символов. Старый диалект Северной Ломбардии.       — И ты… перевела его? — Гарри смотрел на нее так, будто она только что вышла из Арки смерти невредимой.       — Да, Гарри! И это ведёт в Альпы. — Ее голос дрожал, но внутри уже разгорался костёр предвкушения. — Каменная гряда, где по преданию происходило одно из древнейших слияний магических родов. «Где камень поет кровью рода» — это не метафора, Гарри. Там жил хранитель. А если жил, значит, возможно, кто-то остался. Наследник. И он знает, что делать с артефактом. Он может знать, как нас спасти. Пауза. Гарри смотрел на нее долго, словно пытался прочесть между строк не только пергамент, но и ее саму. Потом уверенно кивнул.       — Мы можем собрать выездную группу совместно с аврорами. Я могу связаться с отделом международного магического сотрудничества. Или…       — Нет. — Гермиона сказала это тихо, но непреклонно. — Нет, Гарри. Он не заговорит с отрядом авроров. Ни с кем из Министерства. Не с теми, кто не несёт на себе отпечатка артефакта. Я должна поехать одна.       — Гермиона… — Гарри сделал шаг к ней. — Это безумие. Альпы — это не просто прогулка. Это другая страна. Чужие магические границы. Ты не знаешь, с кем столкнешься там.       — Я знаю. — Ее глаза горели. — Я знаю, что если туда поедет кто-то другой — мы потеряем единственный след. Я… Я это чувствую. Он должен услышать именно меня. Он замолчал. Потом тихо спросил:       — Ты скажешь Драко? Молчание. Потом один-единственный смешок.       — Нет. — Она отвернулась, глядя в окно. — Он ушел. И я не могу пойти к нему с просьбой о помощи. Не сейчас. Это мой путь, а не его. Он выбрал отстраниться. Я выбрала идти вперед.       — Но ты скучаешь по нему, — сказал Гарри.       — Каждый день, — прошептала она. — Но это не меняет сути. Сейчас — не время для чувств. Сейчас — время для ответов. Гарри вздохнул, проводя рукой по лицу.       — Хорошо. Я подготовлю портключ. Ты отправишься послезавтра на рассвете, за это время я улажу всю бумажную волокиту с международными документами. Пожалуйста, Гермиона… будь осторожна.       — Обещаю. *** Когда она вернулась к себе домой, небо уже наливалось розовой сталью. Она долго стояла у окна, обхватив себя руками, глядя, как ветер носит листву по мостовой. В её глазах отражалась решимость. Страх. Надежда. Она достала пергамент еще раз. Провела пальцем по словам.       — Я иду за тобой, — прошептала она. — Кто бы ты ни был. Где бы ты ни скрывался. А в другой точке карты, в доме, где всё еще пахло розами и пеплом, один мужчина не мог уснуть. Потому что с каждой ночью он всё отчётливее чувствовал, как что-то первобытное зовёт его к ней. Как огонь внутри требует вернуться.