Глава одиннадцатая, в которой обозначается важность кофе

      [Михаил Горшенев]       С момента нашего прибытия больше особо ничего не произошло. Нас поселили в двухкомнатной квартире в очень похожей на нашу обыкновенную земную многоэтажку. Без моего ведома и соглашения (впрочем, не только моего) Летов и Кобейн заняли одну комнату. Они часами напролет разговаривали и смеялись.       Наконец, наступил день, когда нас привели в Хохрот. Там было… очень интересно. С виду здание было маленькое, да и внутри тоже. Но в некоторых местах, например, на пятом этаже вдруг появились очень большие потолки. А в комнате, где ученики собирались выпить, наоборот, места было как в чулане.       Еще одна примечательная вещь — по две комнаты с кабинками для переговоров на каждом этаже. Именно в такую комнату мы забрели с Цоем. Он ликующе достал из красной мантии, в которую нас всех переодели, не абы че, а пачку Мальборо!       Я с удовольствием принял сигаретку, и мы начали неспешный треп.       — Хорошо. Давно я не курил.       — Ага. — Виктор выпустил дым.       — Хотя надо бросить, — вдруг говорю. — Наркотики меня погубили. А никотин тоже же наркотик вроде?       — Вроде.       — Зависимость любая плохая.       — Ага.       Цой хоть и был немногословным, но, как мне показалось, прям в точку базарит. Я повеселел и снова начал:       — А что ты думаешь про это все? Что будем учится в школе чертей и потом работать на Смерть?       Виктор постоял, как будто прогружаясь, а затем почесал голову и хмыкнул:       — Да все лучше, чем не быть. Мы продолжаем мыслить, а значит, живем. А еще нам предстоит узнать очень много. Я вот, знаешь, в Раю работы у ангелов попросил. Так вот мне все грехи отпустили, и я стал святым. Мир изучал. Отвечал на молитвы. И скажу я тебе, Миша, что работа эта не для людей и действительно для святых. Поэтому я бросил. Ну и Летов, конечно, зерна сомнения посеял.       — Какие тут интересные комы! — вдруг услышал я незнакомый голос. Одновременно с Витей я вздрогнул и оглянулся. Из кабинки вышел светловолосый юноша в красной мантии — такой же, как и на нас.       — Простите, — смущенно сказал он, — я не хотел обрывать ваш разговор… Советую вам говорить в этих кабинках. Правда, кома там странная, я раньше таких не видел. Однажды, когда меня отчитывал отец…       — Кто ты, чудак? — перебил его Витя, явно недовольный тем, что его самого перебили. Лицо юноши порозовело.       — Я Гегнер Эстран, простите, я должен был сразу представиться. Я поступаю в Хохрот.       — Как и мы, — сказал я. — Это Виктор Цой, а я Миша Горшенев. Мы раньше были людьми.       — Ну, я это понял. У вас странные имена, — сказал Гегнер. Вдруг он почувствовал, что здесь лишний, и вежливо стушевался. Мы с Витей снова были одни.

***

      [Голод]       Я иду по мраморному паркету красного цвета и сажусь среди учеников. Еще очень рано, но черти уже здесь. Они волнуются. Им невдомек, что возьмут всех. Но страх не оправдать свои надежды и надежды собственных родителей преследует их как тень. Буквально весь воздух пропитан им.       Я скольжу взглядом по ученикам. Читаю их мысли, стараюсь определить их направление. Этот будет моим, этот, несомненно, Смерти, эта, наверно, Болезни. На одном из чертей я остановился. О! Русые волосы, улыбка, но потеря и грусть глубоко в душе, полный крах понимания мира и самого себя. Зеленые, как лес, глаза, смотрят прямо в лицо собеседнику с еле заметной гордостью и превосходством. «О-Рэн неповторима. Даже твои жалкие размышления не сравнятся с ней, — читаю я его мысли. — Ты человек, а она — безликий остров, отражающий и Землю, и всю Вселенную. У нее нет образования, она не прочитала ни одной книги, однако мне проще говорить с ней «ни о чем», чем философствовать с тобой».       Безликий остров. Как интересно придумано. Непередаваем внутренний мир этого мужчины. Чему родина его душа? Смерти, скорее всего. Или же этому безликому острову?       Или никому?       Я всегда уважал приватность воспоминаний своих Сыновей, а тем более чужих. Но здесь я не удержался и посмотрел.       Ночь на острове. Океан приливами и отливами лижет песчаный берег. Полная луна царствует в небе над пустотой. Красиво, как никогда в жизни.       — Я всегда хотел путешествовать, — шепнул мужчина. — Обойти и осмотреть весь свет.       — Осмотлеть, — вставила О-Рэн. — Когда-то я думара, что моя судьба — длянь. Но я ходира по Японии. Я знара много рюдей. Я научирась чувствовать кожей этот мир. Где ты бывар?       — В Канаде. Родился в России. Ты была в России?       — Нет.       — Откуда же ты знаешь русский?       — Я знара многих русских. Варварская нация. Все на «и так сойдет». Нет сейсин, но юнсуи са. Soshite, subete no roshiahito wa, kuroi shinjitsu wa shiroi uso yori mo sugurete iru to kangaete imasu.       Повисло молчание.       — Ты не поняр.       — Да, но я догадываюсь, что ты сказала. Чем ты тут занимаешься?       — Ничего.       — Ты, наверно, много думаешь?       — Зачем? Нет. Думать — это око, но мазохисто. Чем борьше думаешь, тем борьше бед. Все, кто много думар, плохо кончири.       — Я умер во сне.       — Срабая смерть.       — О такой многие мечтают.       — А ты меня вообще срушаешь?       Летов вздохнул. На японском О-Рэн сказала бы больше. Или она не из разговорчивых?       — В России хородно, да? — вдруг спросила она.       — Да, очень. Когда я учился в школе, морозы были под пятьдесят градусов.       — Как?       — В общем, очень холодно.       Почему-то разговаривать с косноязычной слепой девушкой Летову очень нравилось. Как ни странно, он видел в ней потенциал — она способна его понять. Понять с большой буквы, если угодно. Она в принципе — способна. И О-Рэн оригинальна, несмотря на то, что не читала ни одной книги, не ходила в школу, буквально не видела жизнь, большей частью прожив ее на острове и пронесшись галопом по странам. Она мудра. И она просто есть.       — О-Рэн, я не понимаю мироздание. Загробная жизнь сбила меня с толку. Я почувствовал себя ничтожеством на мгновение.       — И сбежар от неизвестного к пливычному?       — Я слабак, да?       — Нет. Но ты не доржен бежать. Я буду с тобой. Я буду рядом и дареко. Но всегда с тобой.

Как зимний холод

Ночь на тихом острове

Смерть на брудершафт

      Воспоминание оборвалось. Что его оборвало? Гегнер Эстран подошел и что-то сказал Летову, и последний отвернулся от меня. Гегнер здесь! Я помню его еще бесенком. Как он вырос.       — До поступления в Хохрот, — рассказывал Гегнер Летову и Кобейну, — я дружил всего с четырьмя чертями. Арансио очень тихий, он такой жуткий, я всегда его побаивался. Его отец — бармен в «Знаке Водолея». С ним было весело, то есть с Арансио. Еще я…       И так далее. Мальчику в свое время уделили мало внимания, и теперь он капает на мозги другим. Я глянул на Курта. Ему сейчас так нелегко. То случайно прочтет чужие мысли, то внутренняя энергия взбалмошится. Он и человек, и черт, и посланник Смерти…       Боже, что за бред я надумываю? Пойду выпью кофе. Кофе — это то, что мне нужно сейчас.

***

[Доминио Анзагер]       Я нахожусь среди этих стен с самого детства. Это, по сути, часть моих владений. Сейчас директор — мой отец, но только я выучусь, и все мое. Думаю, закрыть ее, продать землю, и на вырученные деньги создать отряд для Антихриста.       Слышу ужасное жужжание рядом с кабинетом отца: кто-то увлеченно болтает всякий вздор. Я присоединяюсь к случайной компании из трех чертей и слушаю.       — Эстран? — встреваю я в разговор. Гегнер сконфуженно со мной здоровается. Знакомит меня с двумя другими. Так, рыжий — Егор Летов, с разноцветными глазами — Курт Кобейн. О как. Человечишку, да сразу в жрецы Смерти. Жалкое зрелище.       — Как вы думаете, скоро ли начнется нечто великое? — спрашиваю я после того, как первые знаки вежливости были выполнены.       — Я уже ничему не удивлюсь, — хмыкнул Егор. Он, как и Курт, начинал мне нравится. В них обоих есть «чертинка».       — В Раю потрескался белый мрамор, — продолжил я. — Это может значить только одно: последний, третий знак пришествия Антихриста.       — А какие первые два? — спросил Курт.       Я сделал важное лицо. Это мой день. Наконец-то я с кем-то поговорю на любимую тему.       — Первый знак был, когда сгорела библиотека в Раю. Погибло шесть ангелов.       — Но они же бессмертны? — задал очевидный вопрос Летов.       — В том-то и дело, — довольно ответил я. — Значит пламя было адское.       Никто не проявил интереса. Я продолжил.       — Второй знак — книжные черви в той же библиотеке. Съедено шесть полок с книгами, и, таким образом, уже две шестерки. Осталось узнать подробности последней новости.       Егор хмыкнул.       — Мальчик, что за ересь ты несешь? Разве в Библии не написаны признаки прихода Антихриста? Написаны. И совсем иначе.       Как он посмел назвать меня мальчиком?!       — Во-первых, я тебе не мальчик, во-вторых, Библия написана для людей, в-третьих, ты не знаешь базовой структуры иного мира, в-четвертых, Антихрист — не Сатана!

***

      [Егор Летов]       Черноволосый самодовольный юнец-сатанист обиженно ушел. Я не верю ни одному его слову и не воспринимаю всерьёз, но с политикой иного мира мне нужно будет ознакомиться.       Пришли Цой и Горшенев, и Гегнер напал со своей болтовней на них. Эстран говорил что-то о святости Цоя, о свадьбе. О какой свадьбе?       — У него скоро свадьба! — выпалил Гегнер.       — У кого? — общий вопрос.       — У Распределителя! Его повысили, и он женится.       Доминио презрительно хмыкнул.       — На ком же? На таком же высокомерном вертихвосте?       Забавно. Высокомерный вертихвост обвиняет другого. Прям иллюстрация к пословице про соринку и бревно. Распределитель, как по мне, ровный парень. Но честно говоря, геи подбешивают. Им только повод дай показать себя лучше других — сразу возгордятся. Им нужно слишком много внимания. Хотя, если так подумать, половина нашей планеты голубая. Да вся она голубая. Не зря ведь говорят: «Земля — голубая планета».       — Нет, невесту зовут Марьяна Цой, представляете, фамилия как у нашего Виктора!       Бедолага с фамилией Цой побледнел. Горшок положил ему руку на плечо и похлопал. Курт вздохнул и отвернулся. Наступила неприятная и неловкая тишина.

***

      [Голод]       Я сидел в «Знаке Водолея», который расширили специально для Всадников Апокалипсиса. По дороге я встретил Болезнь. Она сегодня грустна: Старушку Виртуозке хотят уволить из-за возраста. Я думаю, это глупости. Да, Вирта родилась до нашей эры, но ведь из ума она не выжила! Тем более черти ее так любят.       Ко мне подсел Смерть и тоже заказал кофе. Он, в отличие от Болезни, светился радостью и умиротворением настолько, насколько может самый разрушительный Всадник Апокалипсиса.       — Друг мой, — обратился он ко мне, — чудесный день сегодня! Мой старший сын получил повышение, младший поступает в Хохрот, питомцы в сборе и не вопят, мы с тобой болтаем и пьем кофе. Чем не жизнь?       — Если ты называешь удачный день — жизнью, тогда да, — я отхлебнул кофе. — Как я люблю кофе, Гитлер. Этот напиток бодрит, укладывает мысли по местам, придает креативности, в конце концов!       — Да, — кивнул Смерть, — кофе и для меня самая приятная на свете вещь, так как я, покончив всякого рода сношения с человеческими душами, делаюсь, наконец, полным распорядителем самого себя, своих мыслей и своих чувств.       — Но ведь мысль бдит и во время работы, — подметил я.       — Да, к сожалению. Вот и остается для моей судьбы: работа, мысли о Боге и кофе.