Глава 12 Переезд

Пребывание в «Дырявом Котле» было опасно не только для психического, но и для физического здоровья. Если насекомые в комнате составляли привычный антураж, то обнаружить их в яичнице было уже слишком. Гермиона поймала раздражённый взгляд Тома — хозяина заведения: желтоватые белки глаз, мутные, как вода в застойной луже, излучали немое обвинение за отказ от «фирменного» блюда с «допингами». Видела она эти допинги: буквально пятнадцать минут назад разбегались в ванной от внезапной атаки электрического света. Овсянка с изюмом полетела в урну с чувством глубочайшего облегчения. Карие глаза внимательно пробежались по жирному от прикосновений меню — плов с барбарисом, пирог с черносливом и миндалем, упомянутая злосчастная каша с изюмом. Напрашивалось удручающее открытие: очевидно, в отеле выжили лишь те блюда, в которых усатые улики смотрелись наиболее аутентично. Девушка мысленно поклялась своему будущему «я» никогда больше не брать из рук Тома ничего съедобного. Заплатив за неудавшийся завтрак, Гермиона тяжело поплелась наверх, к своим пока ещё живым сожителям. Мысли о переезде бились в висках в унисон со скрипом старых ступеней. Вернуться в коттедж? Когда люди расстаются по-настоящему, они не сворачивают годы совместной жизни в три картонные коробки за пару часов. Так бросают временное жильё — место, которое никогда не становилось домом. Но видеть Рона сейчас… Нет. Не из-за сомнений в себе или своих чувствах. Ему нужна эта тишина. Время осознать, что спасать уже нечего. Возможность не наломать дров в слепой попытке склеить осколки. Их доверие, когда-то монолитное, теперь покрылось паутиной трещин. Но связь, проросшая за годы сквозь самые тёмные времена, оставалась нерушимой. Они навсегда останутся на картах друг друга — яркими, болезненными, незаменимыми точками. Босые ступни прилипали к липкому полу «свежеубранного» — по словам горничной — номера. С каждым шагом приходилось прикладывать усилие, чтобы отрывать пятки — будто сама реальность не хотела её отпускать. И в этом тягучем сопротивлении мира Гермиона вдруг ясно ощутила: впереди было нечто новое. Пугающе, головокружительно новое. Так странно — не иметь дома, опоры, но и страха не было. Она сможет постоять за себя. В конце концов, всегда можно одолжить палатку и ночевать в Лесу Дин. Смешно признаться, но в той походной палатке было просторнее, чем в её прошлой съёмной квартирке. Или составить компанию бездомному мужчине за окном, с аппетитом уплетавшему сэндвич. Наверняка он питался лучше любого пострадальца «Дырявого Котла». И нет, Гермиона не станет называть гостей постояльцами, пока есть возможность подчеркнуть страдание в этом слове. Оглядываясь назад, пробирала злость — прежде всего на себя. Как могла так легко отпустить контроль? Позволить Рону забрать дом? Теперь, без крыши над головой и с пустыми карманами, грызла не просто вина — ощущение стратегического поражения. Могла добиться повышения. Больше работать. Копить собственные деньги. Но нет — сосредоточилась на идеях, пренебрегая материальным фундаментом. И свято верила, что поступает правильно. Пока не оказалась в этой прогнившей комнате, где сама плесень казалась воплощением прошлых ошибок. Выбирая из двух зол, следовало остановиться на меньшем. С этими мыслями Гермиона взяла сыроватый пергамент, любезно включённый в сервис отеля. Брезгливо встряхнула лист, дабы не стать случайным убийцей рыжих насекомых раньше времени, и аккуратно вывела сопротивляющиеся буквы. Влажная бумага жадно впитала чернила, смазывая границы и смысл написанных слов. Вежливое приветствие. Никому не нужное: «Как ваши дела?». Суть, выцарапанная пером: «Мартин, подскажите, свободны ли апартаменты для сдачи по адресу Лютный переулок, 35/4, кв. 12?». Завершалось послание заверением в серьёзности намерений и просьбой ответить как можно скорее, ввиду сложившихся жизненных обстоятельств. Простонав от коктейля унижения, отчаяния и нервной дрожи — последствия срыва, бессонных ночей и предательского пустого желудка — Гермиона рухнула на кровать. Пружины взвыли. Жалкого вида сипуха, вместо окна, метнулась в чёрную пасть камина. Девушка закляла себя не удивляться, надеясь, что птица не сгорела, а долетела до адресата. Живот урчал под аккомпанемент жужжащих мыслей. Отобрать сэндвич у бедолаги с улицы? Очевидно, его меню куда богаче, чем в «знаменитейшем» магическом отеле Англии. Мерлиновый боже! Какой абсурд. Вдыхая старческий запах пыли и мысленно воображая вальс из прелых носков под оркестр из бесконечных размышлений, Гермиона погрузилась в измождённую дремоту. Детский восторг медовыми реками разливался в воздухе. Малыш Скорпиус, румяный и задорный, с визгом носился по комнате, оставляя за собой следы разрушения — опрокинутые подушки, смятые раскраски, карандаши, выкатившиеся из коробки. Его преследовал маленький «призрак» — второй мальчик, укутанный в простыню с кривыми прорезями для глаз. Он то и дело натыкался на мебель, спотыкался о собственные ноги и, кажется, уже забыл, зачем вообще начал эту погоню. Но смеялся — звонко, беззаботно, так, как смеются только дети, для которых даже неудача всего лишь часть игры. Гермиона резко вздрогнула и села, ещё не понимая, где заканчивается сон и начинается реальность. В памяти всплыло обещание, данное Малфою: сына назвать Скорпиусом, дочь — Эриданой. Если первое имя казалось вычурным и резким, то второе она находила идеальным. Во сне девочки не было — лишь двое мальчишек, порождение больной фантазии. Пока картинки медленно таяли, оставаясь в сознании лишь смутным беспокойством, в номере раздался глухой стук. В окно крыльями била сипуха. Нарушив собственную традицию не удивляться, Гермиона задумалась: почта уходит в камин, а возвращается через окно? Неровными руками она отвязала кусок пергамента от трясущейся птицы и повернулась к огню, где догорало последнее полено. *Буду ждать в 17:30. Лютный переулок, 35/4, квартира 12.* Адрес совпадал. Грейнджер закусила губу. Что-то настораживало. То ли краткость ответа, то ли это теперь вечное состояние — острая тревога на фоне одиночества и свалившейся самостоятельности. Но тот Мартин, которого она знала, был болтуном. Он не мог пропустить вопрос «как дела», не исписав три страницы. Люди меняются? Или он занят? Взгляд снова скользнул к окну. На подоконнике всё ещё сидела сипуха, над небольшой лужей воды, стекающей с мокрых перьев. Вид у птицы был жалким, растрёпанным. Сердце Гермионы сжалось. Она направилась в ванную, взяла серое, брошенное на пол полотенце в неоправдавшейся надежде, что его заменят. Теперь держала его брезгливо, уверенная: никто ничего не менял. Поплелась обратно, обнаружив замерзшую цель. Медленно наклонилась ближе и осторожно протянула сухую ткань, предлагая укрытие. Большие, странные глаза смотрели с бесконечным любопытством, открыто и без страха. Не встретив ожидаемого сопротивления, Грейнджер бережно укутала птицу и взмахом руки закрыла окно. До назначенной встречи оставалось два часа. Не имея вещей, кроме принесённых Джинни, Гермиона переоделась в удобные джинсы и шерстяной свитер, упаковала сумку и стала ждать. Письмо оставило после себя двойственное ощущение. С одной стороны, если Мартин изначально не собирался сдавать ей жильё, зачем было приглашать? С другой — строить предположения за него тоже казалось неразумным. Гермиона решила не гадать: правильным было собрать вещи. Забрать их с собой — так, на всякий случай. Если же ошиблась и неверно истолковала слова хозяина — ничто не мешало вернуться. Потребовалось полчаса, чтобы сообщить Тому о выселении, который упрямо отказывался её замечать после неудавшегося завтрака. В ответ он протянул порцию прогорклого печенья — «комплимент от отеля». Сжав блюдце в руке и криво улыбнувшись Тому, молча поплелась к себе. До встречи всё ещё оставалось полтора часа. Живот урчал, слюна предательски выделялась при виде угощения размером чуть больше галеона. С шоколадной крошкой и изюмом. Какое комбо! Почему без миндаля или кураги? Мерлин упаси, лучше голодная смерть, чем притронуться к этому пиршеству. От Косого переулка до Лютного — рукой подать: мгновение трансгрессией или пару минут через камин. Но Гермиона не торопилась. Всё равно теперь уже не успеть пообедать. «Позже», — мысленно пообещала урчащему желудку, осматривая комнату. На кровати, в импровизированном гнезде из полотенца, дремала крохотная сипуха, явно наслаждаясь незапланированным отдыхом среди рабочего дня. Взъерошенная, с подрагивающими лапками — наверное, маленькой охотнице снились мыши. Девушка не удержалась и провела пальцем по шёлковистым перьям. Совёнку бы оказаться в руках первокурсника, который будет радоваться питомцу больше, чем новой метле. Носить домой письма и приносить обратно сладости. Но несчастной птице повезло немногим больше, чем Гермионе. Она чувствовала странную, почти болезненную связь с этим маленьким созданием. То ли потому, что могла ему помочь — хоть на что-то в этом хаосе повлиять, то ли потому, что в его беспомощности узнавала себя. Некоторым не суждено летать — им крылья даны просто так, как пингвинам. Когда-то Северус Снейп бросил эти слова Гарри, а Гермиона стояла рядом, сжав пальцы в кулаки. Прямолинейность зельевара всегда резала и злила, но сейчас, прокручивая фразу в голове, становилось ясно: Северус говорил о себе. Они же приняли это на свой счёт. Теперь же горькие слова обжигали и её. Грустно быть одной. Весь антураж «Дырявого Котла» будто бы выжидал, когда же всё рухнет, чтобы предоставить лучшие декорации. Когда-нибудь и этот этап закончится и забудется. А сейчас главное — не сойти с ума от того, что творилось в голове. Глаза автоматически выхватили из полумрака пожелтевший «Ежедневный Пророк», одиноко лежавший на запылённой тумбочке. Недельный выпуск — не самый свежий экземпляр, но для затворницы и это было подарком. Вряд ли администрация отеля сочла нужным организовать досуг. Скорее, это был немой свидетель чужой жизни — забытая вещь постояльца, брошенная здесь вместе с его историей. Очевидно, уборка номера ограничивалась чисто символическим подметанием. Пальцы развернули помятые страницы, на лбу появилась характерная складка: сколько ещё таких, как она, сидели на краю кровати, листая чужие оставленные газеты? Сознание начало скользить по наклонной, пока тело, сдавшись усталости, не рухнуло обратно на кровать, совершенно забыв о пернатой соседке. Птица, подброшенная пружинами, взметнулась к потолку с возмущённым «ух!», в котором угадывалось вселенское негодование. Фыркнув самым недовольным совиным фырканьем, она поёрзала, почесала клювом лапу и с видом аристократической оскорблённости демонстративно укрылась под крылом, всем существом показывая, что терпение даже у сов имеет свои пределы. Первый заголовок сразу же привлёк внимание. Небезызвестный чистокровный волшебник вышагивал по Лютному переулку. Чёрный плащ струился за ним, будто живая тень. Как он мог расхаживать с открытой шеей в такую погоду? Да это всё ещё нельзя было назвать полноценной зимой: температура держалась около нуля, позволяя лондонцам наслаждаться то дождём, то мокрым снегом. Влажность и ветер пробирали до костей. Колонка погоды на обороте любезно вещала, что с учётом ветра ощущается как минус пять. На деле — все минус пятнадцать. Драко Малфой не был похож на человека, который когда-либо подчинялся чему-то столь обыденному, как погода. Возможно, в какой-то другой жизни — до того, как стал тем, кем стал — он ещё помнил, что значит мёрзнуть. Теперь же казалось, даже законы природы для него — недоразумение, не стоящее внимания. Глаза скользнули от чёрно-белого силуэта, застывшего среди серых фасадов, обратно к громкому заголовку: «Возвращение Принца. Зачем Малфою недвижимость Лютного переулка?» Действительно, зачем? Гермиона нахмурилась. Это явно не тот уровень, на который обычно покушается их семья. Разве что они не хотят скупить весь переулок. Кроме злачных мест, чёрного рынка, сомнительных лавок, где за пару галеонов можно купить что угодно — от краденых волшебных палочек до запрещённых ядов, и жилья, которое снимают те, кому больше некуда идти, — Лютному переулку нечем было похвастаться. Малфои прикрывают теневой бизнес? Встреча с Мартином внезапно показалась слишком странной, чтобы быть случайностью. Но откуда Малфою знать о ссоре с Роном? О том, что она когда-то снимала там квартиру? Бред. Паранойя. Всё это было не более чем больными мыслями и поиском теории заговора. Она резко встряхнула голову, получив в наказание резкую боль в затылке, которая всегда была признаком затянувшегося голода. Так же Гарри на шестом курсе подозревал Малфоя, доверяя лишь своим домыслам, не имея при этом никаких существенных доказательств. Но ведь Гарри был прав. Может, и её интуиция не подводит? Гермиона скомкала газету. На фото Малфой будто почувствовал это — его изображение резко отпрянуло в сторону, холодные глаза сузились. — Инсендио. Пергамент взметнулся в воздух, вспыхнув синим пламенем. Клочья пепла, словно обугленные мотыльки, кружились в воздухе, унося с собой её сомнения. Но даже когда огонь уже пожирал последние строчки, серые глаза с фотографии продолжали следить за ней — будто все видели и понимали. Мурашки маршировали по спине. — Чёрт. Даже бумажное изображение заставляло чувствовать себя некомфортно. Остался ровно час. Пора идти. Улицы Лондона встретили болью, что отдавалась жжением на коже от слишком резкого ветра. Как ни кутайся, мелкие замерзшие капли, подхваченные порывами ветра, ускорялись и расстреливали в упор, словно пытались оставить на месте своих целей только хрустальные льдышки. В такую погоду на улице не бывает детей. Лишь странные люди, обречённые вечно бродить меж серых стен. Женщина, сгорбленная в три погибели, будто время сложило её пополам, вцепилась в тряпичную сумку, набитую жалким скарбом. Та практически волочилась по грязным лужам, склоняясь, подражая хозяйке, чтобы быть ближе к своей последней обители. Рядом — мужчина, который явно потерял конечности на второй магической войне, никогда не покидающий неустанный пост — ни сейчас, ни тогда, когда Гермиона только возвращалась на последний курс в Хогвартс. Он сидел на простывшем камне, поднося к губам проржавевшую гармошку, но звуки не долетали, тонули в вечной мерзлоте Лютного переулка. Грейнджер ошиблась. У края здания толпились не просто дети — подростки, лет четырнадцати-шестнадцати, с огрубевшими руками и потрескавшимися губами. Оборванные, закутанные в слишком разношёрстную одежду, чтобы та принадлежала им. Выходцы из приюта, такие же, как все остальные жертвы войны, только беззащитнее. Без семьи, без крыши, без светлого будущего — дети, что были вынуждены взрослеть слишком быстро. Мальчишка от скуки пинал отколотый угол дома, вызывая противоречивые эмоции: она чувствовала не жалость, а отвращение. К нищете, к грязи под ногтями, к вони немытого тела. К тому, как легко они свыклись с голодом, с холодом, с тараканами в миске. К тому, что для них это — норма. И она не хотела такой нормы. Ни для себя, ни для них. Когда мальчишки заметили подходившую фигуру, старший из них — или самый высокий, можно было понять только, что он являлся чем-то вроде вожака стаи — резко свистнул: «Отбой, засада!» Стайка мгновенно рассыпалась в разные стороны, как воробьи. Лишь курносая девчонка, которую с первого взгляда можно было принять за одного из парней, замахнувшись, попрощалась с домом, швырнув в него камнем. Стук кирпича раздался совсем близко к окну — видимо, кидались они тут часто. Нормально ли — чувствовать вину за то, что не хочешь их приютить? Кто-то мог взять чужого ребёнка, дать ему кров, семью, кусок хлеба. Но не она. Она готова была помочь, научить, накормить — но не впускать в жизнь. Не делить то, что считала своим. Участок перед домом, когда-то выделенный под сад, теперь был лишь клочком голой земли. Здание совсем не изменилось. Разве что на голой земле, где когда-то по задумке архитектора должны были быть уличные растения, добавилось больше мусора. Старый дуб, упрямо цеплявшийся за жизнь, тянул к окнам ветви, пытаясь заглянуть внутрь. Дом в основном остался прежним, разве только чуть скукожился. В старом обшарпанном общем коридоре было до безумия тихо. Так не похоже на это злачное место, в котором, кроме её квартирки, ещё десятки других, где живут такие же запутавшиеся души, как и она. Коридор первого этажа встретил знакомым бюстом позабытого всеми волшебника, чьё имя стёрлось даже с постамента. В первый раз пустые каменные глаза заставили вздрогнуть — сейчас лишь вызвали мимолётное дежавю: напряглась, но вспомнила, что тот всегда там стоял. Так тихо, словно миссис Сатари наконец-то утащили в дом престарелых вместе с десятью кошками, что вечно скреблись и мяукали, когда их хозяйка изредка уходила за пропитанием. Симпатию вызывал только один кот — рыжий, умный. Он был наблюдательным, и, в отличие от глупых кошек, что вечно следят за руками, потому что те кормят, гладят, прогоняют, — рыжий смотрел в глаза, словно читал мысли. Здесь ли он ещё? Захочет ли разделить кусок куриного пирога, что продают в лавке через квартал? Отвратительное место, хотелось захныкать. Как жизнь довела туда, откуда она с такой лёгкостью сбежала в объятия Рона? Чёртова карга видела, как Гермиона собирала вещи. Тогда ехидный взгляд не беспокоил, но сейчас отчётливо вспоминались слова, что поначалу не воспринимались всерьёз. «Ты ещё вернёшься» — женщина стояла в дверях, ехидно щурясь. Гермиона думала, что миссис Сатари бредит, что один из её многочисленных питомцев в порыве страсти слишком долго пролежал у той на шее, и кислород перестал насыщать мозг. Теперь оставалось лишь биться в догадках: знала ли старая карга на самом деле, видела будущее или же просто плевалась ядом из злости. Странная меланхолия пробралась под кожу. Когда-то это место казалось символом свободы, начала новой жизни. Теперь это были совсем другие чувства: могила для неудавшегося брака и всех тех несбывшихся надежд, которые боялась даже вслух произнести, но которые упрямо жили в глубине сознания. Как заставить неугомонный мозг замолчать? Какая бесполезная трата времени — пытаться. Шаги по тёмной, отсыревшей лестнице утопали в рыхлом ковре. Ощущение — будто идёшь по болоту: ноги вязнут, ступни липнут, каждый шаг даётся с усилием. Хотелось сбежать, смыть с себя эту липкую атмосферу. Ни одного огонька ни на других этажах, ни здесь, внизу. Дом стоял пустой, сырой, безмолвный — словно ждал её возвращения, чтобы окончательно поглотить. Последняя ступень — шаг, поворот налево, дверь. Приоткрыта. Почему? Мартин не закрыл? Не похоже на него. Так много «непохоже на него», что следовало уйти. Как тогда в Годриковой впадине, когда Батильда Бэгшот за мгновение превратилась в Нагайну, а чары больше не сдерживали тошнотворный запах разложения. Интуиция, которой у неё никогда не было, кричала, как тогда, упрямо. Но Гермиона никогда не слушалась. Дверь поддалась и издала резкий скрип, позволяя войти внутрь. Длинный тёмный коридор, в котором помещались разве что корзинка для тростей и зонтиков, вёл прямиком к сердцу гостиной, если так можно назвать двенадцатиметровую комнатушку, заставленную мебелью. Ей всегда нравилось, что коридор заканчивался камином. Это выглядело необычно. По пути обычно бросала «Инсендио», чтобы к моменту своего появления оказаться в уже тёплом и освещённом помещении. Сейчас в конце коридора виднелись лишь нечёткие очертания. Очаг не горел. Но не это привлекло внимание. Тёмная мантия — тяжёлая, мокрая, будто её окунали в воду — обволакивала высокую фигуру у камина. Это определённо был не мистер Мартин. Гермиона прищурилась, делая шаг вперёд. Силуэт качнулся, изменив положение. В профиль чётко вырисовывались: прямой, немного угловатый подбородок, узкий лоб, чёртова ухмылка. Мужчина стоял так, будто знал, кто старается отделить его чернеющие черты от темноты, окружавшей всё вокруг. Прилип к камину, словно ворон к кладбищенскому надгробию. Прежде чем девушка успела сделать шаг или выдохнуть, голова повернулась. Бледно-серые, почти белесые в полутьме глаза нашли карий взгляд с пугающей, нечеловеческой точностью. Как будто он знал не только, что она придёт, но и когда, и где остановится, на каком именно сантиметре порога её дыхание собьётся. — Малфой, — имя сорвалось с губ хриплым шёпотом, больше похожим на стон, чем на обращение. Издалека могло показаться, что Драко Малфой улыбается. Можно было бы поверить, если бы он вообще умел это делать. Уголки тонких, бледных губ лишь чуть подрагивали, сдерживая привычную, язвительную усмешку. Он медленно, с театральной небрежностью, отделился от камина. Под складками дорогой, но безликой чёрной мантии, что наверняка была сделана из лучшей шерсти, угадывался безупречный тёмный костюм. Ни шапки, ни шарфа — будто эти предметы одежды были созданы только для простых смертных. Только белеющие на холоде кисти рук, небрежно сжимавшие свежий номер «Ежедневного Пророка». — Грейнджер, — голос, низкий и ровный, разлился по тишине квартиры, заглушая навязчивый шум ветра за окном. — Не ожидала? Прищуренные глаза Малфоя скользнули по фигуре девушки с хищной дотошностью, кажется, замечая даже те детали, которых не существовало. Задержался чуть дольше на груди, где под тяжелым взором жар амулета стал в стократ сильнее. Он протянул газету. — Полагаю, ты еще не видела утренний выпуск. Особенно рубрику светской хроники. Огромный заголовок красными буквами занимал четверть страницы: «Разбитое сердце Рональда Уизли, или Почему Гермиона Грейнджер не способна на любовь». Гермиона механически приняла газету, глядя не на текст, а на собственную фотографию в углу — изможденную, с темными кругами под глазами, сделанную на пороге «Дырявого котла» — явно не в лучший момент жизни. Горечь подкатила к горлу. Статья пестрела домыслами о непреодолимых разногласиях, любовных треугольниках, изменах и уходе ради карьеры. Пальцы нервно сжались, сминая листы в кулаке так, что бумага хрустнула. Голова гудела от бессонницы и голода. — Гарри должен был отложить публикацию. Малфой запрокинул голову и рассмеялся. Звук был сухим, лишенным веселья, скорее похожим на хрип. — Рита слишком любит золото, Грейнджер. — О чем ты? — впилась в него взглядом, сузив глаза. Мозг лихорадочно работал. Он мог. Конечно, мог. Но зачем? Что ему с этого? Взгляд скользнул по безупречному костюму, дорогой мантии — да, деньги у него всегда были. — Зачем тебе это? Ты подкупил ее? — озвучила свои мысли. — Скитер не смогла бы отказать себе в таком пиршестве, даже если бы Поттер приставил к ней отряд мракоборцев. Слишком сочный кусок. Золотая девочка и ее верный рыцарь-неудачник. Идеальный сюжет для разбитых сердец и скучающих домохозяек. Серый взгляд скользнул по ее лицу, ловя реакцию — отражение гнева, а затем продолжил: — Я лишь ускорил неизбежное. По глупости или гриффиндорской упрямости ты могла передумать и вернуться обратно к Уизелу. А это… не входило в планы. Гермиона сжала газету еще сильнее, ощущая, как по щекам разливается жар. Отвернулась, изучая знакомую, но еще более удручающую обстановку. Кухонный угол, заляпанный старым, въевшимся жиром, казался еще грязнее. Пахло сыростью, плесенью и чем-то кислым. Здесь стало еще хуже. Сумка с вещами гулко шлепнулась на потрепанный линолеум, покрытый трещинами и непонятными пятнами. — Что ты здесь делаешь, Малфой? — она старалась вложить в голос сталь, но слышала лишь собственную измотанную хрипоту. — У меня назначена встреча. С мистером Мартином. Шагнула вперед, стараясь казаться уверенной, но ноги подкашивались. В появлении Мартина Грейнджер сильно сомневалась. Она чувствовала себя мушкой, пойманной в липкую паутину. Не было сил противостоять Малфою. Последние уходили на то, чтобы ровно держать спину посреди убогой квартирки. Драко Малфой скептически фыркнул, презрительно окинув взглядом крошечное, заставленное жалкой рухлядью пространство, будто уловил ход ее мыслей. — Мартин? Жадный болтливый старик неделю купается в золотых галеонах, которые я ему предложил за этот… памятник нищете и безнадежности. — Он произнес это с ядовитой сладостью, словно объясняя ребенку, как за всего три хода поставить шах и мат и обыграть несмышленого оппонента. Широким жестом взмахнул рукой, мантия колыхнулась, как крыло хищной птицы. — Я выкупил его, Грейнджер. Весь этот очаровательный дом. Он слегка наклонил голову, оценивающе изучая реакцию девушки, словно пытался пробурить ее взглядом насквозь. Левая рука то и дело возвращалась к правой, задевая и прокручивая фамильное кольцо. Раньше казалось, что оно серебряное с выгравированной буквой «М», но сейчас металл будто светился изнутри. Гермиона видела подобные фамильные реликвии. Чистокровные любили наделять магией украшения, редко эта магия была безобидной. Малфой поймал движение ее глаз, и, будь она проклята, если вместе с ним не уловил ход ее мыслей. Блондин усмехнулся и оставил кольцо в покое. — Теперь я твой арендодатель. Квартира №12 — к твоим услугам. Осталось обсудить условия. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не буквально — линолеум все так же прилипал к подошвам потрепанных ботинок, — но ощущение было именно таким. Ловушка. Огромная, изящно расставленная ловушка, в которую она шагнула сама, ведомая отчаянием и глупой надеждой. Желание сбежать мимолетно скользнуло в сознании. — Я… не понимаю, — прошептала, отступая на шаг, чувствуя спиной холодную, шершавую стену. — Как ты… Откуда ты узнал? Что я… что мы… что я буду искать именно эту квартиру? Что мы с Роном… Не смогла договорить, голос предательски дрогнул. Драко выпрямился, его взгляд стал холодным, пронзительным, оценивающим, как скальпель хирурга перед ампутацией. — Разрыв с Уизли был делом времени, Грейнджер. Вопрос лишь в том, когда стрелки часов совершат последний оборот. Он произнес это с ледяной, неопровержимой уверенностью. — Везучесть Уизли… — задумчиво покачал головой и усмехнулся, — …она имеет свойство заканчиваться. О каком везении идет речь? Что он имеет в виду? Что было общего между ним и Роном? — Я устала, — словно в подтверждение своих бесконечных мыслей, плечи обмякли сами собой. Она медленно побрела в сторону Малфоя. Не было сил отводить взгляд от его холодных глаз, парировать колкости, выдерживать атаки и искать смысл, что был рассыпан по крупицам, словно взрывчатка на минном поле, расставленная в слишком хаотичном порядке. Малфой будто бы вздрогнул, когда она неожиданно оказалась совсем близко — или так только показалось. Ноги больше не слушались, предательски подкашиваясь. В тесной гостиной ему пришлось отступить на шаг, чтобы Гермиона могла добраться до единственного барного стула. Дрожащая рука безуспешно тянулась к спинке. Она подняла вторую в попытке отодвинуть стул, но ножка намертво зацепилась за что-то, будто сопротивлялась. Позади раздался раздраженный вздох, а затем широкая ладонь легла на талию и мягко отстранила в сторону. От истощения и усталости девушка почти потеряла равновесие, начав крениться, когда снова почувствовала твердую руку на плече, что не позволила упасть. — Я устала, — глухо повторила она и буквально рухнула на стул, который Малфой наконец освободил из плена вздыбившегося линолеума. Второго стула за барной стойкой не было — в этой крохотной квартирке и одному-то было тесно. Гермиона опустила голову на руки, локти — на липкую столешницу. Веки сомкнулись сами собой, будто кто-то щелкнул выключателем. В висках пульсировало, отдаваясь эхом во всем теле. Ей было плевать, что рядом Малфой. Плевать, что он видит ее раздавленной. Плевать, что она не может даже притвориться сильной. Такое же равнодушие к собственной судьбе накрывало только однажды — когда лежала под ослепляющими лампами Святого Мунго, а вокруг суетились колдомедики, не знавшие, как остановить роды, начавшиеся на три месяца раньше срока. Тогда, как и теперь, она могла лишь пассивно наблюдать, как жизнь выскальзывает из-под контроля. Если прямо сейчас сердце остановится — никто даже не заметит. Не станет боли. Не нужно будет каждое утро заставлять себя вставать. Бороться. Притворяться, что ей есть ради чего это делать. Ладонь коснулась груди, и она вспомнила, что хотела сказать. Амулет горел, словно уже давно тянул энергию не только из Рона. Будто бы и ее заряд неустанно стремился к нулю. — Амулет мне больше не нужен. Забери его. — Он выполняет свою функцию, Грейнджер. Показалось, или его голос стал мягче? Будто понимал, знал больше, чем говорил. — Ты не предоставила ему… необходимых условий. — Он сделал паузу. — Амулет выбрал тебя. Он стал частью тебя. Впитался. Это не украшение, которое можно снять и положить обратно в шкатулку. — Каких условий? — Любовь. Искренние чувства. — Это чушь! — она резко вскочила, глаза вспыхнули. — Ты говоришь это, чтобы доказать, что меня никто не любит? За этим ты пришел? Тебе недостаточно всего этого? Хрупкая рука обвела комнату, очерчивая убогие декорации. — Грейнджер, я… — Замолчи! — она в ярости встряхнула головой. — Я думала, что амулет возьмет мои силы, но он накинулся на Рона. И ты знал, что так будет. Не отрицай! Что за сны, Малфой? Почему это происходит? Почему я не помню? Лицо блондина внезапно изменилось. Ледяная маска треснула, обнажив неподдельное потрясение. Он резко приблизился, длинные пальцы впились в край стола, взгляд стал пронизывающим — словно пытался разглядеть правду сквозь её зрачки. — Совсем ничего? — голос потерял привычную надменность. — Ни намёка, ни отголоска после пробуждения? Гермиона молча покачала головой, не отводя глаз. Его взгляд — обычно холодный и оценивающий — сейчас изучал ее с неожиданной сосредоточенностью, словно перед ним был древний артефакт, требующий бережного обращения. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь изматывающую пустоту. Впервые Малфой казался... почти человечным. И впервые что-то явно выходило за рамки его расчетов. — Твой разум защищается, сопротивляется, — произнёс он, в голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее... восхищение? — Поэтому ты не помнишь. Древняя магия ограждает тебя... — задумчиво добавил он, приближаясь. Он обошел стол и сосредоточенно посмотрел в окно на ветви старого дуба. Сейчас Гермиона отчетливо видела перед собой взрослого мужчину. Малфой прокручивал гипотезы, не обращая внимания на движения за окном. Что-то решал для себя, и какая роль в этом была отведена Гермионе, оставалось только догадываться. — Может, никаких снов и нет, — прошептала она, цепляясь за эту мысль как за спасительную соломинку. — Может, это просто сны. — Ошибаешься, это не просто сны. — Пальцы подхватили и сжали брошенную газету. — Нотт на грани отчаяния. Спрашивал, не знаю ли я, где ты живешь. Он готов перевернуть весь Лондон, чтобы найти тебя. — Фамильное кольцо завертелось на цепком пальце привычным жестом. — Вопрос времени, когда они до тебя доберутся. Стул с грохотом опрокинулся, когда она снова вскочила. Взгляд автоматически метнулся к входной двери в конце коридора — внезапно та показалась такой ненадежной и хлипкой. Растрепавшиеся от резкого движения волосы упали на лицо. — Я не сказал. В интонации промелькнуло нечто, заставившее её на мгновение замереть. Будто он... беспокоился? — Почему? — голос прозвучал тихо. Она чувствовала себя измотанной. Слезы подступали к горлу, кулаки сжались, ногти впивались в ладони. Шаг вперед. Еще один. Теперь между ними оставалось меньше метра. — Зачем ты здесь, Малфой? Показать газету? Напомнить, что я в твоей ловушке? Что ношу этот проклятый артефакт? — Её дыхание участилось. — Тебе нужно доказать, что меня никто не любит? В какие тёмные игры ты играешь? Еще шаг. — Зачем покупать этот дом? Зачем сдавать квартиру мне? Какая тебе выгода? — Всему свое время, Грейнджер. Терпение. Он сделал последний шаг за нее — теперь между ними не осталось ничего, кроме дрожащего воздуха и того незримого напряжения, что сжимало горло. Серые зрачки скользнули по обнажённой шее, задержались на вене, пульсирующей под тонкой кожей. Чуть ниже — Адамово яблоко. Сделка с дьяволом. Желание, сотканное из чистого искушения. Бледные пальцы коснулись горящей груди — ровно там, где магия выжгла мёртвую пустошь в её жизни. — Ты никогда не умела ждать, — прошептал он. — Всегда рвалась к цели, словно завтра не наступит. Но теперь слушай. Будь умницей. И мы оба получим то, чего желаем. Она невольно задержала дыхание. Видеть его так близко было странно. Терпкий запах, словно коры или кожи, нечто однозначно несладкое, травянистое, окутало, оставаясь горечью на языке. Малфой всегда был сложным человеком — и пах соответствующе. Чёрт возьми, что это? Можно сойти с ума, пытаясь разгадать. — Ветивер? — мысли вырвались наружу тихим шепотом. — О чем ты? — Твой запах. Он ухмыльнулся. — Оставлю эту загадку на потом. Воздух в комнате стал густым, спертым. Кислорода катастрофически не хватало — или это его близость перекрывала дыхание? — Я могу помочь, — начал он осторожно. Её взгляд медленно пополз вверх: острые скулы, полупрозрачные ресницы, сквозь которые серые глаза казались почти бесцветными. Сухие, чуть потрескавшиеся губы. Он тоже человек, мелькнуло в голове, выхватывая, казалось, единственную живую деталь внешности. — Вспомнить, — прошептал он. Она кивнула, не понимая, на что соглашается. Какая разница. Всё уже решено. Происходило нечто необъяснимое — на грани реальности и галлюцинации. Палочка из боярышника, та самая, что когда-то покорно лежала в её ладони в коттедже Ракушка накануне великой битвы, теперь описывала замысловатые круги вокруг локонов темными змеями распустившимися по спине, вращалась в гипнотической спирали. Её движения совпадали с ритмом глубокого, монотонного тембра, который обволакивал сознание тёплым бархатом, убаюкивал, утягивал вглубь — туда, где было безопасно и спокойно, погружал в нечто мягкое, комфортное и уютное... Странно, но страх отсутствовал полностью. Ни перед магией, ни перед палочкой, ни перед её хозяином. Это ощущение было похоже на то, как голова наконец касается подушки после изматывающего дня — желанное, совершенное, почти благодатное облегчение. И вдруг — тишина. Движения прекратились, голос умолк. Внутри образовалась зияющая пустота, растягивающая душу в тонкую нить. Одиночество, пронзающее острее любого клинка. — Возможно, не сработает, — донесся приглушенный шепот где-то рядом. Гермиона вздрогнула, возвращаясь к реальности. — М-м? — Обычно чары действуют мгновенно, но твой разум... — голос продолжал что-то объяснять, а она ловила эти слова, как утопающий — соломинку, цеплялась за монотонное бормотание, наполнявшее тишину. Говори, говори, не останавливайся, пусть этот звук длится вечность. Тяжелая голова непроизвольно склонилась набок, веки стали свинцовыми. — Грейнджер... — чьи-то пальцы осторожно сжали плечо, выводя из оцепенения. Она с усилием заставила себя сфокусироваться. — Тебе нужно отдохнуть, — прозвучало не столько как предложение, сколько как констатация факта. Серые глаза были совсем близко. Гермиона что-то невнятно прошептала, и её тело медленно соскользнуло со стула, как будто кости внезапно исчезли под действием неумелого волшебства Златопуста Локонса. Голос продолжал звучать где-то на периферии сознания, пока она брела к дальнему углу, неуверенными пальцами проверяя стены — осталась ли спальня там, где должна быть, или и эта реальность теперь подчиняется каким-то новым, неведомым законам. — Ты слышишь? — голос стал громче. — Не пытайся извлечь его. Амулет. Никогда. Не вздумай. Ни при каких условиях. Она вдруг осознала, что её развернули и встряхнули с такой силой, что голова беспомощно закачалась, волосы хлестнули по щекам. Малфой наклонился ниже, пальцы нежно приподняли подбородок, контрастируя с прошлым движением, вынуждая встретить прямой взгляд. — Попытка отделить его от носителя… фатальна. Какая уже разница? Всё равно всё сгорело дотла. — Я не хочу, чтобы на меня завели еще одно дело об использовании темных артефактов со смертельным исходом, — его руки полностью обогнули тонкие плечи и вцепились сильнее, словно пытаясь вдолбить в кожу смысл сказанных слов. — Особенно если жертвой станешь ты. — добавил он почти шепотом. — Он — часть тебя теперь, Грейнджер. Смирись. Она не помнила, как оказалась в спальне. Должно быть, добралась, потому что теперь лежала на чём-то твёрдом, что выдавало себя за кровать. Нечто мягкое накрыло её — одеяло? Пальто? Слишком нежное прикосновение для этого проклятого места. Слишком гуманное для того, что стало её жизнью. Запах ветивера въелся в кожу, в волосы, в самые извилины мозга. Убаюкивающий тембр постепенно превращался в далекое воспоминание, увлекая за собой в тёмные воды бессознательного, оставляя на поверхности всё, что так отчаянно хотелось забыть. Ресницы слипались. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в сон — фигуру мужчины, присевшего на краю постели. Его локти опирались на колени, лицо было скрыто в ладонях. Он выдохнул, встал, поправляя складки одеяла с одержимой тщательностью, подтянул ткань к подбородку. А затем силуэт растворился на дне ее сознания, забрав с собой все сомнения.