Глава 13 Отголоски

Холод линолеума въедался в кожу сквозь тонкую ткань джинс, цепляясь ледяными клыками. Прислонившись к стене, Гермиона окидывала взглядом двенадцать квадратных метров запустения. Знакомые очертания гостиной, где она когда-то, только закончив Хогвартс, чувствовала себя свободной и независимой, теперь сжимались, как старая, ставшая тесной одежда. Символ возможностей превратился в клетку. Пыль саваном покрыла плетёную корзину для зонтов и шаткий сине-зелёный стул, с которого лак давно облез, обнажив прошлую жизнь. Камин, когда-то любимое место для чтения под пледом, зиял чёрным провалом, пахнущим гарью и сырой землёй. В центре очага лежала куча мокрой сажи — источник удушливого, кислого запаха, въевшегося в самые стены. С усилием молодая ведьма поднялась. Первый шаг к собиранию себя по кусочкам — вода. Гермиона терла руки под тонкой струёй до красноты, словно пыталась стереть с ладоней нечто большее, чем грязь. Потом — разбор сумки. Джинни привезла немного одежды и туалетных принадлежностей, кусочки чужой заботы, которой всё равно было мало, чтобы заткнуть зияющую дыру в груди. Складывая свитера стопками на слегка покосившиеся полки, девушка ловила себя на словах Малфоя. Сны. Тео. Виктор. Рон. Он говорил об этом с такой самоуверенностью, будто знал наверняка. Эта уверенность, инородным холодом металла, вонзалась в её сознание, заставляя сомневаться во всём. Рациональный ум отчаянно цеплялся за соломинки. Совпадения. Стресс. Последствия войны. У Рона — шок от потери ребенка, от расставания. У Виктора — перетренированность. У Тео… у Тео всегда были проблемы. Но под кожей, там, где вросся рубин амулета, пульсировало горячее пятно стыда и страха, чужое, отвергаемое организмом. Амулет питался сильными эмоциями. Особенно — определённого рода: вожделением, похотью, всем тем, что сжигало изнутри, оставляя после себя лишь тлеющий стыд. Мысль о том, что эта мерзость подпитывалась её же снами, вырванными из глубин подсознания, её же подавленными желаниями, вызывала такую волну тошноты, что она едва не согнулась пополам. Стыд прожигал дотла, оставляя ожоги, как раскалённое лезвие. Слова Малфоя продолжали звучать в голове навязчивым эхом, отчётливые и отравленные. Если он прав… Тогда это она, сама того не ведая, высасывала жизнь из Рона. Сводила с ума Тео. Крушила карьеру Виктору. Чудовищно. Невыносимо. Но он мог солгать! — ярость вырывалась изнутри. Драко Малфой — лживая змея, мастер манипуляций. Его портрет давно должен красоваться в словаре под определением «провокатор». Амулет не сработал. Попытка Малфоя вернуть сны провалилась. Но значило ли это, что их и не было? Хрупкая надежда была единственным рубежом, что удерживал Гермиону Грейнджер от безумия. Она вцепилась в неё мертвой хваткой. Совпадения. Только совпадения. Закончив с вещами, она сунула сумку под кровать — туда, где когда-то прятала книги, словно те могли защитить её от вымышленных чудовищ. Сон накатывал тяжёлой, неодолимой волной, несмотря на страх и грязь; истощение после бессонных ночей и эмоционального потрясения брало своё. Узкая кровать заскрипела под весом, когда тело рухнуло на неё, не раздеваясь. Сознание почти мгновенно провалилось в чёрную, беззвёздную бездну. Она проснулась с хриплым вскриком, застрявшим в горле. Вокруг стояла непроглядная темнота, густая и удушающая. «Где я?» — пронеслось в ещё спутанном сознании. Медленно, как сквозь вату, стали проступать детали. Низкий потолок… чужой. Запах… плесень, пыль, кислятина. Лютный переулок, дом 35. Квартира 12. Осознание пришло вместе с новой волной ужаса. В висках вспыхнула дикая, разрывающая боль, будто череп раскалывали изнутри. Она схватилась за голову, чувствуя, как кожа пылает, а пот струится по лицу. Руки дрожали так сильно, что она едва могла ими управлять. В ушах стоял нарастающий звон, сквозь который пробивались звуки: собственное прерывистое дыхание, скрип кровати и… низкий, протяжный стон. Мужской? Перед глазами мелькнули обрывки образов: вспышка рыжих волос, синие глаза, полные боли и чего-то ещё, чего она не могла понять. Запах крови и пота. И крик — пронзительный, отчаянный, от которого кровь стыла в жилах. Гермиона свалилась с кровати и, едва удерживая равновесие, поползла к ванной. Конвульсивные спазмы скрутили её, когда она обхватила холодный фаянс унитаза. Тело выворачивало, из горла рвались желчь и хрипы. Она всё ещё чувствовала на себе призрачные прикосновения — чужие пальцы, впивающиеся в её бёдра. Вытерев рот рукавом, она сбросила липкий от пота свитер. В тусклом свете, пробивающемся из окна, отражение в зеркале казалось чужим: бледное, измождённое лицо, растрёпанные волосы, тёмные круги под глазами. За окном по-прежнему царила глубокая ночь. Холод кафеля под щекой приносил слабое облегчение. Тело всё ещё дрожало, а во рту стояла горечь. Амулет на груди пульсировал, словно насмехаясь над её слабостью. Нельзя спать. Нужно сопротивляться. Но сил не было. Ни капли. Сознание снова поплыло, темнота сгустилась по краям зрения, накрывая плотной виньеткой, пока не поглотила целиком. Следующий день прошёл как в тумане, стал кошмаром наяву, непрерывной чередой пробуждений в холодном поту и новых, ярких, постыдных обрывков снов. Поцелуи, грубой наждачкой от щетины, оставляли мурашки на коже. Виктор. Сильные, натренированные руки ловца сопровождали хриплый шёпот на болгарском, смешиваясь со стонами. Её тело, прижатое к изголовью кровати, обездвиженное веревками, впивающимися в кожу. Он вбивался в неё отчаянно, остервенело. Мокрые тела соскальзывали. Верёвки натирали, создавая адское жжение. Больно. Жадно. Ненасытно. Мощные толчки заставляли её тело плясать на месте, как марионетку, и в этой дикой боли рождалось что-то тёмное, запретное — чувство полной подчинённости, разрывающее её изнутри стыдом и… волной жара, сжигающей низ живота. Она ловила его взгляд, полный страсти, безысходности, и это смешение чувств только подстёгивало гнетущее возбуждение. Тео. Его обычно сдержанное лицо было искажено страстью и страхом. Он боролся, но сопротивление было слабым, тщетным. Ей стоило лишь сильнее прогнуться навстречу, прошептать его имя — и этого было достаточно. Слишком достаточно. Нотт не мог устоять. Она почувствовала, как он кончал, горячая сперма обожгла спину, затем его зубы зверино впились в ягодицу, оставляя свою метку, подчиняя. Боль смешивалась с острым, почти болезненным удовольствием. Что-то внутри неё довольно урчало, пресыщаясь дьявольщиной, пугая своей жестокостью. Рон. Отдающий ей всё, что не смог подарить у их камина. Его магия, его жизнь, вытекающая в эти видения. Он был нежен, но не она. Она сжирала его, видела красные отблески в голубых глазах — отражение своих собственных. Страх в его взгляде. Подчинение. Дурман. Её тело отвечало на этот страх лихорадочной дрожью желания, стыдной влагой между ног, парадоксальным наслаждением от его немоты и покорности. Мысль о том, что она причиняла боль Рону — Рону! — была невыносимой. Но самое страшное пришло позже. Гарри. Он прижимал её к холодному кафелю ванной в Гриммо-12. Знакомые глаза в темноте казались абсолютно чёрными, пугающе бездонными. Его движения были резкими, почти жестокими. Пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки. Грубость, которой она никогда от него не ожидала. «Почему он не сказал?!» — кричало что-то внутри, отчаянье смешивалось со страхом, словно сам Люцифер смешивал этот коктейль. Может, не помнил? Как и я? Стыд скручивал желудок в тугой узел. Этот образ — Гарри, её лучший друг, брат — не давал покоя. Его незнакомая, хищная сила одновременно пугала и… будоражила запретным, ядовитым электричеством. Перед глазами стоял каменный торс, видимый сквозь форму Аврора, напряжённые мышцы, сдерживающая мощь в каждом движении. Подчиняющий. Контролирующий. Не Гарри. Он не такой… Он не… Она едва держалась на ногах. Тапочки потерялись где-то в хаосе последних часов. Она натянула уличные ботинки прямо на голые ноги — лишь бы не чувствовать липкую мерзость пола, покрытого серым слоем грязи и песка. Гнала мысли прочь, как заразу, отравляющую последние остатки разума. Спуститься за водой казалось подвигом. Держать кружку? Руки дрожали. Её энергия утекала, как вода сквозь решето, наполняя лишь один резервуар — всепоглощающего страха и постыдного возбуждения, оставшегося после снов. Что делать? Как остановить это? — эти вопросы крутились в голове, навязчивые и безответные. Гермиона Грейнджер, привыкшая находить решения, чувствовала себя беспомощной. Как могла быть такой слепой? Это не дар. Это яд. Ловушка. Гермиона смотрела в запылённое окно, видя лишь своё бледное, измождённое отражение с огромными глазами, в глубине которых горел тревожный красный отблеск амулета. Её пальцы судорожно прикоснулись к груди, провели по ключицам, сжимая лишь воздух. Малфой… Зачем он это сделал? Чтобы увидеть, как она сама уничтожит всех, кто был ей дорог? Рона, Гарри, Виктора, Тео… Они стали жертвами её ненасытного голода, даже не подозревая об этом. Она должна была понять. Найти слабое место в этой магии. Но разум, обычно такой острый, теперь предательски скользил по поверхности, как по льду. Мысль о том, что её бессознательная жадность могла разрушить жизни людей, была невыносима. Она должна была понять механизм, найти слабое место в амулете, в этой магии. Но как, когда сознание отказывалось работать? День прошёл в туманной апатии, сознание цеплялось лишь за ощущения собственного упадка. Когда за окном сгустились сумерки и по расписанию, с жужжанием, зажглись уличные фонари, вырвав комнату из серых полутонов, Грейнджер пошевелилась. Длинные, корявые тени поползли по стенам, оживляя призраков прошлого. Зачем Малфой отдал амулет? Он говорил о магии рода, что артефакт сотнями лет охраняет Малфоев. Может, он чувствует угрозу и хочет избавиться от неё? Но тогда зачем возвращать сны? Чего он хочет на самом деле? Власти? Мести? Или здесь что-то большее? Чтобы не уснуть, не провалиться в бездну, она схватила первую попавшуюся книгу из сумки — старый учебник по трансфигурации, который дал Невилл и который она так и не вернула. Читала. Потом бормотала слова вслух, не вникая в смысл, лишь бы слышать хоть какой-то звук, кроме звона в ушах. Голос срывался. Пальцы маслянистыми пятнами вдавливались в страницы. Когда и это перестало помогать, заговорила с пустыми стенами, задавая вопросы тишине. Ответов не было. Глаза нестерпимо слипались, веки наливались свинцовой тяжестью. Давление амулета стало невыносимым, жгучим, насмешливым, пульсируя в такт её отчаянному сердцебиению. Что делать? Как остановить его? Мысли метались в панике. Может, всё-таки снять?.. Рука инстинктивно потянулась к цепочке, но замерла. А если умру? — холодный страх сжал горло. Слова Малфоя о смерти при снятии звучали как приговор. Но был ли он честен? Или это тоже часть игры? Рискнуть жизнью на слово врага? Или медленно сойти с ума, губя других? Дилемма была чудовищной. Сердце бешено колотилось, дыхание становилось частым и поверхностным. Нельзя спать. Жар разлился по телу, невидимым пожаром. Она чувствовала себя пленницей в собственной голове, беспомощной свидетельницей неминуемого грехопадения. И тогда, вопреки всем усилиям, пришло новое видение. Теплица. Удушливый, плодотворный воздух, густой запах влажной земли, перегноя и чего-то сладковато-пряного – возможно, цветущих плотоядных растений. Она лежала на чем-то мягком и прохладном. Мох? Нет, ведь мох не шевелится. Темно-зеленые, гладкие и прохладные стебли дьявольских силков оплетали ее тело, как живые змеи. Они не сковывали движений жестко, но удерживали, делая ее послушной куклой в чьих-то руках. Невилл. Но не неуклюжий, пухлый мальчик, которым она видела его всю жизнь. Перед ней стоял мужчина. Крепкий, уверенный. Рабочая футболка обтягивала рельефный торс, садовые перчатки доходили до локтей. Его глаза, обычно добрые, горели странным, хищным огнем. Он медленно, с наслаждением, палец за пальцем, стягивал грубые перчатки, не отрывая взгляда от ее распластанного тела. Гермиона будто видела себя со стороны. Белая майка на тонких бретелях, промокшая от влажного воздуха, прилипла, как вторая кожа, откровенно обрисовывая каждый изгиб, каждую выпуклость. Розовые соски твердели под шелком, что напоминали сливки, разлитые по нагой фигуре. Брюнет облизал взглядом каждую деталь, судорожно вздохнул и отбросил перчатки. Звук упавшего на деревянный ящик кожаного комка гулко отозвался в тишине теплицы. — Я много думал об этом, представлял. Хотел это сделать еще тогда, когда ты обездвижила меня. Помнишь? На первом курсе? — Его голос был низким, хрипловатым, непривычно твердым. Он обошел ящик с саженцами, наклонился. Большой палец с грубой, заскорузлой кожей поймал каплю пота, готовую сорваться с ее виска. Растёр по горячей коже, обхватил ладонями ее лицо и притянул к себе. Гермиона почувствовала тело – плотное, мускулистое, пахнущее землей и потом – каждой клеткой прижавшееся к ней. Кто бы подумал, что неуклюжий Невилл станет таким? Сила, исходившая от него, была осязаемой, животной. Он жадно вдыхал запах волос, смешанный с ароматом трав и затхлой земли, и не мог остановиться. Гермиона замерла, ожидая. Истома и страх боролись с поднимающейся из глубин волной желания. Отдаться. Быть взятой. Она не просто ждала – ее тело жаждало этого, предательски отзываясь теплом внизу живота на его близость. Короткая клетчатая юбка задралась. Она чувствовала оголенными ягодицами шершавые доски стеллажа, впивающиеся в кожу. Под весом брюнета она прогнулась, отставив руку назад для опоры и уткнув пальцы во влажную, прохладную почву. Приятно. Нечто плотное, гибкое и невероятно живое медленно поползло по ее руке. Дьявольские силки. — Тише, — прошептал Невилл, горячее дыхание обожгло ухо, запустив вальс из мурашек. — Не сопротивляйся. Им это нравится. Тебе тоже понравится. Он отступил на шаг, оборвав контакт. Гермиона инстинктивно попыталась выпрямиться, но нечто удерживало, сковывая движения. Она почувствовала прикосновения везде: у щиколоток, запястий, бедер, шеи. Влажные, прохладные, невероятно сильные стебли обвивались, ласкали, связывали не веревками, а живыми путами. Инстинктивное желание вырваться вспыхнуло паникой. Она дернула рукой, затем другой, безуспешно пытаясь высвободиться. Вьющиеся от влаги волосы растрепались, прилипли ко лбу и щекам. Давление чувствовалось на икрах, под коленями, поднималось выше. Что-то скользнуло под лямку майки на правом плече. Ткань, промокшая насквозь, не поддалась ни на миллиметр, прилипнув к коже. Стебли исследовали ее тело с любопытством хищника. Темно-зеленые жгуты охватывали каждый доступный кусочек, облизывая словно самый сладкий леденец. — Дьявольские силки, — голос Невилла звучал глухо, будто из-под земли. Он наблюдал, не скрывая восторга. Глаза блестели, губы приоткрыты. Грудь тяжело вздымалась. — Не бойся. Они делают только то, что я им велю. И сейчас я хочу посмотреть на тебя. Гермиона резко подняла голову, пытаясь сдуть мешающую прядь, и встретилась с ним взглядом. В демоническом блеске голубых глаз она видела отражение собственных бесовских, проклятых, греховных желаний. Стебли сжались сильнее, окончательно пробираясь под юбку, под майку, лишая последней возможности к сопротивлению. Но ей было все равно. Она смотрела на Невилла, и в этом взгляде не было паники, только немой вопрос, посмеет ли он, и приглашение. Ее тело мягко оторвалось от стеллажа, повиснув в воздухе, оплетенное, словно тропический фрукт. Раскрытое. Обездвиженное. Податливое. Волосы каскадом свисали вниз, кончиками касаясь земли. Она почувствовала, как пояс юбки больно впивался в бок, прежде чем раздался резкий треск ткани – и юбка сползла на землю, оголяя бедра. Осталась только мокрая майка и такое же полупрозрачное нижнее белье, ставшее бесполезным кружевным пятном на фоне наготы. Невилл шумно выдохнул, сорвал грубые нарукавники, одним резким движением стянул рабочий фартук. Остался в обтягивающих джинсах и белой, прилипшей к торсу футболке. Щелчок пальцами – властно, повелительно. Два стебля послушно скользнули под резинку кружева, натянули тонкую ткань и с легкостью разорвали. Обогнув внутреннюю поверхность бедер, зеленые путы сделали несколько оборотов, расставив ноги Гермионы широко, с бесстыдной откровенностью. Она будто сидела в причудливом кресле из живых стеблей. Они пульсировали, извивались в такт ее учащенному дыханию и бешеному пульсу, стягивая и расслабляя хватку, словно играя с ней. Невилл замер на секунду, взгляд бесстыдно прилип к самому сокровенному. Он медленно облизнул пересохшие губы и сделал шаг вперед. Майка, мокрая от испарины, предательски облегала каждую выпуклость. Невилл поднял руку – широкую, грубую, с ладонью, изборожденной мозолистыми дорожками, впитавшими в себя всю грязь оранжерей. Пальцы легли чуть ниже ключицы, и она почувствовала, как шершавая кожа оставляет на ее теле невидимые царапины. Контраст между жесткостью его рук и нежностью ее кожи был ошеломляющим. Земляные разводы на белоснежной ткани смотрелись правильно. Каждое движение его пальцев рождало волну мурашек, бегущих вниз по животу. Где-то в глубине загорался предательский жар, требовавший, чтобы эти грубые ласки продолжались. Гермиона инстинктивно выгнулась, но дьявольские путы лишь туже впились в кожу, сорвав с приоткрытых губ сдавленный стон. — Я оставлю ее, — прошептал Невилл хриплым от желания голосом. — Но не всю. Ты слишком прекрасна, чтобы это прятать. Палец медленно поддел тонкую лямку. Ткань соскользнула, обнажив грудь – белую, с розовым набухшим соском, уже напряжённым от предвкушения. Тёплый воздух теплицы обжёг нежную кожу, заставив девушку затаить дыхание. — Божественно... — вырвалось у него шёпотом, и в этом слове не было ни тени пошлости, только чистое восхищение. — Ты – роза, Гермиона. Самая редкая и прекрасная в моей оранжерее. Пальцы скользнули вдоль ключицы, с уверенностью садовника, проверяющего упругость бутона. — И я буду ухаживать... ласкать... наблюдать, как ты раскрываешься... Она выгнулась сильнее, уже не от страха, а от этого желания, от жгучего стыда и нарастающего влечения. Стебель, обвивавший правое бедро, спиралью сжался сильнее, оставляя на коже четкий красный след. Боль была острой, но странным образом лишь подстегивала пульсацию внизу живота. — Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее они сожмут, — предупредил он, его палец медленно, почти невесомо, проследовал по контуру обнаженной груди, не касаясь соска, доводя до исступления. — Расслабься, Гермиона. Позволь. Иначе будет больно. Позволь мне сделать тебе приятно. Она готова была застонать, захныкать от невыносимого напряжения. Он все еще не прикасался к самым чувствительным местам, только водил пальцем по воздуху в сантиметре от кожи, доводя каждую клетку тела до дрожи. Она хотела его прикосновений. Хотела, чтобы он прекратил эту пытку. Хотела крикнуть: "Возьми же!" — Невилл… — имя сорвалось с ее губ хриплым, чужим звуком. Тут же зеленые стебли, как живые змеи, поползли выше. Один обвился вокруг шеи, не сдавливая, а лишь обозначая власть, другой пролез сквозь густые волосы, массируя кожу головы у висков, а затем резко оттянул голову назад, заставляя смотреть в нависающий потолок теплицы. — Тебе нужно слушаться. Голос прозвучал у нее в голове – низкий, властный. Его? Или амулета? Из-за нового положения Гермиона видела лишь перевернутые, нечеткие очертания растений на запотевшем окне. Капли конденсата стекали по стеклу, по стеблям, по ее лбу, шее, вискам. Будто они были посреди тропического ливня. Тело горело изнутри. Влажное тепло между ног стало явным, желание нестерпимым. Размазанный силуэт Невилла приближался. Раздался резкий звук расстегивающейся молнии, глухой шум падающей ткани. Затем – гулкое эхо шагов по деревянному полу прекратилось. И наконец – ощущение. Горячее, твердое, влажное прикосновение к самой сокровенной части ее тела. Легкое, исследующее движение. Затем – сильный, уверенный толчок, заполняющий ее целиком, вырывающий из горла громкий, влажный стон, затерявшийся в гуле теплицы. Ее волосы, свисающие вниз, качались в такт повторяющихся движений. Она хотела видеть его лицо. Чувствовать руки. Но могла лишь издавать нечленораздельные звуки, стоны, смешанные с хриплыми всхлипами. — Не… вилл… — она попыталась выговорить, вымолить, но задыхалась, захлебывалась в ощущениях, каждая буква давалась с трудом. — Хочу… видеть… тебя… Он не останавливался, оставаясь глухим к ее стонам – и это еще больше возбуждало. Она чувствовала его страсть бессознательно. Каждую секунду мужчина гнался за своим собственным удовольствием, испытывая звериную жажду обладать, использовать ее как один из садовых инструментов, чтобы в конечном итоге сотворить нечто прекрасное. Волосы еще сильнее раскачивались по земле,оставляя борозды, куда каплями стекал конденсат, смешанный с ее потом. Умелый садовод вырастит там сад – и как змей будет искушать испробовать запретный плод. И будь она проклята, если не поддастся. — Невилл… — хрипло попыталась воззвать, не получив ответа. Она прогнулась дугой, когда услышала щелчок пальцев – и будто по велению дьявольские силки зашевелились, прикасаясь к самым горящим точкам ее тела. Она взвыла, когда почувствовала их на своих сосках, на половых губах, пока Невилл жестко вбивался в податливое тело. Жгут скользнул к клитору, давя, стягивая, повторяя. Кажется, не было точки, которая осталась бы без внимания. Более тонкие и нежные змейки, что до сих пор ожерельем были накручены вокруг шеи, поползли вверх, добрались до мочек ушей и мягко массировали их. Это было невероятно. Будто само пространство, воздух, растения – все вокруг занималось с ней любовью. Словно ее окунули в секс. Тело никогда не чувствовало себя настолько живым, настолько захваченным волной ощущений. Невилл ускорился – его толчки стали резче, глубже. И дьявольские силки мгновенно подстроились под новый, яростный ритм, усиливая каждое его движение своими прикосновениями. Он был груб, но стебли компенсировали это стократно, доводя каждое ощущение до предела. Гермиона закинула голову назад. Глаза закатились. Она перестала бороться. Отдалась потоку. Мурашки бежали от мочек ушей вниз, по шее, плечам, к груди, к животу, к тазу. Томное дыхание смешалось с его хрипом, бедра прижимались, скользили, прикосновения были везде – и вот она уже не может сдержаться. Пульсирующий клитор, неумолимое давление стебля, мощные толчки Невилла внутри – все слилось в один ослепительный всплеск. Оргазм накрыл ее сокрушительной волной, вырывая из горла немой крик восторга и удивления. Она выдохнула, и на губах дрогнула странная, побежденная улыбка. Пальцы, судорожно сжимавшие толстые стебли на талии, разжались. Руки беспомощно повисли в воздухе. Теплая, тяжелая нега окутала сознание. Где-то вдалеке прозвучал низкий мужской стон, что-то мягкое коснулось ее лба – поцелуй? Одеяло из влаги и тепла… Она закрыла глаза и забылась – впервые за эти дни по-настоящему расслабившись, погрузившись не в кошмар, а в спасительную пустоту, лишенную снов.