6. Жди меня, и я вернусь, только очень жди...

      — Привал! Сегодня дальше не пойдём, — объявил Игорь, тяжело навалившись на палки.       Начинало смеркаться, и возможность остановиться в лесной зоне казалась просто прекрасной. К тому же к первой ночёвке нужно было соответствующим образом подготовиться. Пока мальчишки занимались установкой палатки, девочки рыли углубление в снегу для костра, а Саша Золотарёв вызвался найти сухих дров. Первый костер в походе — событие всегда значительное, без него никак не обойтись. Потом Гося завозился со своей печкой, а Люда ответственно поручила Асе пришить полог из простыни к палатке, чтобы внутрь надувало меньше. Неподалёку от неё устроился Колеватов, пытавшийся соорудить из запасных лыж подобие саней, чтобы везти тяжёлый рюкзак за собой, а не нести на спине.       — Таня вот говорит, что походы — это несерьёзно. Особенно зимние. Тащишься, мол, непонятно куда, непонятно зачем. А она не понимает, — настойчиво пытался доказать Саша Асе давно ей известную истину, — что поход — это настоящая маленькая жизнь. В походе такое о людях узнаёшь, что потом их до самой смерти помнить будешь. И письма писать, и с каждым праздником поздравлять…       — Надо было тебе её с собой брать. Может, поняла бы.       — Да нет, не пошла бы она, — покачал головой Колеватов. — Вот ты почему в походы ходишь?       — Нравится думать, что могу побывать там, где до меня ещё не ступала нога человека. Нравится проводить время с друзьями и не переживать о том, что по учёбе долги, что после института начнётся работа. В походах свобода.       — Свобода… Как в космосе, наверное. Там, мне кажется, тоже о таких мелочах никто вспоминать не будет. А ведь скоро наверняка человек в космос полетит, я чувствую, — мечтательно протянул он, глянув в темнеющее небо, где потихоньку начали показываться звёзды. — Ведь если звёзды зажигают…       — Значит это кому-нибудь нужно, — мягко улыбнулась Ася и ойкнула, уколовшись по невнимательности иглой.       — Прости, я тебя заболтал, — Саша виновато усмехнулся, поджав губы, и продолжил скреплять детали своих саней.       Он сам мечтал о космосе, постоянно читал соответствующие книги. И тащился в горы, чтобы небо увидеть поближе. В горах оно точно висит над головой, и кажется, поднимись повыше, можно будет облака потрогать рукой. Так и манит, влечёт на покорение новых вершин, а потом оказывается, что и самой высокой точки на карте мало. И Сашка согласен ходить в другие походы, пусть даже самой сложной категории, лишь бы только это чувство не пропадало.       Шумно плюхнувшись прямо на снег, к ним из палатки вылез Кривонищенко, занимавшийся остаточными моментами установки печки. Чуть перепачканный в саже, неотмытой с прошлого использования, Юрка задорно улыбался, вытирая ладони о штаны.       — Эх, вы, звездочёты-любители, — тепло фыркнул он, потрепав Сашу по шапке. — У вас вон сколько звёзд под ногами, а вы всё наверх глядите.       Он сгреб руками немного снега и протянул его к Асиному лицу. Она непонимающе нахмурилась, потом перевела взгляд на его ладони и, невольно улыбнувшись, засмотрелась на сотни маленьких снежинок, тонкими лучиками цепляющихся друг за друга. Прошла пара мгновений, и Юра легонько дунул на свою горсть, от чего они полетели в разные стороны, оседая в том числе и на Асиных ресницах и косах.       — Красиво, — задумчиво объявил он, а потом, словно выйдя из оцепенения, дернул головой. — Только я лето больше люблю.       Трибунцева понимающе кивнула, смахивая с себя снежинки, чтобы те не таяли прямо на ней — сушиться теперь было проблематично. Кривонищенко усмехнулся и, поднявшись со снега на ноги, опёрся плечом о ближайшее тонкое дерево, задумчиво наблюдая, как Ася ловко пришивала маленькими стежками к палатке простынь.       — Юрка, ты смотри, мне Асю не отвлекай, лучше займись чем-нибудь, — погрозила ему пальцем Люда, готовя ужин у разгоравшегося костра. Кривонищенко возмущенно поднял брови и развёл руками. Стоял, молчал и на тебе — отвлекаешь одним своим присутствием.       — У меня перекур. Можно подумать, не я печь налаживал, — наконец фыркнул он, закатывая рукава одной кофты, чтобы меньше мешались, и поправляя вторую.       — Не курить, Юра, — Зина, заметив, что он полез рукой в карман, усмехнулась. — Или ты не обещал?       — Обещал, обещал, — и тихо буркнул себе под нос. — Вот ведь привязались.       А потом уселся на собственный рюкзак, вытащив из него всё хрупкое, и принялся вертеть в руках фотоаппарат. Фотографировать, правда, желания не было — ничего особенного не происходило, а плёнку хотелось приберечь для чего-то запоминающегося. Костерок весело потрескивал сухими ветками, вокруг него, едва не толкаясь, топтались Дубинина и Слободин, чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу старой сосны, писала в дневнике Зина.       Юра со скуки принялся насвистывать что-то простенькое, иногда вздыхая. Все были заняты чем-то своим, а он не мог придумать себе дело. А ведь на месте сидеть совершенно не умел — руки сами просили работы, а голова новых знаний. Так и маялся.       Но минут через десять Ася закончила с шитьём и вернула Люде иглу и катушку ниток. Полог был пришит на славу, можно было не бояться даже сильного ветра. Дятлов, услышавший это, поспешно юркнул в палатку, получив наконец возможность растопить печь и прогреть всё внутри.       — Отлично, — Кривонищнко подскочил на ноги, роняя под собой рюкзак на бок, и сразу протянул Трибунцевой руку. — Пошли прогуляемся, пока совсем не стемнело.       — Куда? Ужинать сейчас будем, — возмутился выглянувший за спичками Игорь.       — Да мы тут, рядом, — не глядя, махнул рукой в сторону леса Юрка, набрасывая на плечи куртку. Ася пожала плечами, отряхнула штаны и последовала за поспешно уходящим Кривонищенко.       По нетоптаному снегу ходить было тяжеловато. Трибунцева сначала пыталась шагать по следам Юры, но вскоре поняла, что походка у них была совершенно разная, потому чуть прибавила скорость и оказалась с ним бок о бок, дёргая Кривонищенко за рукав, чтобы не торопился. Юра притормозил, а потом и вовсе взял Асю под руку, чтобы ей было удобнее.       — Чего молчишь? — улыбнулся он, прищурившись.       — Да так, не знаю о чём говорить.       — Давай о тебе, — решил Юрка, подхватив её за локоть, когда она ступила в глубокий снег, едва не провалившись по колено в сугроб. — Вот, например, я тебе говорил, что ты человек хороший?       — Нет, не говорил, — помотала головой она, чувствуя, как от смущения сладко заныло в груди.       — Значит, говорю. А если человек хороший, с ним и молча, и в походе, и в работе…       — И в разведке, — козырнула любимой Лёниной фразой Ася.       — В разведке подавно хорошо. С тобой вообще хорошо, — вдруг заявил Кривонищенко, широко улыбнулся и остановился под тоненькой берёзкой.       — Ты уже говорил.       — Точно, говорил, — задумчиво кивнул он. А потом тяжело вздохнул. — И почему я тебя раньше не встретил?       — Не сложилось, — обойдя белёсый ствол в тонкую чёрную полоску, Ася подцепила пальцами кору, обрывая тонкие полупрозрачные лоскутки бересты.       — Жаль, — Трибунцева подняла на него глаза.       Юра, мягко обхватив ладонями дерево, ненавязчиво коснулся её пальцев. Он размеренно дышал, но по напряжённо поджатым губам было видно, что что-то его тревожило. И тем не менее светлые глаза казались совершенно спокойными, возможно, ожидающими. Ася не знала, как реагировать. Её пальцы дрогнули навстречу его рукам, позволяя большим шершавым ладоням, одна из которых к тому же была перемотана марлей, их накрыть и прижать к берёзке. Ася забегала взглядом по его лицу, ловя последние блики почти зашедшего солнца, близко рассматривая каждую веснушку и при этом не концентрируясь на чём-то отдельном.       Юркины волосы пылали из-под шапки. Он весь подобрался, подался вперёд, наваливаясь на беззащитное дерево, и всё также молчал. Лишь тоненькая синяя венка глухо билась у виска, да дыхание стало чаще. Сердце колотилось где-то в горле, и Ася не могла сглотнуть. Внутри всё скрутило, сжалось, задрожало, но было совсем не больно. Она попыталась улыбнуться, однако уголки губ лишь едва заметно приподнялись, а Юра мягко провёл большими пальцами по тыльной стороне её ладоней.       — Юра! — они вздрогнули. Громкий Колин крик со стороны палатки шорохом пронёсся по округе, утопая в снегу и теряясь между елей. — Они сейчас всё съедят. Ася! Возвращайтесь.       Кривонищенко зажмурился и замотал головой, отходя в сторону, а потом часто заморгал. Асю вдруг отпустило, сердце бухнулось на место, забив по рёбрам, а румянец залил шею и щёки. Дышать стало совсем тяжело, и перед глазами всё поплыло.       — Правда съедят, пойдём, — хрипло и тихо заметил Юра и протянул ей руку, позволяя тонким пальцам утонуть в тепле его ладони.       Правда, чем ближе становилась палатка, тем сильнее Асе хотелось спрятать руки в карманы куртки. Уже слышались голоса ребят и дружный смех девочек, заслушавшихся очередной историей Золотарёва, а Кривонищенко лишь крепче сжимал ладонь. Лица у обоих горели, как если бы они вышли из жарко натопленной бани, а не бродили по зимнему лесу.       Юра расслабил пальцы только когда до ребят оставалось метров десять. Рука Трибунцевой осторожно выскользнула из его хватки, и Ася поспешно подсела на свободное место к Игорю. Тот сразу же протянул ей открытую банку мясных консервов, уплетая при этом приготовленную гречку за обе щеки. Поймав на себе внимательный Колин взгляд, Ася тут же отвернулась, взяла у Люды сухарей и начала есть. Только вот в горло хоть что-то лезло с трудом.       А ели непривычно молча. Все видимо успели проголодаться и не желали зря тратить время. Юра, на которого Ася время от времени поглядывала, осторожно пил горячее какао, боясь обжечь язык.       — Ну что, товарищи, — вытерев ладонью губы, Игорь весело заявил, — вот и наш первый походный костёр!       — Ура! — хохотнула Зина и пару раз хлопнула в ладони.       — Отпразднуем? — Коля потянулся к рюкзаку, где лежала фляжка со спиртом.       — Только по глотку, — вдруг строго предупредил Дятлов приготовившегося разливать по кружкам Тибо.       — Обижаешь, Гось. Не хуже тебя знаю, что да как. Криво, помогай.       Они отошли в сторонку, чтобы не мельтешить со спиртом у костра, расставили кружки прямо на снег, предварительно сполоснув их талой водой, и налили в каждую буквально по сантиметру. Потом стали их передавать сидящим в кругу друзьям.       — Девочки, — усмехнулся Тибо, — вам разбавлять надо? — и переглянулся с Юрой.       — Конечно, — кивнула Зина, передавая кружку Золотарёву. — Кто пьёт неразведённый спирт?       — Ну, начнем с того, что здесь всё-таки не сто процентов, — поболтал фляжкой Кривонищенко.       — Всё равно разбавь, горло обжечь можно.       — А ты, Зин, знаток, — хохотнул Коля и ловко увернулся от полетевшего в его сторону снежка.       Все успокоились, расселись по местам, а Гося поднялся на ноги, произнося первый походный тост. Затем послышался приглушённый стук стенок алюминиевых кружек друг о друга, и Люду всю передёрнуло от сделанного большого глотка. Она на миг задохнулась, а потом замахнулась на громко рассмеявшегося Кривонищенко, так неудачно устроившегося у неё под боком. Сговорившись с Тибо, они добавили Дубининой ещё спирта вместо воды.       — Мы же просили!       Возмущение Колмогоровой за подругу не смогло прервать хохот Юрки, который чуть ли не на коленях отполз от Люды, бормоча что-то про полагающийся завхозу чистый спирт. Но долго злиться на Кривонищенко было невозможно, поэтому Дубинина кивнула ему, чтобы смело возвращался на место.       — Кстати, я тоже просил, — заметил Коля, — чтобы палатку зашили. А воз и ныне там, дорогой завхоз.       — А я при чём?       — А кто обещал? Кто полог пришивал? Можно было сразу всё сделать.       — Я пришивала, — тихо ответила Ася. — Я совсем забыла, что там дыры.       — А, ты, — протянул Тибо и заметно поутих.       — Вот и отстань пока, Коль, — отрезала Люда и скомандовала Рустику доставать мандолину. — Давайте лучше петь.       — Про что? — Слободин был всегда готов.       — Про любовь. Что у нас есть про любовь из неспетого?       — Опять любовь? Что песни, что разговоры, — усмехнулся Дорошенко. — Не тем в походе головы забиты, девочки.       — Интересно знать, — насупилась Дубинина. — А если бы мы с вами не пошли, о чём бы вы разговаривали?       — О том, как плохо, что вы с нами не пошли, — вмешался Дятлов и перехватил у Рустема инструмент. — Что поём?       Выбрали петь про весну на Заречной улице. И каждому, разумеется, представлялся свой дом, своё родное место, и думали все тоже о своём, иногда совершенно далёком от звучащих посреди леса строк. Люда спела несколько вещей из только ей известного репертуара, поддерживаемая плавным перебором струн. А потом все и вовсе занялись своими делами. Ася, пока была возможность и не стемнело сильно, по доброй привычке села за дневник. Сегодня была её очередь писать в общую походную тетрадь, к чему она отнеслась со всей ответственностью — подточила ножом карандаш, взяла у Саши его «Туманность», чтобы можно было подложить под дневник, и села поближе к огню, выставляя ноги вперёд к тёплому пламени.       Перед глазами побежали строчки, написанные другими ребятами. Опустив кончик карандаша прямо в снег, чтобы тот писал поярче, Трибунцева приготовилась начать описывать прошедший день, как наткнулась взглядом на проставленное в предыдущей записи число. Она нахмурилась, пролистала страницы и поняла, что запуталась.       — Ребята, я что-то сбилась. Какое сегодня число?       — Двадцать восьмое, — ответил Рустем, не отрываясь от подбора мелодии на мандолине.       — Точно?       — Точнее некуда, — подтвердил Дятлов и заметил, как Ася напряглась. — Ты чего?       — Всё в порядке, — поспешно отозвалась она, резко вставая с места и откладывая дневник в сторону. — Я сейчас.       Было заметно, как она резко побледнела. Провожаемая несколькими недоумёнными взглядами, Ася скрылась за палаткой, той её частью, которая находилась дальше всего от ребят. Она спиной прижалась к сосне и закрыла глаза, обхватив себя руками. Резко стало не до веселья.       Ребята тихо заспорили, но Трибунцева их прекрасно слышала. И не слышала одновременно. Её мысли были совершенно далеко, дома, и лишь сейчас Ася поняла, почему мать не хотела пускать её в этот поход. Так получалось, что в этот день они почти всегда были вместе. Вместе завтракали, вместе шли к городской братской могиле, вместе ложились спать. Каждое двадцать восьмое января проходило одинаково — мама плакала, словно до этого весь год копила в себе слёзы, Лёня хмурился, а когда стал старше, нередко выпивал стопку водки, думая, что его никто не видит. Сама Ася весь день смотрела на единственную оставшуюся фотографию отца, сделанную на документы ещё до войны, и искала сходство. А когда находила что-то общее, начинала заново.       Глаза защипало, и Ася поспешно потёрла нос. К тому же со стороны палатки отчётливо донёсся скрип шагов, явно направлявшихся к ней. Правда вместо ожидаемых Игоря или Люды, это был Золотарёв. И смотрел он так, словно всё прекрасно знал.       — У тебя что-то случилось? — тихо поинтересовался он, но близко подходить не стал, позволяя ей самой сделать выбор — довериться или нет.       — Папа погиб. Сегодня семнадцать лет, — объяснила Ася, и когда она произнесла это вслух, сил сдерживаться больше не осталось. Из глаз покатились слёзы, капая на куртку.       Золотарёв промолчал. Он видел столько смертей на войне, что, к своему ужасу, мог легко представить почти что угодно. Все ранения обошли его стороной, но моральный след прожитого и пережитого преследовал и спустя многие годы после победы. Но он был взрослым, когда всё началось. А дети? Как объясняли детям, этим ребятам, которые сейчас уже выросли и ходили в сложнейшие походы, что такое смерть и война?       Саша вздохнул, а потом приобнял задрожавшую Асю за плечи. Он не знал, как её успокаивать.

***

      Спать в палатке оказалось жарко. Печь была затоплена на славу, да и к тому же места на десятерых человек было маловато. Поэтому Ася всю ночь жалась к брезентовой стенке, которая была прохладной, в отличие от всего остального. В отсеке рядом с ней по диагонали растянулся Юра Дорошенко, едва ли помещавшийся со своим ростом в узкие габариты внутреннего устройства. Проснулся именинник и вовсе согнувшись в три погибели, от чего потом жаловался на боль в спине.       — Расти большой, не будь лапшой, — пожелал ему Кривонищенко за завтраком. — Хотя лучше не расти, и так места нет.       — Насчёт лапши, — влезла в поздравление Дубинина. — Доедать кто-нибудь собирается? Как мы потащим всё с собой?       Котелок был пуст лишь на половину, а выбрасывать оказалось жалко. К тому же, стыдно такой толпой и не справиться с небольшим по размеру объемом тары.       — Давай мне праздничную добавку, — вздохнув, протянул Люде свою тарелку Дорошенко.       — А остальные?       — Люд, если мы сейчас набьём животы, мы же идти не сможем, — запротестовал Дятлов, которому ещё вчерашняя гречка поперёк горла встала, поэтому он обходился сухарями и чаем.       — Предлагаешь это всё оставить?       — Наверное, — пожал плечами тот. — У нас и так вес после Юдина увеличился, не нести же с собой каждую недоеденную крошку.       И всё-таки такое решение Дубинину не особо устроило. Она хмурилась всё время, пока помогала сворачивать палатку и собирать вещи по рюкзакам. Её настроение не улучшало и хмурое серое небо, висевшее над головой сплошным покрывалом. В отличие от неё, Ася после вечернего разговора с Золотарёвым чувствовала себя намного лучше. К тому же Юра, переборов возникшую вчера неловкость между ними, вновь шутил и ни на шаг не отставал от неё.       Шли сначала по Лозьве за тщательно таранившим лыжню Дорошенко, которому, видимо, в качестве подарка выпала самая тяжёлая задача. Следом за ним испытывал свои сани Колеватов, закинув на плечи верёвку и то и дело проверяя, не перевернулся ли на бок рюкзак. Возможно по этим двум причинам двигались медленно.       — Санины сани всю лыжню ломают, — пробурчал Дятлов, едущий третьим в колонне, и ровно в этот момент чудо-устройство опрокинулось.       — Авария, — фыркнул выглянувший из-за его спины Тибо.       Движение застопорилось, и все покинули лыжню, обступая незадачливого изобретателя, пытавшегося вытащить рюкзак из глубокого снега. Только вот Колеватов от помощи отказался, уселся на перевёрнутую конструкцию и тяжело вздохнул.       — Слишком низкая посадка, надо было выше делать.       — Не оправдывайся, — усмехнулся Кривонищенко, навалившись на палки.       — Чего вы на него напали? Саша для всех старался, — ребята только хмыкнули на попытку Люды защитить Колеватова.       — Я свой рюкзак как нёс, так и несу.       — Ну и неси, Коль, — отмахнулась Дубинина.       — Раз уж сели, давайте привал устроим, — предложил Игорь, оглядываясь по сторонам. Место было хорошее, спрятанное от ветра могучими деревьями.       Больше всех был рад Дорошенко. Он отъехал поближе к небольшому кедру и, скинув с плеч рюкзак, устроился на отдых. Колеватов, погрустив немного, принялся разбирать своё устройство, пока остальные ушли фотографироваться.       Природа здесь стояла великолепная. Всё было засыпано снегом, хотя кое-где и встречались редкие прогалины, надёжно защищённые толстыми лапами елей. Золотарёв заметил в стороне широкий след мансийских лыж и зарубки на деревьях. Видимо, не так давно здесь проходил охотник — Коля отыскал в снегу несколько птичьих перьев, выбрал самое длинное из них и воткнул в шляпу, как часто делал в летних походах.       Ася подняла голову к небу. Верхушки деревьев утыкались в самые облака, что очень понравилось бы занятому санями Саше. Было тихо, только потрескивал снег да лес шумел где-то в вышине. Ася задумчиво осмотрела ближайший кедр, касавшийся своими тяжёлыми ветвями самой земли. А потом вдруг принялась стягивать куртку и варежки, аккуратно укладывая всё под деревом.       — Ты чего это придумала? — возмутилась Зина, попытавшись не дать ей снять и шапку, но Трибунцева увернулась от тянущихся к ней заботливых рук и объяснила, ступая на самую низкую кедровую лапу.       — Посмотреть хочу, остались ли шишки.       Колмогорова лишь растерянно смотрела ей вслед, наблюдая, как Ася ловко поднималась всё выше и выше, пока и вовсе не скрылась за пушистыми ветвями.       — Ась, какие шишки? Они же осенью все опадают, — сложив руки рупором, крикнула Зина в самую гущу, сразу привлекая к себе внимание всех остальных.       — А тут ещё остались неупавшие, — раздалось сверху.       — Сама не свались! — забеспокоился Игорь, отодвигая Зину в сторону и пытаясь рассмотреть, с какой стороны ствола оказалась Трибунцева. — Слезай давай!       — Страхуйте лучше, — скомандовал Коля, подставляя руки и готовясь в любой момент ловить Асю, которая падать совсем и не собиралась. У её дома под окнами росла огромная черёмуха, на которой они с Лёней проводили почти все дни августа, совершенно не обращая внимания ни на высоту, ни на возмущения прохожих, что ползать по деревьям, тем более девочкам, не положено.       Обхватив одной рукой шершавый ствол кедра, Трибунцева потянулась за ближайшей шишкой, маячившей между длинными иголками. Она залезла совсем невысоко, всего на несколько метров, когда снизу послышалось копошение и ветки снова задвигались, возмущённо шурша и треща.       — Ты-то куда, Юр?       — Тебя ловить не будем!       Ася взглянула вниз, туда, где прямо навстречу ей карабкался Кривонищенко, цепляясь пальцами за ветки и подтягиваясь на руках. Он поднимался с другой стороны кедра, чтобы оказаться с Асей на одном уровне, и, когда добрался до неё, крепко прижался всем телом к стволу.       — Ты это, конечно, здорово придумала, — выдохнул он, вытирая ладонью пот со лба. — Только, по-моему, проще орехи у шишкарей купить, чем по деревьям самой ползать.       — А ты представь, какой это сувенир из похода. Да и Юре можно подарить, — улыбнулась Ася, осторожно передавая ему шишку с уже почти полностью раскрытыми чешуйками, в глубине которой поблёскивали скорлупой орехи.       — Ты на меня не обижаешься? — вдруг серьёзно спросил Криво, пряча её в карман.       — За что?       — За вчерашнее.       — Конечно, нет. Что за глупости, Юр? — мягко улыбнулась она, тоже прижавшись к кедру и глядя прямо в его серьёзно сощурившиеся глаза.       — А обидишься, если я снова так сделаю?       — Как?       Юра шумно втянул воздух, но не успел и рта раскрыть, как Люда снизу крикнула им, чтобы спускались и переставали пугать остальных.       — Эй, вы, монтажники-высотники, скоро там? — поддакнул Коля. Кривонищенко усмехнулся.       — А вот и первое свидание на высоте.