7. По глазам заветное люди узнают

      — Юр, ну покажи, — Игорь весь вечер крутился возле усевшегося в стороне Кривонищенко, который то и дело грыз кончик карандаша, задумчиво смотрел в небо и не переставая что-то бормотал себе под нос. После ужина он вытребовал у Люды пустой блокнот, отошёл подальше ото всех, чем вызвал ещё более пристальный к себе интерес, и больше не обращал внимание на товарищей.       — Гось, не отвлекай, — в очередной раз отмахнулся Юра, пряча от Дятлова свои записи. Тот пытался заглядывать ему через плечо, но потерпел неудачу и, сдавшись, ушёл к занятому помешиванием костра Коле, с лёгкой руки самого Игоря назначенному дежурным.       — Опять стихи пишет. Любовные, — вздохнул Дятлов, садясь рядом с Тибо-Бриньолем и забирая у него уже обуглившуюся от огня длинную ветку.       — С чего ты взял? — удивлённо поднял брови Коля, отряхивая ладони.       — А ты посмотри на него, — мотнул головой Игорь.       Кривонищенко задумчиво глядел в сторону, взбивая кудряшки ладонью. Потом, словно к нему вдруг пришло озарение, принялся снова что-то чёркать на бумаге. Остановившись на мгновение, он пролистал блокнот, вырвал страницу и, скомкав лист, сунул его в карман.       — Видишь? — весомо заметил Дятлов, словно сделал великое открытие. — Пропал наш Юрка.       — Чего это сразу «пропал»?       — А ты ничего не замечаешь?       — Замечаю, конечно, — Тибо бросил короткий взгляд на Асю, оттирающую спиртом смолу от куртки и болтающую о чём-то с Дубининой. — Но, по-моему, он наоборот наконец нашёлся.       — Да ну, — отрицательно помотал головой Дятлов.       — А ты давно видел, чтобы он стихи писал?       Игорь задумался. Пожалуй, о любви действительно давно. С тех самых пор, когда ещё студентом бегал за однокурсницей, а потом узнал, что она предпочла ему Женю Синицына. Что, конечно, сильно ударило по самолюбию. Тогда в конце учебного года Юрка и сжёг вместе с ненужными тетрадями, исписанными физическими формулами, свой блокнот со стихами, неизменно посвящавшимися одной «В.А.», за инициалами которой Кривонищенко и прятал своё увлечение.       — И всё-таки интересно, что там у него, — подперев голову рукой, протянул Дятлов. Юра на миг на них покосился, будто поняв, что оказался предметом их разговора, и решительно скрылся в палатке.       — Ты к нему не приставай, — предупредил Коля, вновь принимаясь мешать угли. — Надо будет, сам расскажет.       — Юрка и расскажет? Да мы же опять по факту всё узнаем, как тогда с его отъездом в Челябинск-40. День в день.       Коля пожал плечами. Может, с виду Кривонищенко и казался настоящим рубаха-парнем, но он никому не рассказывал больше, чем считал нужным. И был при этом настолько упрямым и порывистым, что никто не мог заставить его изменить своё мнение. Решил ехать — значит, не сможет остановить даже отец.       Поэтому Тибо-Бриньоль к нему и не лез. А вот Ася…       Поднявшись на ноги, Коля пошёл к девочкам под заинтересованным Зининым взглядом. Но садиться к ним не стал. Засунул руки в карманы, повёл плечом и заявил, глядя на Трибунцеву.       — Мне надо с тобой поговорить.       Люда нахмурилась и поджала губы, что от Тибо не укрылось. Поэтому он попытался улыбнуться, сменив серьёзное выражение лица на привычное насмешливое. Дубинина чуть смягчилась, забрала у Аси куртку и продолжила обсуждать с Колмогоровой предстоящие экзамены, надеясь получить парочку «автоматов», чтобы в конце мая было полегче.       А Ася не сопротивлялась. Коля отвёл её в сторонку, встал под деревом и хотел было начать расспрашивать, но Трибунцева его опередила, неожиданно выдав то, чего Тибо никак не ожидал, а потому смутился.       — Ну, что у вас с Людой?       — А что у нас с Людой? Любовь и гармония, — пожал плечами он, но, получив в ответ строгий взгляд, понял, что в этот раз ехидство не пройдёт. — Сам не знаю.       — А ты помоги ей с чем-нибудь. Предложи помочь палатку эту несчастную зашить. Сделайте что-нибудь вместе.       — Вместе, — усмехнулся Коля, удивившись однако, с какой настойчивостью Ася теперь пыталась наладить их с Людой отношения. — Как вы с Криво на дерево лазили? Так что ли?       — Он потом полез, — возразила Трибунцева.       — А ведь я всё видел, — протянул в ответ Тибо, сложив руки на груди, делая вид, что знает большой секрет.       — Что ты видел?       — Вернее, не то чтобы видел. Просто заметил. Он тебе нравится.       Коля рубил с плеча — резко и авторитетно — зная, что спорить с ним никто не будет. Ася вспыхнула и дёрнулась, испуганно оглядываясь по сторонам. Но никто не подслушивал. Напротив, только Тибо и ждал ответа, впиваясь своим тёмным взглядом в её лицо. Смущение за смущение, решил он и добавил, чтобы прекратить молчание.       — Ты ему тоже, так что не переживай.       — Коль, не надо, — она тяжело вздохнула и прижала ладони к покрасневшим щекам. Кожа действительно стала горячее, а изнутри поднялась такая волна жара, что, казалось, заполнила собой всё от пят до макушки.       Тибо удовлетворённо хмыкнул. Не показалось. А что было приятнее всего, в этом вопросе у Юрки с Асей царила полная взаимность. И чем быстрее Кривонищенко это бы понял, тем лучше было бы для них обоих. Тогда у него и не появилось бы смысла снова уезжать непонятно куда и зачем.       А вот Асе оказалось совсем не до смеха. Какими бы благими не были намерения Коли, он всколыхнул в её душе то, о чём Трибунцева старалась не думать лишний раз, потому что понимала — стоит только позволить себе что-то нафантазировать, как будет невозможно смотреть никому в глаза. И Юре в первую очередь.       В конце концов она махнула на ухмыляющегося Тибо-Бриньоля рукой, бросив напоследок строгое «не выдумывай», и, спасаясь бегством, вернулась к костру, едва нос к носу не столкнувшись с вылезшим из палатки Кривонищенко. Тем же тоном она потребовала у ничего не понимающего Юрки свою кедровую шишку, а потом вручила её разлёгшемуся на еловых лапах Дорошенко, решив пересидеть какое-то время в палатке.       — Ну и что это было? — нахмурился Игорь, когда на место рядом с ним тяжело опустился Коля.       — Я тоже был бы не прочь узнать, — прищурился Кривонищенко, подсаживаясь рядом.       — Ты, Гось, не бери в голову, — велел Тибо. — А тебе, Криво, я потом как-нибудь расскажу.       — Опять ваш «большой секрет»? — вспомнил тот эпизод двухдневной давности, и в его голосе проскользнула едва заметная обида.       Коля только кивнул.       Этой ночью, в противоположность всем другим, Кривонищенко долго не мог уснуть. То ли виной всему была низко подвешенная печь, под которой ему выделили место, то ли мысли, упрямо лезущие в голову, как бы Юра ни пытался от них освободиться. Но суть дела оставалась неизменной — он крутился с боку на бок и никак не засыпал, мешая Рустику видеть десятый сон.       Около часа ночи Слободин не выдержал, вытолкал Юрку из палатки, велев остудиться, а сам завалился на бок, одной рукой обнимая свёрнутый в ком ватник. Небо было беззвёздное, потому что тучи висели низко над землёй. Потоптавшись для приличия несколько минут у потухшего костра, подрожав в одном свитере под порывами ветра и, наконец, зазевав, Кривонищенко полез обратно. Правда, в этот раз не под печку.       Подтолкнув в бок Рустема, он пополз дальше, во второй отсек, где оказалось ощутимо прохладнее. Но и места было чуть побольше. Переступив через Колеватова, Юра замер рядом с Асей, спящей, спрятав нос в воротник растянутой кофты. Он завозился, пытаясь устроиться на месте, едва не пнул коленом Игоря и в конце концов упал на живот, зацепив чей-то рюкзак.       Трибунцева, разбуженная шуршанием, приподнялась на локте, сонно поморщилась и, не заметив ничего необычного, легла обратно, подкладывая руки под голову. Юра, едва дыша, наблюдал за тем, как почти в полной темноте трепетали её ресницы.       — Ася, — шёпотом позвал он на выдохе и едва ощутимо коснулся её плеча.       — М? — раздалось в ответ. Но она его не слышала, лишь зацепилась краем сознания за знакомый голос и снова оказалась погружена в глубокий сон.       Кривонищенко же поднялся на руках, тяжело вздохнул и зажмурился на миг, чтобы тихо, но вполне отчётливо выпалить в полной тишине, зазвеневшей для него самого громче, чем пресловутый школьный звонок:       — Ты мне очень нравишься.       Последовало молчание.       — Ась, ты слышишь?       Но Трибунцева лишь судорожно выдохнула и поджала ноги к груди, совершенно неосознанно придвигаясь поближе к оглушённому Юрке, боящемуся даже пошевелиться. Медленно, словно любое его движение теперь грозило страшной бедой, Кривонищенко опустился на согнутую в локте руку, а потом вдруг порывисто наклонился к её лицу, оставляя на щеке невесомый поцелуй, от которого тут же обожгло губы. Вздрогнув, Юра так же поспешно отстранился, падая на спину и закрывая лицо ладонью. Уши у него пылали от смущения.

***

      — Это всё ты и твои глупые разговоры, — заявила во время утреннего умывания Коле Трибунцева, поливая ему на руки едва тёплой водой.       — А что, собственно, я такого сказал?       — Сам знаешь, — буркнула Ася. — Мне из-за этого всю ночь всякая ерунда снилась.       — Например? — оживился Тибо-Бриньоль, окидывая её заинтересованным взглядом и вытирая лицо и шею уже влажным полотенцем.       Ася мужественно сдержалась, лишь нахмурила брови, отчего над переносицей появилась маленькая морщинка. Не будет же она рассказывать Коле, что ей приснилось, как Юра её поцеловал! А тот, как назло, всё утро был где-то в стороне, чуть ли не шарахаясь каждый раз, стоило ей оказаться рядом.       — Не скажу, — отрицательно помотала головой Трибунцева.       Ребята тем временем начали складывать палатку. По сравнению с началом похода заметно похолодало, собираться и уходить из тёплого, обжитого места никому не хотелось, поэтому всё делали небыстро. Игорь даже лениво спорил с Колеватовым о маршруте. Саша предлагал идти берегом, чтобы избежать наледи, в то время как планируемый изначально путь проходил по Ауспии.       Зато стоило выйти на открытое пространство, как солнце начало буквально слепить, отражаясь от сияющего чистотой снега. Все щурились, первое время буквально шли наугад, наступая друг другу на лыжи. У Аси от яркого света из глаз покатились слёзы, и она не в силах была их остановить, лишь время от времени вытирала платком лицо, да старалась смотреть только под ноги. Иногда, пока на реке долго не встречались незастывшие места, она и вовсе шла с закрытыми глазами, перед которыми плясали ярко-алые пятна, ненароком натыкаясь на идущего впереди.       И всё-таки дорога оказалась сложной. Частые вынужденные остановки, чтобы соскоблить наледь с лыж, быстро всех утомили, а ещё Люда то и дело переживала, как бы не наткнуться на совсем незастывший участок реки и не пойти под лёд. Игорю вскоре пришлось сдаться и вывести группу на берег. К тому же, высота давала о себе знать. Усталость накапливалась быстрее, да и дышать становилось тяжелее.       То тут, то там стали попадаться мансийские знаки и следы, хотя самих жителей здешних мест ребятам встретить не удалось. А вот их символы всё больше интересовали ребят. Зина несколько раз останавливалась переписать в дневник странные письмена, пока Кривонищенко самозабвенно щёлкал природу и ребят на «Зоркий».       Трибунцева задумчиво шла за Золотарёвым. От рюкзака у неё начинала болеть шея, и объявленная Дятловым стоянка показалась настоящим спасением. Есть не хотелось. Пока все наслаждались холодной корейкой, она грызла сухари, запивая добрым глотком сладкого кофе. Коля больше к ней не приставал, решив занять своим вниманием Дубинину, начавшую куда благосклоннее принимать его шутки.       А вот Юра какое-то время посидел в стороне, да и, не выдержав, пошёл к Асе, глядя так виновато, словно и правда что-то натворил.       — Знаешь, я тут подумала, — тихо, чтобы остальные не слышали, произнесла она, — у тебя тоже должно быть что-нибудь на память. Но у меня с собой почти ничего нет. Только это.       Ася сунула руку в карман и в сжатом кулаке протянула что-то удивлённому Кривонищенко, который осторожно подставил раскрытую ладонь. Ему в руку опустилась тонкая розовая тесёмка.       — Ась, это…       — Я знаю, это глупости, конечно, — замотала головой Трибунцева.       — Нет, я хотел сказать, что теперь всегда буду её с собой носить, — Юра расстегнул куртку и, запустив руку в вырез, спрятал неожиданный подарок в нагрудном кармане.       — Обещаешь?       — Обещаю. Честное пионерское.       — Это что ещё там за клятвы пошли? — усмехнулся Тибо, нахохлившись и пытаясь натянуть шляпу пониже на уши. — Криво, ты что, на верность присягаешь?       — А у нас свои секреты, — выпалил Юра, от чего Коля опешил. Лицо его вытянулось и застыло в таком выражении ровно до тех пор, пока его не толкнула в бок Дубинина.       Ася покачала головой и взяла в рот следующий сухарь, наслаждаясь отдыхом, пока Гося задумчиво поглядывал на часы. Ему хотелось успеть продвинуться как можно дальше, чтобы нагнать упущенное ранее время, пока природа была благосклонна. Поэтому он сам и возглавил колонну туристов после продолжительной стоянки, протаптывая заново заметённую мансийскую лыжню. Но ход всё равно был медленный и ребята растянулись на несколько десятков метров.       Зина, пока была возможность, уединённо разговаривала с Юрой Дорошенко. Предыдущим вечером во время распилки дров им удалось немного поговорить о прошлом, тяготившем обоих своей незавершённостью. Колмогорова сказала решительное «нет» всем Юриным попыткам вернуть ушедшее, Юра пообещал оставаться просто другом… К ним двоим никто не лез. Едва ли не впервые за всё время похода они разговаривали друг с другом больше пяти минут на темы, далёкие от гор и снега, и умудрялись не спорить.       Ася прямо на ходу писала дневник, когда лыжня была более или менее твёрдой, чтобы позволить себе немного отвлечься. Правда один раз, чудом сильно не оступившись и не навернувшись в снег, Трибунцева потеряла свой карандаш, уронив его прямиком в переворошенный собственными лыжами сугроб. Пришлось просить другой у Слободина, державшего сточенный наполовину карандаш в ближайшем кармане.       Писалось долго, до самой вечерней стоянки. Дневник то и дело приходилось убирать, чтобы пробраться по непроходимым местам. А ведь ещё нужно было найти удачное распоряжение для ночлега! Ближе к пяти часам, когда сумерки стали густыми и вязкими, словно вставший летний туман, Дятлов наконец решил ставить палатку. Везде вокруг росли тонкие высокие ели, потрескивавшие от порывов ветра, да сухостой, который можно было без особых усилий свалить на землю.       Место выбирали тщательно, проверяя деревья, чтобы те вдруг не упали прямо на туристскую стоянку. Потом мальчишки по традиции занялись благоустройством места отдыха, пока девочки и дежурный Рустем собирали костёр.       — Девчат, надо копнуть снег поглубже, давайте помогу. Люд, хватит пока дров, дай огонь хоть разгорится. Ася, ты аккуратнее ходи, затопчешь наши труды, — то и дело раздавался звонкий задорный голос Слободина, пока он сам пытался помочь сразу всем, да ещё и параллельно начать готовить лапшу.       — Эй, Цезарь, ты поговорку знаешь? За двумя зайцами погонишься, ужин проморгаешь, — с усмешкой заметил Кривонищенко, затягивая тугой узел на верёвке, обмотанной вокруг елового ствола, чтобы крыша палатки держалась ровно.       — Многозадачность, Юрка, ещё никто не отменял.       Однако успеть по всем фронтам у Рустема не вышло. Пришлось отдать часть обязанностей пришедшей на подмогу Зине, пока остальные занимались обустройством. Сам Слободин в итоге ограничился только готовкой, да и то опасался пересолить ужин и поэтому вкус проверял на зуб. Когда животы потихоньку начало крутить от голода, Рустем довольно объявил о том, что всё готово.       — Милости прошу к нашему шалашу хлебать лапшу, а корейки потом покрошу.       — Ещё один стихоплёт, — улыбнулся Саша Колеватов, приготовив тарелку и передав Золотарёву его ложку.       — Ну нет, не нужно мне звание поэта, — решил Рустик, накладывая Зине её заслуженную порцию и едва не обжёгшись о котелок, висящий над огнём. — Эта должность у нас в группе занята. А я лучше с мандолиной.       То, что Слободин обращался с инструментом действительно лучше других в группе, не спорил никто. Даже Дятлов, уже несколько лет учившийся играть. Едва только все немного перекусили, Рустем, явив на всеобщее обозрение свою мандолину, словно и вовсе с ней не расставался, ударил по струнам. Мальчишки громкоголосо на разные лады затянули «Нам песня строить и жить помогает» Утёсова. Эхо неслось до вершин деревьев, нарушая царивший кругом покой. Даже Золотарёв, чаще всего сторонившийся таких творческих проявлений туристической жизни, весело подпевал.       Потом в качестве десерта стали делить последний завалявшийся в рюкзаке Люды мандарин. Получилось восемь долек, на всех не хватало.       — Задача, — потерев затылок, протянул Дорошенко. — Что делать будем?       — Жребий бросим?       — Может, кто-нибудь не хочет.       — Ага, не хочет. Ищи дурака.       — Я предлагаю по считалочке. На кого попадёт, тот и не ест.       — Что за детский сад, Зин?       — А у тебя есть идеи получше?       — Ребят, не ссорьтесь. Я не буду, — вмешалась в начинающийся спор Трибунцева и забрала у Дорошенко кожуру. — Это моя часть, я себе с чаем заварю.       — Всё равно одному не хватает, — покачал головой Игорь. — Знаете, я уступаю. Ешьте на здоровье!       — Это что же получается? Нам мандарин, а вам кожура да косточки? — возмутился такому несправедливому решению Коля.       — А это ещё не понятно, кому лучше. Вы сейчас свою дольку проглотите, и баста. А корки можно засушить и с собой носить.       С едва заметным недовольством Тибо с доводами Дятлова согласился. Мандарин смаковали долго, тщательно раскусывая почти каждое сочное зёрнышко. Сок брызгал в горло и едва ощутимо жёг губы. Золотарёв довольно потёр усы и усмехнулся, глядя на сосредоточенные лица ребят.       Когда и с этим было покончено, все вновь занялись чем-то своим. Кривонищенко вытащил записную книжку, на этот раз чтобы записать короткую рифмовку Слободина. Коля, усевшись неподалёку от Дубининой, хмурился, таращась на огонь, от чего глаза его поблёскивали двумя угольками. Погода начинала портиться — с запада подул ветер, сбивая с веток елей снег, отчего тот падал на ребят и в костёр, громко и резко шипя.       — Люд, дай мне иголку и нитку, — вдруг серьёзно попросил Тибо-Бриньоль и, перехватив Асин взгляд, едва заметно кивнул.       — Порвал что-то? — не смотря на него, уточнила Дубинина, а потом всё же подняла глаза. Коля многозначительно покосился на палатку. — Опять ты с этими дырками!       В Людином вздохе оказалось столько разочарования, что впору было бы признать — Коля умел впиться в человека и долбить по одному его больному месту так, чтобы тот в итоге согласился всё сделать. Поднявшись с согретого теплом собственного тела места, Дубинина протопала к своему рюкзаку, раздражённо вытаскивая из его недр маленькую катушку с закреплённой в ней иглой. Сделав шаг к палатке, она была остановлена Колей, вдруг оказавшимся рядом.       — Да нет же, дай мне, я зашью, — повторил он.       — Ты? Зашьёшь?       — Думаешь, я не умею шить? — тень усмешки скользнула по его губам, и Люду бросило в краску. Не хватало ещё, чтобы о ней подумали как о какой-то гордячке.       — Держи, — она сунула катушку ему в руку и с удивлением поняла, что Тибо в этот раз не шутил. Он и правда пошёл к палатке, на ходу отматывая нитку нужной длины. Потоптавшись на месте, Дубинина вдруг почувствовала укол совести, беспомощно огляделась по сторонам и, решив, что так было бы правильно, пошла за Колей.       Тот присел на корточки, опираясь боком на дерево и пытаясь просунуть нить в тонкое игольное ушко. Получилось только с пятого раза.       — Я тебе помогу, — заявила Люда, теперь нависая над ним, словно гора над речной долиной.       — Чем? — невозмутимо осведомился Тибо-Бриньоль. — По стежку будем делать?       — Не ёрничай. Нечестно, что ты будешь один этим заниматься.       Коля пожал плечами, поднялся в полный рост, и, ощупав ладонью брезент, нашёл самую большую дыру. Люда оттянула ткань палатки так, чтобы можно было сформировать ровный шов и сшить полотно между собой. Тибо принялся за дело.       — И почему ты такой вредный, а? — задумчиво глядя в глубь шумящего от ветра леса, тихо спросила Люда, вовсе не ожидая ответа.       — Наглая ложь и клевета. Я очень даже полезный, — Коля на миг оторвался от шитья, отправил Дубининой прямой серьёзный взгляд и, поняв, что его реплике суждено остаться без ответа, разочарованно продолжил латать палатку.       — Ты ехидна, Коль, — вдруг строго буркнула Люда, и в интонации её появилась типично девичья раздражённость, как бывало всякий раз, когда реальность мало соответствовала ожиданиям. — Как с тобой разговаривать?       — Прости, — совершенно неожиданно выдохнул Тибо-Бриньоль. — На меня находит иногда. Только ты не думай, Люд, что я это всё со зла. На самом деле я добрый.       — А я и не говорю, что ты злой. Гордый просто и самоуверенный.       — Разве это плохо?       — Напротив, хорошо, когда другим не во вред.       — Значит, я всё-таки хороший?       — На комплимент напрашиваешься? — удивлённо подняла брови Люда.       Коля усмехнулся и замотал головой, не отвлекаясь от становившейся всё меньше и меньше дыры. Сделав заключительный стежок, Тибо с силой натянул нитку, обрывая её рядом с затянутым узлом, а потом нашёл следующий брак на палатке. Дубинина вновь принялась оттягивать ткань на себя.       — Давай я шить буду, — предложила она, когда Тибо-Бриньоль только приготовился проткнуть ткань иглой.       — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Я же гордый, сама сказала, — уголки Колиных губ дёрнулись в улыбке, от чего Люда смущённо потупилась. От костра повеяло ароматом жареного мяса — кому-то не хватило ужина. Раздался взрыв смеха.       — Я же помочь хочу.       — Ты здесь стоишь, Люд, и мне уже легче.