11. Следы — это был человек и нету

      Лёня топтался под дверью уже около пятнадцати минут, пытаясь дождаться, когда разговор председателя спортклуба с неизвестными завершится, чтобы наконец постучаться и войти. За это время снег на ботинках успел растаять, оставив на ковре большое причудливое пятно, которое Трибунцев рассматривал безучастным взглядом, то и дело перевешивая с руки на руку тёплое пальто. Он невыносимо устал после долгой рабочей смены, и единственным его желанием в таком состоянии было просто быстрее оказаться дома.       — А я вам говорю, сроки прошли!       Лёне показалось, что за дверью кто-то с силой стукнул кулаком по столу, потому что в этот же миг звонко дзынькнуло стекло и послышался глухой удар, будто на пол что-то упало. А затем по комнате тревожно заходили, тяжело топая ногами.       — Успокойся, Игорь, — раздалось на сей раз приглушённо, на что, вероятно, последовало возражение, потому что голос сухо, но чётко повторил. — Успокойся!       Лёня нервно поправил галстук, ещё раз перевесил с руки на руку пальто и наконец постучал, пока внутри возникло молчание. Ожидание стало казаться совсем уж невыносимым. Дверь распахнулась резко и раздражённо, едва не ударив Трибунцева по носу, но тот вовремя отошёл в сторону, пытаясь сохранить на лице невозмутимость, с которой пришёл, предварительно заглянув домой, чтобы проверить отсутствие от Аси новостей.       — Вам чего? — грубо буркнул Гордо, оглядев его с ног до головы и остановив взгляд на носках ботинок, словно у него не было никакого желания сейчас ни с кем разговаривать, а дверь хотелось побыстрее захлопнуть.       — Добрый вечер, — Лёня кивнул присутствующим, всё ещё пытаясь соблюсти приличия, хотя, кажется, всем было всё равно. — Я по поводу похода группы Игоря Дятлова.       — Ещё один.       Трибунцев недоумённо поднял бровь, с легким раздражением наблюдая за тем, как Гордо, устало вздохнув, сел за рабочий стол, придвинув к себе большой журнал и нацепив на нос очки.       — Кто?       — Что «кто»? — не понял Лёня и, переступив с ноги на ногу, подошёл ближе.       — Вы кто? Чей родственник?       — Трибунцев…       — Трибунцев, — повторил Гордо, медленно ведя указательным пальцем по записям в журнале. — Трибунцева А.С. вам кем приходится?       — Сестрой.       — Вот, у человека сестра, у меня — брат.       — Игорь, помолчи! — прикрикнул стоящий в углу мужчина, хлопнув ладонью по подоконнику, а потом резко отвернулся, судорожно зашарив по карманам. Увядающий цветок в маленьком горшке обиженно закачал листьями. Лёня же едва сдержался, чтобы не вздрогнуть вместе с названным Игорем парнем, нависавшим над председателем хмурой тучей. Странное из них двоих выходило сочетание.       — Ваш отец прав, товарищ Кривонищенко, — поддакнул Гордо, глядя только на бумаги, стопками разложенные на столе. — Пока поводов для беспокойства нет…       — А когда они появятся? — перебил Трибунцев, одним лишь взглядом остановив собравшегося было снова начать спорить совсем молодого парня, напоминавшего Лёне своим лицом того самого Юру, пообещавшего вернуть сестру в Свердловск в целости и сохранности. Игорь согласно закивал головой, почувствовав в Лёне поддержку. — Даже если мы берём задержку по срокам прохождения маршрута, группа всё равно уже должна была вернуться в Вижай и дать телеграмму. Никто ведь не получал?       Лёня внимательно оглядел всех собравшихся, по их опущенным подбородкам поняв — сообщений не было. Иначе не стояли бы они сейчас здесь, судорожно пытаясь разобраться в том, что происходит.       Игорь вытащил из кармана брюк измятую бумажку, развернув её и осторожно положив на стол перед Гордо. На ней размашистым мальчишеским почерком была написана дата вероятного контрольного срока, а ниже синела сделанная химическим карандашом приписка: «Не скучайте, скоро вернусь».       — Сегодня уже тринадцатое. Сколько мы будем ждать? — тихо спросил он, уперевшись испуганным взглядом в напряжённо выпрямленную спину отца.       Только после этого Алексей Константинович Кривонищенко развернулся, и у Лёни не осталось никаких сомнений в том, кем приходился он Юре — лица были так похожи, что можно было даже не сомневаться в семейных чертах. Только вот хмуро сведённые брови и упрямо сжатый рот мгновенно искажали впечатление, не оставляя ни следа от улыбчивого Криво.       — Два дня. Не больше, — отрезал старший Кривонищенко, крутя в руках папиросу, из которой от приложенных усилий на пол сыпался табак. — Вы услышали меня, Лев Семёнович?

***

      Юра и предположить не мог, что после всех перипетий, трудностей, потоком лившихся на их головы, маршрут до больницы окажется настолько лёгким. Уже на следующий день после, казалось бы, жесточайшей метели, рвущей телеграфные провода, лишившей 41-й участок связи с «большой землёй» на целые сутки, дорога общими усилиями была расчищена и всё, как и всегда, постепенно возвращалось на круги своя.       В путь выдвинулись примерно часов в девять, получив от Любы оставшиеся с завтрака пирожки с картошкой, которые Кривонищенко уплетал за обе щеки, старательно прихлёбывая чаем, позабыв собственный завет про немного голодающих туристов, и внимательно следя за тем, чтобы Ася тоже поела по-хорошему. Ей, правда, почти ничего не лезло в горло, а при каждом глотании гортань саднило тупой болью, но хотя бы голова оставалась ясной, чему, вероятно, способствовал и Юра, буквально не позволявший ей напрягаться.       Но Ася всё равно попеременно краснела и бледнела, стоило ему дольше нужного на неё посмотреть, что Юру немного беспокоило — не думал же он, что виной всему становился сам, а не поднимавшийся жар! А потому, пока никто не видел, осторожно целовал лоб, проверяя температуру и одновременно с этим крепко обнимая, буквально задыхаясь от счастья, пусть Трибунцева и пыталась сопротивляться, опасаясь его заразить. Он на это никак не реагировал, лишь спокойно и уверенно улыбался.       И он же без умолку разговаривал с чрезмерно общительным водителем — Михалычем, как его назвал Борода. Трибунцева совершенно не представляла, о чём так много можно говорить с совершенно незнакомым человеком, но Юра умудрялся, а потому, пока на неё саму никто не обращал внимания, Ася молча смотрела в окно машины, запотевшее от её близкого дыхания.       Это ей было сейчас тепло, уютно и комфортно, а под тихое бормотание Кривонищенко и вовсе можно было заснуть, потому что дорога до Ивделя предстояла достаточно далёкая. А остальные ребята? Ася ничуть не сомневалась в том, что Коля с Людой до самого возвращения в Свердловск будут играть в молчанку, Игорь — переживать по поводу очередных задержек маршрута и неловкости с Дорошенко из-за Зины, а Саша Колеватов наверное так и будет по вечерам любоваться небом, но… Не волноваться за них всех она не могла. Да и как можно оставаться спокойным, зная, что не чужие тебе люди в этот самый момент соревнуются с природой и самими собой?       Ася прижалась лбом к холодному стеклу и прикрыла глаза, периодически несильно ударяясь виском о раму из-за тряски. Криво, устроившийся на месте рядом с водителем, иногда поглядывал на неё в зеркало заднего вида, чуть хмурился, но, надеясь избежать ненужных вопросов Михалыча, продолжал бодро обсуждать с тем быт лесозаготовителей. Заняться всё равно было нечем.       Трибунцева задремала, подложив шапку под голову, чтобы было чуть помягче врезаться в толстое стекло на очередном ухабе, сложила руки на груди и сжалась, словно пружина, вот только даже сквозь сон мысли о ребятах не выходили из головы. Один раз, стукнувшись особенно сильно, когда на улице уже начали опускаться сумерки, ей показалось, что над ухом раздался испуганный Зинин вскрик, отчего и сама Ася подскочила, заозиравшись по сторонам. Разумеется, Колмогоровой рядом не было и быть не могло, но её голос так отчётливо въелся в сознание, что стало жутковато.       Юра, пересевший к ней назад на одной из остановок, недовольно заворочался на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее и закутаться в куртку.       — Что случилось? Сон плохой? — шёпотом спросил он, широко зевнув и закрыв рот кулаком. Вот кому точно не хватало в последнее время здорового, спокойного сна.       — Нет, не снилось ничего, — Ася поёжилась и прищурилась, вглядываясь в чернеющий лес за его спиной. — Показалось просто.       — Что показалось?       — Как будто кто-то кричал, — пугать его подробностями Трибунцевой не хотелось. — Неспокойно мне что-то, Юр.       — Всё хорошо будет, не придумывай. Сейчас приедем, устроим тебя в больнице, — Кривонищенко вдруг закашлялся и тяжело сглотнул. — А, может, и меня.       — Заболел? — Ася встрепенулась и придвинулась к нему, с упрёком глядя в светлые глаза напротив. — Я же тебе говорила.       — А я говорил, что мне всё равно. И ещё раз бы с радостью сказал, если бы выбирать пришлось.       — А если что-то серьёзное? Я же себе не прощу.       — Асенька, — он несильно сжал её руку в своей большой тёплой ладони, вдруг ощутив очередной неконтролируемый прилив нежности. — Боишься за меня?       — Конечно, я боюсь. И чего ты улыбаешься?       — Просто я тебя люблю, — Кривонищенко попытался быстро нагнуться к её лицу, но Ася отстранилась, сжав его пальцы и чуть заметно кивнув на подглядывающего за ними через зеркало водителя. — Ты права, это терпит.       Трибунцева тут же смущённо потупилась, но в этот раз она уже не отпускала Юрину руку вплоть до самого приезда в Ивдель. Возвращаться в город после дней, проведённых вдали от привычного советского быта, было странно. На улицах, по-зимнему пустых, приветливо мигали круглые фонари, а в окнах низких домов, зашторенных заботливыми хозяевами, горел свет. Было очень светло, но без походного костерка, без весёлых песен на душе стало холоднее, чем в тридцатиградусный мороз в продуваемой ветрами палатке.       Больница оказалась невысоким трёхэтажным строением, хорошо знакомым Михалычу, потому что он совсем не плутал по городским улочкам, уверенно повернув пару раз и заглушив мотор прямо напротив главного входа. Оставалось только распрощаться и пойти каждому своим путём. Машина, выпустив напоследок дым из выхлопной трубы, довольно быстро скрылась из виду.       — Не люблю я больницы, — заявила Ася, помогая Юре поправить лямку рюкзака, которая всё время сползала с плеча.       — А кто их любит? — пропыхтел тот в ответ, толкая боком дверь. — Не переживай, я тебя одну не оставлю. По крайней мере до тех пор, пока не буду уверен.       — В чём?       — Что у тебя всё в порядке, конечно. Сейчас в регистратуре спросим врача, потом тебя посмотрят, отведут в палату…       — А ты?       — А что — я?       Ася подняла на него серьёзные глаза, вдруг совершенно не к месту вспомнив, как возмущался её нежеланию ничего рассказывать ребятам о боли в горле Саша Колеватов. И Юра был такой же — ведь молчал весь день, пока самого кашель не пробрал, а сейчас словно и забыл об этом. Ася насупилась, но, так и не придумав, что сказать, потянула его за руку к широкому окну регистратуры, где однако никто не сидел. В больнице было совершенно тихо, только за ближайшей дверью что-то беспрерывно шуршало.       Юра не нашёл ничего лучше, чем просто постучать. Выглянула маленькая, одетая в слишком широкий белый халат девушка, поспешившая юркнуть на рабочее место, пока посетители не подняли шум из-за этого её отсутствия.       «Практикантка», — догадалась Трибунцева, пока Кривонищенко начал расспрашивать ту о дежурном враче, подробно перечисляя симптомы болезни. А девушка резво заполняла новую карточку на Асю, переписывая данные из паспорта.       — Иван Сергеевич в пятом кабинете сейчас. Это прямо, а потом налево, — инструктировала она ребят. — Вы потише будьте, у нас уже отбой.       Был десятый час.       Ася остановилась у нужной двери, потопталась на месте с минуту, не решаясь ничего сделать, а потом беспомощно оглянулась на Юрку, обмахивавшего ладонью мокрый от пота лоб и попутно стягивавшего тёплую куртку, в которой в таком помещении было нестерпимо жарко.       — Я с тобой, — напомнил он, приземлившись на низкую скамейку с обтёртой по краю краской, и сложил руки на груди. — Всё будет хорошо.       Ася медленно кивнула, тяжело вздохнув, и постучалась. Через мгновение послышалось сонное позволение войти, и она скрылась за дверью, оставив Криво беззвучно переживать в коридоре. Теперь всё от него зависящее было сделано. Юра прислонился затылком к холодной стене, зажмурившись. В висках ещё часом ранее началось покалывание, как всегда бывало перед простудой, которую он почувствовал у себя с самого утра. А тут лечись, не лечись, всё равно пройдёт только через неделю — это он знал по собственному опыту.       Над головой гудела и слепила глаза лампа, за дверью Трибунцева рассказывала врачу историю болезни, но до Юры доносилось только старческое «голубушка» да редкий Асин кашель.       Потом дверь бесшумно приоткрылась, щёлкнул механизм в ручке, и Кривонищенко увидел перед собой высокого, седобородого мужчину, который сквозь толстые стёкла очков оглядел его и поманил пальцем в свой кабинет. Юра на миг опешил, неловко подхватил с пола толстый рюкзак, в глубине которого позвякивали выданные Людой деньги в жестяной коробке, и шагнул следом, оказавшись в узенькой светлой приёмной.       — А у вас что, молодой человек?       Юра плюхнулся на кушетку рядом с Асей, перевёл на неё непонимающий взгляд, и быстро догадался — пожаловалась. Но совсем не разозлился.       — ОРЗ. У меня не страшно, у неё что? — Криво поспешно мотнул на Асю подбородком.       — Острый бронхит. И у вас, подозреваю, тоже, — врач склонился к нему. — Кашель, головная боль, озноб, температура есть?       Юра покосился на Трибунцеву, и Иван Сергеевич, без слов всё поняв, мягко попросил её выйти.       — Понимаете, мы туристы…       — Это я уже знаю. И про то, как вы сюда добирались тоже. Вы скажите лучше, сколько у меня пациентов будет — один или два?       — Так вы возьмёте её на лечение?       — Возьму, — кивнул Иван Сергеевич и, поняв, что ничего от Кривонищенко не добьётся, пока тот не удостоверится, что с Асей вопрос решён, воткнул в уши фонендоскоп, приступая к осмотру. — Бронхит, конечно, в наше время можно и дома успешно лечить, но, тем более входя в ваше положение…       Он деликатно замолчал, когда Юра, задрав ковбойку, повернулся к нему спиной, позволяя прослушать лёгкие.       Уже ночью, лежа под колючим шерстяным одеялом рядом с окном, чувствуя, как резинка от больничных штанов впивается в поясницу, Юра, пожалуй, был наконец-то спокоен. И не понадобилось тревожить отца, не пришлось искать, где остановиться в незнакомом городе на десяток дней с ограниченной суммой в кармане. «А бронхит — та же простуда, — думал он, засыпая под сопение соседа по палате. — Пройдёт».

***

      Дни летели один за другим, потому что большую часть времени Ася просто спала, а когда бодрствовала, соседки делились с ней книгами, которыми та зачитывалась, наконец вспоминая, что значит читать художественную литературу, а не учебники к практическим занятиям. С Юрой видеться не получалось, и это неожиданно оказалось тяжелее, чем она могла предположить. Но из-за заразности болезни из палат никого не выпускали, и оставалось довольствоваться только короткими записками, которые Кривонищенко придумал передавать с медсёстрами на обрывках газет, отданных ему выписавшимся пенсионером, и листах из Асиного дневника.       Таких записок у каждого из них уже на следующий день накопилась небольшая стопка, старательно спрятанная в тумбочку. Молодые медсёстры, работающие в Ивделе по распределению, с радостью исполняли ещё и обязанности почты, лишь хитро поглядывая на светящееся Асино лицо, стоило очередной записке оказаться в её руках. И только одна из них, особенно придирчивая и, по мнению Кривонищенко, просто завидующая, наотрез отказалась во всём этом участвовать.       — Вот не болела бы ты, я бы попросила тебя танцевать. На этот раз целая поэма вышла, — улыбнулась темноглазая Надя, поправляя на лице марлевую маску и протягивая Трибунцевой длинный кусок газеты, исписанный серебрящимся грифелем.       — Такими темпами у них все газеты закончатся, — вторила ей вторая медсестра, державшая в руках поднос с таблетками.       — У меня просто почерк большой, — попыталась заступиться за себя Ася, чувствуя в их словах пусть и добрую, но насмешку. Но медсёстры её уже не слушали, щебеча друг другу что-то совершенно далёкое.       Ася развернула длинную тонкую бумажку, действительно перепачканную размазанным грифелем и типографской краской, поверх которых с большим трудом проглядывались слова. А сама Юрина записка уже привычно начиналась с одних и тех же фраз.

07.II.1959

      Здравствуй, Ася!       Пишет тебе несчастный больной из палаты под номером пять. Нынче наши ряды поредели — выписали сразу двоих, и теперь койки пустуют, но хоть спать будет спокойнее. Храпун, о котором я тебе уже говорил, радостно покинул здешние стены. А если серьёзно, я почти не спал прошлой ночью, не успев заснуть до того, как начнётся ночной концерт. Как же я надеюсь, что у тебя с этим получше.       Знаешь, а ведь сегодня у меня день рождения. Теперь мне двадцать четыре. Почти четверть века прожил, а отпраздновать не с кем. Скорее бы уже домой. Я тебя приглашаю. Соберу всех ребят и справим по-хорошему все пропущенные в походе праздники.       Самочувствие у меня хорошее. Чувствую, скоро выгонят. Скажут, что нечего казённое место занимать. Уже узнал, где тут гостиница. Но ты не думай, я тебя не брошу. Буду каждый день под окнами стоять, пока тебя не выпишут или нос не отмёрзнет. И передачки приносить тоже буду. Чего тебе больше хочется: мандаринов или конфет?       Твой Юра       Зацепившись взглядом за последнюю строчку, Ася вдруг осознала, что неконтролируемо улыбалась всё то время, пока читала, вглядываясь в мелкие Юрины буквы и подчёркнутые волнистой линией слова. Это могло бы быть целое письмо, если бы хватало места, и Трибунцева впервые пожалела, что играла с Колей в морской бой, вырывая листы из блокнота, потому что чистая бумага, не исписанная собственными душевными подробностями, закончилась у них с Кривонищенко ещё в первый день, а Юра свою записную книжку так и оставил у ребят.       День рождения… Ася слышала от Люды, что у Юры он должен был быть прямо посреди похода. Игорь даже уже начал ломать голову, что бы можно было найти в горах в качестве временной замены подарка, но всё это совершенно вылетело у Трибунцевой из головы, когда пришлось обеспокоиться другими вопросами.       И что же теперь? Ася не представляла, как его поздравить, что ему подарить. Денег, чтобы попросить тех же медсестёр что-нибудь купить, не было, из вещей — только одежда да всякая мелочь вроде средств личной гигиены. Ася раздосадовано упала спиной на подушку и отвернулась на бок, поджав ноги к груди. Нужно было хотя бы что-то написать в ответ.

***

      Снежок, прицельно направленный в оконную раму, брызгами рассыпался от удара, и Ася, получив условный сигнал, выглянула сквозь стекло наружу. Под окнами, стоя по колено в сугробе, её уже ждал Юра, приходивший, как и обещал, каждый день после своей выписки. Теперь ему уже почти неделю приходилось ютиться в комнате на восемь коек в местной гостинице, жевать остатки консервов и то, что удастся найти по дешёвке на рынке, а ещё отогреваться в холле больницы, когда пальцы на руках совершенно переставали слушаться.       Ася ругалась — грозила пальцем через стекло, писала встревоженные записки, просила и Надю, и Ивана Сергеевича поговорить с ним, чтобы заканчивал мёрзнуть в снегу после болезни, но тот не слушал. Топтался рядом, оставляя дорожки следов, которые уже к следующему утру снова заметало — словно человека и не было.       Криво приветливо махнул рукой, другой ладонью придерживая на затылке сползающую шапку. Голову приходилось задирать. Трибунцева помахала в ответ. Несколько дней они обменивались кивками и попытками читать по губам. Выходило с трудом, особенно когда у Юры замерзали щёки. После этого он не мог не то что внятно выговаривать слова, даже улыбаться. А потом не выдержал, начал говорить в полную силу своего голоса, сначала пугая тех, кто был на первом этаже больницы. Но из-за стёкол его всё равно было плохо слышно.       — Выпишут? — до Аси донеслось только окончание «ут», но она и так без проблем поняла и закивала, показав пальцем единицу. Врач обещал отпустить её в обед, когда выписная карточка будет готова. Юра быстро взглянул на наручные часы. Оставалось совсем немного времени, а у него уже всё было готово — рюкзак, поубавивший в весе, болтался за спиной, деньги на билеты до Серова были тщательно посчитаны и отложены во внутренний карман куртки. Только вот от ребят всё ещё не было ни слуху, ни духу.       Он не просто так часами стоял у больницы, особенно в последние дни. Совсем не хотелось разминуться с группой, с которой была договорённость попытаться снова соединиться в Ивделе. Но сколько бы Юра ни ждал, знакомая шапка Тибо так и не мелькала за забором, Людин голос не напевал весёлую песню, а Рустик не бренчал на мандолине, не жалея пальцев. А ведь сроки уже поджимали — было четырнадцатое февраля.       Кривонищенко твёрдо решил, что по дороге на вокзал придётся заглянуть на почту и написать домой. Ребята скорее всего уже укатили в Свердловск, то ли не застав его у больницы, то ли не получив в регистратуре информацию о больных. А родителей всё же нужно было предупредить о небольшой задержке, чтобы не волновались лишний раз. А то интересно получится — восемь человек вернулись, а ещё двое не пойми где.       Юра пнул ботинком сугроб, пытаясь выбраться из снега так, чтобы его поменьше налипло на штаны, и, дав Трибунцевой, следящей за каждым его движением, очередной сигнал, потопал ко входу. В больнице, кажется, его уже все знали, позволяя сидеть у самой двери и греться. Мимо проплыла в неизменном белом халате и маске Надя, махнув на прощание ладонью, потом быстро юркнула в один из кабинетов та медсестра, которую он за глаза окрестил «завидующей».       Как приятно было наконец со всем этим проститься и двинуться домой. Криво прищурился от наслаждения и привычно уже взглянул на мигающую над головой лампу. Глаза немного заслезились, и вокруг забегали белёсые пятна. Ждать. Ещё совсем чуть-чуть.       Ждать Юра умел, но часто при этом засыпал. Вот и сейчас он не сразу различил, когда на лестнице послышались торопливые шаги, и в следующий миг, крепко схватив его за руку, рядом с ним на лавке устроилась Ася, волнительно глядя бездонными серыми глазами на его уставшее лицо.       — Всё?       — Всё, — кивнула она, оказавшись в его беззастенчивых объятиях на виду у девушки в регистратуре.       — Свобода.