Часть I. Заря сгорела дотла

Раньше Гермиона любила тишину. Она находила в ней покой, схожий с тем чувством, которое она испытывала, когда выезжала с родителями в лес, находившийся в графстве Глостершир, где каждый звук, отдаленный и случайный, лишь подчеркивал глубину безмолвия. Тогда тишина была для нее роскошью — редким даром, который она могла позволить себе лишь между учебой, чтением и бесконечным списком дел. Она садилась с книгой в кресло у камина в гостиной башни Гриффиндора, и тишина обволакивала ее, давая возможность дышать полной грудью. Случайные воспоминания о том, как они вместе с мамой ходили в лес за травами, грели ей душу. Мама учила ее различать голоса птиц, находить следы оленей на влажной земле, чувствовать запах мха и сырой коры. Она помнила, как однажды заблудилась, но не испугалась, а просто села на поваленное дерево и стала слушать. Тишина тогда сказала ей: ты здесь не одна, и это дарило самое настоящее успокоение. Теперь же, все было иначе. Тишина во время войны обрела другой оттенок. Гермиона ненавидела те минуты, когда смолкали взрывы за пределами их временного укрытия. В эти мгновения тишина становилась звенящей, наполненной невысказанными страхами. Она слышала в ней шаги Пожирателей, шуршание листвы под ногами егерей, шепот заклинаний, которые могли оборвать чью-то жизнь. Тишина больше не пела голосами птиц — она кричала о смерти. Где-то глубоко внутри ей очень хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто мог бы ее понять. Кого она могла бы обнять, зарыться лицом в шею и сказать: Мне страшно. Мне так страшно, что я не знаю, как это пережить. Она старалась никогда не позволять себе такого — даже в мыслях. Гермиона привыкла быть опорой, решать проблемы, находить ответы в книгах, когда реальность не предлагала внятных решений. Но, стоило ей остаться наедине с самой собой, она чувствовала, как привычная уверенность начинала трескаться, словно старая керамическая чашка, из которой слишком долго пили горячий чай. Тишина давила на плечи, напоминая, что даже магия бессильна перед тем ужасом, что нависал над их миром. Гермиона сжимала колени руками, стараясь унять дрожь, но внутри нее все продолжало дрожать от отчаянного страха, который она прятала за маской уверенности. Говорят, что самое страшное на войне — это смерть, но тот, кто прошел через нее, знает, что это не так. Настоящий ужас наступает после, когда грохот от разрушающих заклинаний сменяется плотной, тягучей тишиной, что уши закладывает, будто ты нырнул слишком глубоко. Самое страшное — это пустота. Когда, будучи уже дома, ты понимаешь, что мирная жизнь стала для тебя чужой. Среди людей ты теперь чувствуешь себя одиноко. Ты можешь сидеть за столом со знакомыми, улыбаться, отвечать на вопросы, но внутри у тебя будет опустошенность. Ты не говоришь о том, через что ты прошел, потому что слова не передадут всего масштаба, поэтому, все что ты делаешь, так это продолжаешь жить, но жизнь эта похожа на жизнь зверя, которого выпустили из клетки: ты свободен, но клетка осталась в тебе. Самое невыносимое помимо пустоты и одиночества — пытаться жить с самим собой. Потому что себя не обманешь. Не получится притвориться, что тебе не снится по ночам свет от вспышек, который прорезает веки даже с закрытыми глазами. Не получится сделать вид, что ты не вздрагиваешь от хлопка двери или от резкого звука мотора на улице. Каждое утро начинается с одного и того же: ты просыпаешься, и первая мысль о том, что ты все еще жив. Это странное чувство вины, которое с тобой уже сроднилось. Ты вспоминаешь тех, кто не вернулся, тех, кто остался лежать в промерзшей земле или под руинами, начинаешь перебирать в голове моменты, где мог сделать что-то иначе, где твой шаг в сторону или секундное промедление решили чью-то судьбу. И ты знаешь, что это бессмысленно, что мертвым все равно, но этот внутренний диалог, как заевшая пластинка, и выключить ее ты сам не в силах. Гермиона хорошо помнила взгляд Гарри, когда он говорил о пророчестве, о смерти, о том, что должен идти до конца. Он никогда не жаловался, никогда не просил ее понять его страх. Но даже ему она не могла признаться в своей уязвимости: это значило бы разрушить тот образ, который она строила годами. Рон бы обнял ее, наверное, и сказал бы что-то глупо-утешительное, вроде «все будет хорошо, ты же Гермиона». И она бы улыбнулась сквозь слезы, кивнула, а потом снова уткнулась бы в книги, ища ответ, который, возможно, не существовал вовсе. Но сейчас ей не нужны были ответы. Ей нужно было простое, теплое присутствие: чьи-то руки, которые обнимут без вопросов, чей-то голос, который скажет: Я знаю, мне тоже страшно. Последние полтора месяца Гермионе казалось, что она потихоньку теряет рассудок. После сна о белом вороне ее сновидения стали еще более изощренными и яркими. Теперь в каждом ее кошмаре-воспоминании присутствовала тень Драко Малфоя, словно он был зрителем, пришедшим посмотреть премьеру драматичного спектакля. Он ничего не делал, просто безучастно стоял и смотрел пустым взглядом на тот ад, который разворачивался вокруг. Гермиона все чаще стала просыпаться в холодном поту и бежать в ванную комнату, чтобы сбрызнуть лицо водой и привести дыхание в порядок. Все это продолжалось вплоть до одного февральского морозного утра. Что-то внутри нее дрожало с самого пробуждения, будто подсознание пыталось предупредить о чем-то надвигающемся, но Гермиона все списывала на недосып и усталость. Какого же было ее удивление, когда ровно в девять тридцать утра, спустя пол часа после начала рабочего дня, к ней в кабинет заглянул помощник ее руководителя — Роуэна Сильвервуда. Пытаясь скрыть свое замешательство, Гермиона подняла голову от кипы документов, которые безуспешно пыталась анализировать все это время. Джаспер Уэбб, тот самый упомянутый помощник, выглядел непривычно взволнованным, его обычно гладкий галстук был слегка перекошен, а на лбу блестели капельки пота, несмотря на мороз за окном. — Мисс Грейнджер, — начал он, нервно переминаясь с ноги на ногу, — мистер Сильвервуд просит вас немедленно зайти в его кабинет. Сказал, дело срочное и не терпит отлагательств. Гермиона нахмурилась. Роуэн Сильвервуд славился своим педантизмом и никогда не вызывал подчиненных без предварительного уведомления хотя бы за день. Она взглянула на календарь, но никаких запланированных встреч на утро у нее не значилось. — Он не упомянул, в чем дело? — спросила она, вставая и поправляя мантию. — Нет, мэм, — коротко ответил мужчина, и, поклонившись, покинул кабинет. Потоптавшись на месте, Гермиона медленно выдохнула и наконец вышла в коридор, направившись в сторону приемной. Постучав несколько раз в массивную дубовую дверь, она дождалась ответа, затем повернула ручку и переступила порог залитого ярким светом кабинета. После ее затемненного уголка на рабочем месте Гермионе стало даже слегка неуютно. — Ах, мисс Грейнджер, приветствую вас, — поздоровался с ней Роуэн Сильвервуд, указывая рукой на пустое кресло, стоящее рядом с его столом. — Проходите, присаживайтесь, мне нужно с вами кое-что обсудить. Натянув на лицо дежурную улыбку, Гермиона прошла внутрь, присаживаясь на указанное ей ранее место. — Не знаю, слышали вы или нет, — начал говорить мистер Сильвервуд, — последние полтора месяца мы активно работаем над экспериментальным проектом, посвященным интеграции бывших Пожирателей в магическое общество. Невольно, Гермиона задержала дыхание, чувствуя, как сердце пропускает несколько ударов. Несомненно, это было лучше, чем оставлять раскаявшихся в содеянном на произвол судьбы, так было правильнее, но травмированная часть ее души кричала об обратном. Сцепив пальцы под столом, Гермиона продолжила внимательно слушать мистера Сильвервуда, не давая и намека на то, как эта новость ее задела. — Конечно, это касается только тех осужденных, кто получил условный срок, — начал объяснять мужчина. — О правильной реализации мы вместе с мистером Бруствером думали последние два года, было достаточно времени для этого, и теперь, когда условный срок некоторых волшебников закончился, мы приступили к его реализации. — Я вас услышала, мистер Сильвервуд, — вежливо ответила Гермиона. — Но, позвольте узнать, как это связано с моей деятельностью? Мужчина глубоко вздохнул и поправил скатившиеся на переносице очки. С секунду он молчал, затем, вперив в нее свой взгляд, сказал: — Нам нужно, чтобы вы, мисс Грейнджер, стали куратором для недавно освободившихся Теодора Нотта и Драко Малфоя. Гермионе хотелось рассмеяться в голос от того, насколько абсурдно это звучало из уст ее руководителя. Она почувствовала, как противная внутренняя дрожь, сопровождающая ее с самого утра, с новой силой растеклась по телу, проступив на коже липкой испариной. — Это должно быть какая-то ошибка, — с трудом выговорила она, взяв себя в руки. — Я не могу быть куратором, меня с этими людьми связывает личная история. Таким делом должны заниматься либо авроры, либо… колдомедики. Она хотела сказать «психиатры», но вовремя остановилась, потому что в их мире не было таких понятий. — Очень хорошо понимаю ваше негодование, — ответил ей Роуэн Сильвервуд. — Но так сложились обстоятельства, что только вы обладаете нужными нам качествами на роль куратора. Мисс Грейнджер, вы всегда весьма объективны, и не склонны смешивать работу с личной неприязнью. Мы пытаемся сдвинуться с мертвой точки уже полтора месяца, но успехов нет, потому что все наши двенадцать кандидатов либо отказывались до начала работы, либо писали сразу после первой встречи с ними, что не рекомендуют продолжать эту программу. В них никто не верит. Гермиона сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Она прекрасно понимала, что стоит за словами Роуэна Сильвервуда. В Министерстве царила атмосфера сдержанного оптимизма, но за фасадом реформ все еще тлели старые раны. Теодор Нотт и Драко Малфой были не просто бывшими Пожирателями смерти — они были символами всего, против чего они боролись три года назад. — Мистер Сильвервуд, я понимаю, что вы имеете ввиду, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но вы предлагаете мне стать психологической опорой для людей, которые когда-то желали смерти мне и моим друзьям. Вы уверены, что это не усугубит ситуацию? Мое присутствие может вызвать у них обратную реакцию. Сильвервуд снял очки и протер их краем мантии. В кабинете повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на каминной полке. — Мисс Грейнджер, я не буду вам лгать, — наконец произнес он. — Первые две недели будут самыми тяжелыми. Малфой и Нотт знают, кого им назначили. И знаете что? Они согласились. Не сразу, после долгих раздумий, но они дали положительный ответ. Для меня это стало знаком: возможно, именно ваша фигура — это единственное, что способно пробить ту стену, которую они возвели вокруг себя. Они доверяют вам больше, чем кому-либо из авроров, потому что вы не станете смотреть на них как на подопытных кроликов. Гермиона закрыла глаза на мгновение, пытаясь переварить услышанное. — Хорошо, — наконец выдохнула она, открывая глаза. — Я попробую. Роуэн Сильвервуд улыбнулся — впервые за весь разговор — и протянул ей две тонкие папки с гербом Министерства. А Гермиона тем временем… снова делала то, чего от нее ждали окружающие. — Рад это слышать. Ваши первые встречи запланированы на завтра, в отчетах все подробно прописано. И, мисс Грейнджер, — окликнул он напоследок, когда Гермиона уже стояла около двери. — Помните, что вы не просто помогаете им, вы так же даете шанс всей программе реабилитации. Если у вас получится, это изменит многое в нашем магическом мире. Кивнув, Гермиона на негнущихся ногах вышла в коридор и остановилась, устало прислонившись к стене. Папки, которые вручил мистер Сильвервуд, лежали в ее левой руке тяжелым грузом. Кажется, этот день станет отправной точкой в ад, который она и так никогда не покидала. Позже, находясь наедине с собой в собственном кабинете, она наконец собралась духом и открыла первую папку, принадлежащую делу Теодора Нотта, которую буравила взглядом около получаса. На первой странице был описан поэтапный процесс реабилитации, следом лежало заведенное на волшебника досье, и пару неинтересных заметок от предыдущих кураторов. Поджав губы, Гермиона отложила первую папку и взяла в руки вторую. Лицо Драко Малфоя смотрело на нее с фотографии таким же опустошенным взглядом, которым преследовал ее во снах. Где-то за грудиной заныло, и рука машинально поднялась к тому месту, чтобы унять разжигающуюся боль. Из этого ничего не выйдет, — пронеслось в ее мыслях. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить. Но было ли это действительно важно? Ей необязательно было прощать, ей нужно было просто выполнить свою работу, желательно так, чтобы министр Бруствер и ее руководитель, мистер Сильвервуд, остались довольны результатом. То, что она чувствовала по этому поводу не имело никакого значения. Утро следующего дня наступило слишком быстро. Гермиона даже не успела как-то морально подготовиться к предстоящим двум встречам, чувствуя, как с самого раннего утра ее бьет мандраж. Выбор места пал на небольшое кафе Флориана Фортескью, находящееся в Косом переулке. После войны оно было отреставрировано, вернувшись к привычному рабочему графику. Каждой встрече, по документам, был предназначен один час, но с Теодором Ноттом они справились за сорок минут. Все прошло куда лучше, чем она ожидала. Юноша шел на контакт и был согласен на все, что предлагало ему министерство. Договорившись о следующей встрече, Теодор попрощался и покинул кофейню, затерявшись на улице среди снующей толпы. Заказав дополнительную чашку чая, Гермиона уставилась прожигающим взглядом на ту самую злополучную папку, содержащую досье Драко Малфоя. Что-то внутри снова шевельнулось и она почувствовала, как ее тело мелко затрясло. Минуты до назначенного времени текли медленно, будто специально, чтобы заставить Гермиону еще глубже погрузиться в этот омут отчаяния. Каждые две минуты она проверяла часы, но время будто застыло. Без трех минут десять прозвенел колокольчик над дверью, оповещая о прибытии нового посетителя. Взгляд Гермионы машинально поднялся вверх, как делал это все последние три раза при появлении других посетителей, и замер, когда встретился с глубоким взглядом серых глаз. Сердце пропустило удар, а затем с силой забилось где-то в горле. Глаза Драко будто сразу нашли ее в практически заполненном кафе. От этой мысли она слегка подобралась, спина невольно выпрямилась, словно струна, а пальцы впились в края папки, лежащей перед ней на столе. Не спеша, Драко приблизился к ней и, кивнув, молча занял место напротив. Гермиона, потеряв дар речи, ничего не произнесла, просто продолжила молча сидеть, бегая взглядом то по соседним столикам, то возвращаясь к его лицу. За три года он практически не изменился. Такой же бледный, осунувшийся, с темными тенями под глазами. В ее голове пронеслась нелепая мысль о том, что она будто смотрела сейчас на свое отражение в зеркале, потому что после бессонных ночей она выглядела не лучше. Когда молчание затянулось на несколько минут, Драко Малфою, очевидно, это надоело, поэтому его хриплый голос прорезал тишину между ними: — Я не буду делать вид, что рад тебя видеть, Грейнджер. Давай просто выполним формальность. Ты, как и предыдущие кураторы, напишешь в своем отчете о моей невменяемости, и мы сделаем вид, что этой встречи никогда не проходило. В его голосе не было и капли присущей ему раннее надменности или сарказма. Нет, он скорее просто хотел побыстрее завершить эту встречу, потому что не видел в ней какого-то смысла. Гермиона должна признать, что сказанные им слова даже слегка задели ее. — С чего ты решил, что я собираюсь писать об этом в отчете? — спросила она, хотя на ответ даже не надеялась. Драко наконец поднял на нее свой взгляд, продержав с ней недолгий зрительный контакт, затем скользнул по ее шее и рукам, после чего вперился в слегка запотевшее окно, рядом с которым он сидел. Конечно же, он так ничего и не ответил, но Гермиона на долю секунды увидела в его глазах то, что, возможно не должна была видеть. В них бегущей строкой читалось: потому что ты такая же, как они, ты смотришь на меня и видишь войну, видишь лица всех, кого потеряла, ты боишься. И в этом он, возможно, был прав. Только было одно «но». Драко заблуждался лишь в одной вещи: Гермиона, как бы больно ей ни было, не будет вмешивать эти чувства в работу. — Знаешь, ты волен думать все, что хочешь, — произнесла она, открывая папку. — Меня попросили стать куратором, и я сделала свой выбор. Все остальное зависит только от того, какой выбор сделаешь ты. А теперь, давай я вкратце расскажу то, что тебя ждет в ближайшее время. Каждый вторник и четверг мы будем проводить встречи, работа будет проходить в Министерстве, полный запрет на алкоголь, психотропные вещества, темные артефакты, несогласованную магию и встречи с другими осужденными, — ее голос звучал ровно, но внутри она тряслась, словно осиновый лист на ветру. Взгляд Драко был все так же уставлен в окно, за которым начал покрапывать дождь с мокрым снегом. Периодически он едва заметно кивал на ее объяснения, но это была вся реакция, которую Гермиона получила от него. — У тебя когда-нибудь возникало такое чувство, будто ты умерла, но мир забыл тебя похоронить? — внезапный тихий вопрос заставил Гермиону запнуться на полуслове и замолчать. Ее взгляд метнулся резко вверх, сталкиваясь с серьезным взглядом Драко, направленным теперь в ее сторону. Слова застряли в горле, Гермиона не знала, что ему ответить на это. Серые глаза опустились к ее манжете на левой руке, которую она машинально теребила, пытаясь справиться с нервами. — Мы с тобой не так уж сильно отличаемся, Грейнджер, — сказал Драко. — Разница лишь в том, что ты скрываешь все внутри, а я уже устал это делать. Увидимся завтра в Министерстве, — сказал он, поднимаясь со своего места. Гермиона осталась сидеть за столом, уставившись на пустой стул напротив. Слова, которые он бросил, будто приклеились к влажному воздуху, отказываясь рассеиваться. Дождь за окном усилился, и теперь капли стекали по стеклу сплошными потоками, размывая серый пейзаж снаружи. Она медленно выдохнула, но дрожь в пальцах так и не собиралась утихать. Ей хотелось рассмеяться вслух, но смех застрял где-то в горле, превратившись в горький комок. В голове билась одна мысль: он прав. Самым пугающим было то, что Драко увидел в ней все, что она так тщательно прятала за маской профессионализма и спокойствия. Глаза внезапно защипало, и ей пришлось зажмуриться, чтобы сдержать соленую влагу. Как он мог заметить то, что не замечали даже Гарри и Рон? Они всегда считали ее сильной, способной пережить любую травму. Они не спрашивали, снится ли ей по ночам последняя битва или просыпается ли она от криков, думая, что снова видит нависающую над ней Беллатрису Лестрейндж с серебряным кинжалом. Тем временем Драко… сказал вслух то, в чем Гермиона боялась иногда признаться даже самой себе. Абсурд! — кричало ее сознание. И тем не менее, поздним вечером того же дня, при заполнении своего первого отчета для Министерства, она написала: Встреча прошла в рамках регламента. Подопечный соблюдает формальности, не проявляет агрессии, не нарушает предписаний. Состояние: апатичное. Рекомендуется продолжение программы. Замечаний нет. Захлопнув папку, Гермиона откинулась на спинку домашнего кресла. В голове до сих пор звенели его слова. Поднеся дрожащую руку к лицу, она провела пальцами по виску, пытаясь унять пульсирующую боль. Вдох. Выдох. Она делала это сотни раз, когда паника подступала к горлу, но сейчас это не помогало. Внутри разливалась какая-то ледяная пустота, и ей казалось, что если она сейчас встанет и подойдет к окну, то увидит не серые улицы Лондона, а себя саму — ту девочку, которая когда-то верила, что победа добра приносит покой. Покой не пришел. Вместо него появился Драко Малфой с его холодным взглядом и правдой, которую она предпочитала не слышать.

***

На следующий день Гермиона пришла в Министерство на час раньше положенного времени, надеясь подготовить кабинет к встрече. Но едва она переступила порог, как застыла: Драко Малфой уже сидел за столом, держа в руке перо, а перед ним лежал лист пергамента, исписанный аккуратным почерком. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к бумаге, но Гермиона заметила, как напряглась его челюсть, когда она вошла. Между ними повисла тишина. Опустившись на свое место, Гермиона положила папку на стол, и, не глядя на него, произнесла: — Начнем с анализа твоих магических показателей за последние три месяца. В твоем досье говорится о том, что уровень темной магии стабильно снижается, однако последний пик немного настораживает. Она заставляла свой голос звучать ровно, хотя внутри все сжималось от напряжения. Драко медленно поднял глаза от бумаг, и впервые за эти два дня его взгляд был не потухшим и безучастным, а живым, почти колючим. — Ты правда веришь, что эти отчеты могут исправить то, что сломано внутри? — спросил он тихо, откидываясь на спинку кресла. Гермиона неловко замерла, чувствуя, как ее щеки заливает румянец, то ли от злости, то ли от неловкости. — Я верю в дисциплину и контроль, — ответила она, хотя от нее это звучало, наверное, довольно лицемерно, учитывая тот факт, что ей самой едва удавалось контролировать то, что разгоралось внутри нее. Драко хмыкнул, но ничего больше не сказал. После окончания их встречи, Гермиона проводила его на новое рабочее место в отдел Архива, по распоряжению самого министерства, а затем вернулась обратно в кабинет, готовясь к предстоящей встрече с Теодором Ноттом. Весь последующий месяц прошел у нее в точно таком же режиме. Два раза в неделю она проводила встречи, сдавала отчеты Роуэну Сильвервуду и делала вид, что у нее все хорошо. Но теперь ее не отпускала мысль, что Драко Малфой все равно видел ее насквозь. В отличие от Теодора Нотта, которого определили работать в Департамент магических существ, Драко решили оставить в Отделе обеспечения магического правопорядка, из-за чего они виделись теперь практически каждый день. Для нее это было сродни медленным пыткам. В работе Гермионе необходимо было видеть результат, и он действительно был, но только у Теодора Нотта. Он открыто шел на контакт, делился какими-то моментами из жизни, исправно работал. Драко Малфой делал все то же самое, но было одно отличие: он практически не разговаривал. Конкретно из-за этого они все так же продолжали топтаться на месте. Однажды утром, разбирая очередной отчет Гермионы, Роуэн Сильвервуд задержал ее после планерки, указав кончиком пера на одну из граф. — Мисс Грейнджер, вы отметили прогресс Нотта, но по Малфою динамика нулевая. Так мы, к сожалению, никогда не поймем, действительно ли он безопасен для нашего общества. Гермиона сжала губы, ощущая знакомый укол вины. Она понимала, что ее профессиональная объективность дала трещину еще в тот первый день, когда Драко застал ее врасплох. Роуэн Сильвервуд, впрочем, не стал давить, лишь подметил, что через две недели назначена комиссия, и ей придется представить убедительные доказательства стабильности подопечных. Вернувшись в кабинет, Гермиона застала Драко уже сидящим на стуле для посетителей, он явился на пять минут раньше назначенного времени. Молча опустившись напротив, она раскрыла папку и, не глядя на него, заговорила о назначенной в скором времени комиссии. — Мне нужно знать больше о том, как ты справляешься с остаточными всплесками, — произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Драко не ответил сразу, лишь скрестил руки на груди и уставился куда-то в сторону. Прошло почти полминуты, прежде чем он негромко сказал: — Что именно ты хочешь знать, Грейнджер? Как я сплю по ночам? Или может, какие мысли посещают меня перед рассветом? Гермиона подняла взгляд, и их глаза встретились. В его голосе не было злобы, лишь усталость. Она открыла рот, собираясь ответить, но Драко вдруг продолжил: — Ты хочешь правды? Хорошо. Проблема в том, что я не справляюсь. Я просто делаю то, что должен, потому что выбора у меня нет. От неожиданного ответа Гермиона невольно задержала дыхание, впитывая сказанные им слова. Впервые за месяц он сказал что-то столь откровенное, и это почему-то испугало ее. После ухода Драко она долго сидела неподвижно, осознавая одну очень важную вещь: проблема не в том, что Малфой не желает говорить, а в том, что она боится услышать то, что он может сказать. На следующий день, пойдя против всех правил, она зашла в Архив во время обеденного перерыва, чтобы поговорить с ним. Внутри помещения было пусто, что слегка насторожило. Оглядевшись, она собралась уже уходить, когда услышала чье-то тяжелое, прерывистое дыхание. Едва уловимое, но Гермиона его услышала. Не думая, она прошла внутрь, скользя мимо высоких стеллажей, заваленных толстыми книгами и папками с исписанными пергаментами. Звук доносился из самого дальнего угла, где на полу, прислонившись спиной к каменной стене, сидел Драко Малфой. Его лицо было еще бледнее, чем обычно, а руки вцепились в платиновые волосы, сжимая их так, что костяшки побелели. Дыхание его было сбитым, будто он задыхался. — Драко? — осторожно позвала Гермиона, медленно приближаясь. — Что с тобой? Внезапное волнение охватило ее внутренности. — Отвали, Грейнджер, — сквозь зубы процедил он. Он не поднял на нее взгляд, но его плечи напряглись еще сильнее. Гермиона проигнорировала его слова и медленно опустилась на корточки, стараясь не вторгаться в его личное пространство слишком резко. — Дыши, — сказала она, вспоминая саму себя в такие моменты. — Попробуй сфокусироваться на чем-то вокруг себя. — Это все из-за тебя… — прозвучало сдавленно. — Что?.. — тихо спросила она, пытаясь убедиться, что ей это не послышалось. — Я смотрю на тебя и вижу все свои грехи, — сказал Драко, продолжая рвано дышать. Гермионе хотелось кричать. Да как он смеет! Но вместо этого из ее уст вырывалось размеренное: — Дыши, Драко… Постепенно его дыхание начало приходить в норму. Гермиона вновь погрузилась в свои мысли, пытаясь разобраться в одолевших ее чувствах, но все было тщетно. Она чувствовала себя потерянно. Впервые за долгое время Гермиона не знала, что сказать или сделать. Протянув руку, она неловко замерла в дюйме от его плеча, не решаясь прикоснуться. Что ты, черт возьми, делаешь, — пронеслось в ее голове. Драко наконец поднял свою голову, его серые, затуманенные, с красными прожилками глаза скользнули по ее лицу, после чего уперлись в узорчатый ковер. У Гермионы перехватило дыхание. — Ты не виноват в деяниях своего отца, — наконец тихо сказала она. — И не несешь ответственность за решения, которые принимали за тебя в семнадцать лет. На лице напротив расползлась горькая усмешка. — Я говорю не о Темном Лорде, — хрипло произнес Драко. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, вижу, какую жизнь ты могла бы иметь, если бы не война. Понимаешь… Я был там, в поместье, слышал твои крики, но ничего не сделал, хотя мог… Туманная пелена слез внезапно заволокла глаза, поэтому Гермионе пришлось немедленно проморгаться, чтобы не пустить все на самотек, дав волю переполняющим эмоциям. — Мы были всего лишь детьми, — напомнила она. — Никто из нас не выбирал войну. — В этом ты ошибаешься, — покачав головой, сказал Драко. — Я выбрал. Каждый раз, когда принимал решение, неважно, под давлением или нет — это был мой выбор. Внутри Гермионы что-то снова дрогнуло. Стена, которую она возводила годами, дала глубокую трещину. Внезапно, она поняла, что все эти годы злилась не на Драко, а на отражение собственного бессилия, о котором он ей напоминал. — Лишь единицы способны признаться в подобном, — наконец сказала она. — Это делает тебя сильнее, чем ты думаешь. Драко поднял на нее взгляд, в котором смешались удивление наравне с недоверием. Казалось, он ждал совсем других слов: осуждения или гнева, но вместо этого Гермиона смотрела на него с чем-то, отдаленно напоминающим понимание. Он сглотнул, провел дрожащей рукой по лицу и едва слышно выдохнул: — Ты первая, кто мне это сказал, — прозвучало признание. — Почему ты здесь? Почему согласилась помочь мне? После всей боли, что я причинил тебе. Гермиона с секунду молчала, а потом произнесла искренне первую мысль, пришедшую ей на ум: — Потому что ты имеешь право на искупление.