Глава 6. Фатальный недостаток

— Может, всё же выйдешь? — упрашивала Доуму Котоха, нервно переступая с ноги на ногу. — Иноске хочет поиграть с тобой на улице. — Да-да, — пробулькал малыш одно из немногих известных ему слов. — Я не могу, Котоха. Ты же знаешь, моя кожа слишком легко обгорает на солнце, — ответил Доума, застенчиво улыбаясь и качая головой.  — Ну пожалуйста! Сегодня пасмурно, и солнце скрыто облаками. Прекрасный день для прогулки! — Девушка сжимала его левую руку, глядя умоляющими глазами.  И хотя Доума отвёл взгляд, улыбка не сошла с его лица. Котоха милая. Конечно, это определение основано строго на фактах: никто не стал бы отрицать нежность и красоту Котохи. Но сейчас, когда её огромные глаза лучились мольбой, а щёки по-детски обиженно раздувались, она казалась особенно очаровательной. Сначала Котоха напомнила ему домашнее животное, которое Доума ради развлечения держал возле себя раньше — молодую женщину двадцати четырёх лет. Однако, думая о Котохе как о забавном питомце, демон почему-то чувствовал себя некомфортно. Она больше, чем просто игрушка. Доума не понимал, почему так считает, но эта девушка и её сын для него гораздо важнее. Словно услышав его внутреннее замешательство, мягкий шорох капель дождя, стучащих о крышу, раздался над их головами. — Что же, похоже, нам всем придётся остаться дома, — улыбнулся Доума. Он опустился на колени, а когда Иноске, пошатываясь, приковылял к нему, демон обнял мальчика и поднял его в воздух. Иноске радостно завизжал, вызвав у взрослых приступ смеха. До этого Доума не знал, как дети относятся к нему. Младенцы, конечно, инстинктивно боялись его, а малыши постарше? В Вечном раю их было немного. Пострадавшие от насилия женщины часто топили своих младенцев либо от отчаяния, либо просто не желая, чтобы они напоминали о тех, кто причинил им боль. Одна из вещей, которую Доума понял, наблюдая за людьми, заключалась в том, что женщин, не подходящих для того, чтобы быть матерями, намного больше, чем могло показаться на первый взгляд. Котоха, однако, не входила в их число. Она смеялась, искренне любуясь сыном, а её щёки приятно розовели, напоминая персик. Почему-то у Доумы свело живот. Наверное, потому, что женщина выглядела здоровой, а, значит, вкусной. Но если его живот трепетал от голода, почему Доуме была противна одна только мысль съесть её? У него возникло ощущение, будто он подходит к огромной пропасти, и где-то там, на её краю, его вот-вот настигнет откровение. — Если ты не против, мы втроём можем прогуляться после заката, — предложил демон, взяв Котоху за руку. Он убеждал себя, что хочет лишь успокоить расстроенную девушку, а не коснуться лишний раз.  — Тогда мы с Иноске вернёмся сюда с наступлением темноты, — радостно кивнула Котоха, сияя ослепительной улыбкой. А пока Доуме придётся ждать, выслушивая последователей. К счастью, он в совершенстве овладел искусством незаметного погружения в собственную голову. Тело само реагировало на любую тоскливую историю, которую ему рассказывали. А в это время Доума спокойно исследовал свои мысли. Время от времени в бесконечных историях приходящих к его престолу людей проскакивало что-то интересное, и Доума полностью увлекался ими, но чаще всего ему жаловались на непростую семейную жизнь или любовь, закончившуюся трагедией. Доума немного разбирался в жестоком отношении в семье. Его мать и отец не были претендентами на звание родителей года. С младенчества его воспитывали лишь для того, чтобы сделать Господином. Вспоминая свою семью, Доума уже не единожды задавался вопросом: действительно ли он родился, не чувствуя ничего, или же просто разучился ощущать что-либо, осознав, что никому и никогда не будет дела до его чувств. Жить проще, если не нужно ничего, кроме еды, воды, крова и редких развлечений.  Что касается любви, то в этой теме демон не разбирался совершенно. Он не мог припомнить ни одного случая, когда испытывал что-то подобное. Любовь родственная или романтическая для него ничего незначащие понятия. Мать никогда не обнимала его, а отец не общался с ним дольше минуты или двух. К тому же родители Доумы ненавидели друг друга, между ними никогда не было даже крупицы семейной любви. Почему люди связывают себя узами брака, а затем становятся непримиримыми врагами? Даже Котоха совершила эту ошибку. Несомненно, любовь переоценивают, раз так много людей в конце концов отказываются от неё. Как только ушёл третий посетитель, Доума понял, что уже закат. В ожидании Котохи он переоделся в нарядный косодэ. Когда девушка появилась у входа в его покои, она тихонько ахнула. — Ты такой красивый! Прошу, прости меня, я думала это обычная прогулка и не привела себя в порядок!  — Не волнуйся. Это моя повседневная одежда, — усмехаясь, сказал Доума. На Котохе и её мальчике были надеты скромные юкаты, а у Иноске поверх ещё и хифу. Лёгкий, но пронизывающий ветерок пробирал до самых костей, хотя Иноске, казалось, было всё равно. Активный ребёнок сразу же залез на камень и теперь пытался устоять на нём, с трудом сохраняя равновесие.  Доума окинул взглядом сад, вдохнув свежий аромат лотоса. Его любимый цветок. Он не знал почему, но ему просто нравился этот запах. Сколько Доума себя помнил, он всегда так делал — выходил в сад родительского дома и вдыхал полной грудью воздух, насыщенный благоуханием цветущих в пруду лотосов, хотя обычно старался избегать вещей, которые нравились его отцу или матери. Но цветы лотоса покорили его своей красотой. А Доума любил всё красивое. Пожалуй, больше он любил лишь разрушать чужую красоту. Находить крошечный уродливый кусочек и растить его до тех пор, пока вся красота не скрывалась под одним толстым слоем уродства. Так же и с женщинами. Для Доумы не было большего удовольствия, чем разорвать великолепную женщину на части, обнажив её уродливые внутренности. Независимо от того, отвратительны или очаровательны люди, их внутренности выглядят одинаково. Тревожно подул ветер, и Котоха вздрогнула. Доума заметил, как легко она была одета. — Хочешь вернуться в дом? — спросил он. Котоха покачала головой. — Нет, Иноске так радуется. И я тоже. Это редкая возможность — наслаждаться свежим воздухом рядом с тобой. Кончик носа девушки уже покраснел от холода. Доума снял хаори и накинул ей на плечи. Сначала Котоха пыталась возразить, но замолчала, взглянув на него. Она смотрела прямо в глаза Доумы. Никто, кроме неё, так не делал. Остальные последователи, конечно, украдкой поглядывали на его необычные глаза, но не осмеливались смотреть так пристально. Котоха же совсем не боялась, а только улыбалась Доуме, кутаясь в его хаори. Странно, хотя он и отдал верхнюю одежду, сейчас демону было теплее, чем когда-либо. — Мама! Смотреть! — крикнул Иноске, используя свой ограниченный словарный запас, и махнул им обоим с полюбившегося камня. — Какой ты у меня молодец! — радостно похвалила сына Котоха. Она улыбнулась, и морщинки гордости украсили уголки её глаз. Когда Котоха вновь повернулась к Доуме, улыбка стала ярче. Её рука в его руке была на удивление холодной. Тем не менее что-то в этом показалось ему приятным. Котоха приподнялась на цыпочки и уткнулась носом в его щеку. Доума просто молча улыбался, чувствуя, как странная лёгкость заполняет его вены. Ему показалось, что время замедлилось, когда её губы на долю секунды встретились с его губами. И вдруг он понял, что никогда не чувствовал себя лучше. Но тут его страх взыграл десятикратно. Доума отстранил Котоху мягко, но твёрдо. Почему так тяжело дышать? Словно в воздухе слишком мало кислорода. В его голове билась одна и та же фраза: «Она догадается». Доума не мог заставить себя взглянуть в лицо Котохи, увидеть боль, затуманившую нежные черты. Почему? Почему он не может поступить правильно? Обычную фальшивую улыбку надевать было слишком поздно. В горле Доумы пересохло, с его губ не сорвалось ни слова. Котоха — убийца демонов, посланная уничтожить его. Она травит, затуманивает разум. — Доума?.. — Котоха пыталась сохранить нейтральный тон, но он услышал, как разочарование проникло в её голос. И снова Доума не встретил её взгляд. Он отвернулся, позволив длинным волосам закрыть лицо. На ум пришла только одна мысль. Воздух словно заледенел, когда демон тихо выдохнул: — У тебя есть фатальный недостаток — влюбляться в монстров. — И было чудом, что его шёпот не сорвался. А затем, оставляя холод весеннего ветра за спиной, Доума совершил самый трусливый поступок, который когда-либо делал в жизни. Он сбежал.