Глава 7. Ясность

Почему так сложно осмыслить ситуацию, в которой он оказался? Раньше включать логику для Доумы не составляло труда. Однако всякий раз, когда он вспоминал поцелуй Котохи, его разум приходил в замешательство и наполнялся новым, странным ощущением. Это был… страх? До этого момента он ничего не боялся, а теперь был наполнен страхом. Вот как чувствовали себя его жертвы перед тем, как он съедал их? Доума знал, что страх — неприятная эмоция, но осознание того, насколько ужасно это на самом деле, ставило его в тупик. Даже боль была предпочтительнее жалкого страха. В конце концов, боль — явление временное, на неё можно не обращать внимания или терпеть, стиснув зубы. Однако страх выходит за рамки физических ощущений. Его нельзя проигнорировать или переждать. Как бы быстро Доума ни бежал, ему не убежать от собственного подсознания. Не зная, как поступить, он спрятался ото всех. Всё, что ему для этого потребовалось — сослаться на медитацию и пост. Теперь никто из последователей не осмелится побеспокоить Господина. На самом деле, Доуме никогда не приходилось медитировать или голодать. Зачем? Ведь ни Будды, ни каких-либо других небесных духов не существует. Но люди не могут смириться с тем, что они сами по себе, поэтому находят смехотворные причины поклоняться ложным божествам, в том числе и ему. Но он в этом не виноват. У Доумы не было выбора: его родители однажды решили, что он посланник, который укажет им путь в рай, а вся остальная мишура сама собой заполнила место вокруг него. Конечно, он ни в чём не виноват. Не он выбрал судьбу Господина. Не он привёл Котоху и Иноске в Рай. И не он сделал себя безэмоциональным камнем. Всё всегда выбирали за него! Нет, Доума сам встал на путь демона. Вес этой истины тянет его на дно, словно привязанный к ногам груз. Если бы он прыгнул в реку прямо сейчас, то сразу бы утонул. Что он делает? Почему сомневается в принятом решении? Однажды Музан велел Доуме лечь на землю и придавил его массивным камнем. И Доума ждал три долгих дня, пока камень постепенно внедрялся в тело, превращая органы в фарш. Музан освободил его лишь тогда, когда камень коснулся земли. Это было самое жестокое наказание от Прародителя, и Доума запомнил его. Сейчас он чувствовал похожую тяжесть, только невидимый камень на животе давил гораздо сильнее.  Не то чтобы Доума жалел обо всём, что сделал. Это нелогично, сожалеть о том, что уже нельзя изменить. Даже если бы он раскаялся и захотел снова стать человеком, оправдало бы это совершённые им убийства? Убийства. Разве можно назвать его поступки таким словом? Чтобы жить, нужно питаться. Ну, или же он мог бы уснуть, пытаясь восстановить потраченную энергию. Но как же долго ему тогда пришлось бы спать! Вот бы впасть в сладкий сон на ближайшие лет восемьдесят, чтобы увяла нежная красота Котохи… Его разум вновь сбился с пути, свернув в её сторону. Одно лишь воспоминание о запахе этой женщины… Только сейчас Доума заметил, что поглаживает себя через хакама. Его член слегка поддёргивался. О нет. Прошло много времени с тех пор, как он делал это последний раз. Сам виноват, что позволил мечтам зайти так далеко. Медленно, как бы раздумывая, Доума скользил ладонью по ткани собственных брюк. И через несколько секунд он почувствовал, что стон наслаждения уже готов сорваться с губ. Неужели ему так не хватало разрядки? Обычно его тело совсем не такое чувствительное. С раздражённым рычанием демон спустил хакаму до колен, обнажив набухающий член. Полупрозрачная капля спермы покрывала головку, и он провёл по ней подушечкой большого пальца. Его гладкие руки никогда не знали тяжёлой работы. Изящные и мягкие, они напомнили ему… Котоху. Чёрт, как бы Доума хотел, чтобы её руки сейчас скользили по его коже. Конечно, он мог бы заставить её это сделать. Если честно, ему не привыкать использовать женщин даже вопреки их воле. Но нет, с Котохой он никогда не поступил бы так. Одна только мысль об этом вызвала у него тошноту. Вместо того чтобы представлять, как он склоняет Котоху к сексу, Доума мечтал, что желанная девушка добровольно войдёт в его дверь. А затем тонкая юката соскользнёт с её стройной фигуры, обнажая грудь.  Он бы укусил Котоху. Не потому, что голоден, а чтобы пометить её. Чтобы утром, взглянув в зеркало, она вспомнила о том, что они сделали. Все его предыдущие партнёрши — как по обоюдному согласию, так и без — вызывали в нём лишь желание быстрее получить удовлетворение и сожрать их. Но Котоха… Доума хотел, чтобы она запомнила проведённую вместе ночь, и, возможно, даже коснулась оставленной метки, думая о нём. Его возбуждение становилось всё сильнее, а рука с бешеной скоростью металась по затвердевшему члену. Как выглядит тело Котохи? Такое же гладкое и бледное, как её лицо? У неё есть шрамы? У него нет, ведь демоны регенерируют. Женская юката обманчива, но что она скрывает? Котоха худая, или её тело соблазнительно пышное? Он предпочёл бы последнее, но понимал, что овладел бы ей в любом случае, не задумываясь ни на секунду. О, как бы нежно звучало его имя на её губах… Этот воображаемый звук довёл Доуму до предела, и густая белая жидкость оросила его руку. Обычное блаженство после мастурбации… его не было. Возбуждение Доумы, может, и отступило, но не исчезло окончательно. Оно лишь затаилось, ожидая, чтобы снова вспыхнуть при мысли о ней. Со стоном Доума запрокинул голову. У него не было сил даже для того, чтобы помыться.  Как же он хотел послать за Котохой! Но зачем? Он не знал. Он уже удовлетворил себя. Доума просто хотел… увидеть её. Наверное, он заболел. Почему его сводило с ума желание сказать ей правду? Но правда только навредит, напугает. Лучше Котохе оставаться в неведении. Если даже это место небезопасно для неё — куда ей идти? И речь не только о Котохе, есть же ещё и Иноске. Доуме нравился мальчик. Больше, чем он хотел бы. Теперь, когда Котоха и Иноске вошли в его жизнь, мысль о том, чтобы остаться без них, казалась… тоскливой. Только когда Доума наконец привёл себя в порядок и лёг на футон, он понял, что достиг ясности. Он не может сблизиться с Котохой и не сказать ей правду. Если же он признается, то существуют только два возможных варианта развития событий. Первый — Котоха принимает его таким, какой он есть. Второй — Котоха бежит, узнав его тайну, и тогда придётся её убить.