Элегия.

      — А я ведь однажды песню написал. На самом деле.       — Правда?       — Ага. У неё очень сложная запутанная история. — Май выждал секунду и покачал головой. — Ладно, история на самом деле несложная, я это сейчас говорю, чтобы тебя заинтриговать. Просто… Никому раньше об этом не рассказывал.       — У тебя получилось, интриган. Рассказывай.       — Ну, в общем… Сначала это было просто стихотворение. Я одно время писал стихи… Давно. Лет десять назад.       — Не так уж и это и много.       — Не для меня. Это целая половина моей жизни. Это было давно и неправда, сейчас ни одной рифмы сложить не смогу, даже обидно немного. Но тогда я мог написать несколько вирш за один день. Из меня буквально сыпались рифмы, и я судорожно подбивал их в какие-то странные фразы, громоздил слова друг на друга, и чем страннее были эти слова — тем лучше. Мне очень нравилось загадывать самому себе такие загадки… Писал вообще на чём угодно и когда угодно, потом собирал это всё в кучу и отбрасывал то, что считал полным бредом. Переписывал оставшееся в мало-мальски приглядном виде, повторял отбор снова. В итоге, к концу плодотворнейшего периода в моей жизни уцелело всего двенадцать стихотворений. Если подумать… — Он замотрелся на проносящиеся мимо полосы света. — …В них всех был какой-то смысл. Знаешь, связанный с какими-то событиями моей жизни, причём с теми, которые последовали позже, чем я написал их. Мне даже показалось, что я провидец. Вижу собственное будущее.       — Это неудивительно. Человеческий мозг — разностная машина по поиску закономерностей, он на это заточен.       — Может быть. Да, наверно, ты прав. — Май улыбнулся, запрокинув голову, будто подставляя лицо солнцу. — Вот только я одному стихотворению не нашёл объяснения. Оно, может быть, слишком абстрактное? Может, у него слишком широкий смысл. Оно содержит скорее… Наблюдение. Или, может быть, оно было не для меня, а я просто был его проводником. Поймал чей-то чужой вопрос в бессознательном и кристаллизовал словами ответ. В любом случае, я его сохранил, потому что это самое красивое моё стихотворение. Как там говорят, Магнум опус…       — И ты написал на него песню.       — Ага. — В этом сегменте космоса звёзды находились как будто чуть ниже, и Маю даже захотелось втянуть голову в плечи. — Все свои стихи я переписал и сложил на полку. Спустя десять лет нашёл их в старой пыльной папке, перечитал свежим взглядом и малость охренел от их красоты. Тогда они мне такими не казались… Очень живые. Опять же, со всеми ними нашлась какая-то связь… Но запомнил я почему-то только то самое, которое связи ни с чем не имело. Оно настолько мне понравилось, что я выучил его наизусть. Выучил собственные стихи… От нечего делать крутил их в голове время от времени, в общем, кайфовал сам от себя, чертов нарцисс. Потом как-то сам собой появился мотив, и я стал напевать слова себе под нос, пока работаю. Работал и пел, и работалось вроде как легче, время проходило быстрее. Прошёл день, второй — а этот мотив всё никак не выветривался у меня из головы, что странно, ведь в музыкальном плане я малость туповат. В итоге мне так захотелось сыграть эту песню, что я купил губную гармошку и попытался подобрать её на слух. Я, знаешь, никогда ни на чём не играл… Петь может и пел, но не играл, хотя на Земле у меня осталась целая коллекция музыкальных пылесборников. Флейта, электрогитара…       — Как можно не научиться играть на гитаре?       — Можно, Пит, можно, мне это удалось. Я потому и выбрал гармошку, потому что подумал, что проще уже просто некуда. В неё же просто дуют! Будешь смеяться, но и тут для меня оказалось, что не всё так просто. Оказалось, что моя мелодия для неё слишком печальная, слишком минорная. Я подумал, что прогадал со строем, купил вторую гармошку — но и она не подошла.       — И чем дело кончилось?       — Ничем. Я попал сюда. Так ничего и не сыграл. А мотив… — Май повёл плечом. — Я всё ещё его слышу. Напеваю его про себя прямо сейчас.       — Напоёшь мне его?       — Ладно. Только если ты не будешь смеяться надо мной.       — Не буду, обещаю.       — Хорошо, верю. Я только не уверен… Как это вообще работает с нейроинтерфейсом? У меня получится что-нибудь спеть?       — У меня же получилось.       — У тебя было столетие, чтобы научиться. Пит ободряюще улыбнулся ему из ночного сумрака.       — Не бойся. У тебя получится. Это моё экспертное мнение.       — Ладно, раз ты так говоришь… — Май захотел прочистить горло, но у него не получилось. — Наверно, я сначала все-таки просто прочту его. Знаешь, как стихотворение. На случай, если не получится спеть.       — Хорошо. Я слушаю.

О, где же ты, моя могила? Затеряна ли ты в снегах? Или потеряла средь ила? Или ты лишь в моих мечтах? Мечты… О нет, одно название. Могила — значит умирать. Гниенье не несет Нирваны. Его отвратно ожидать. Но дерзкий лик ли вечной жизни Мы можем обозвать мечтой? Скорее пыткой он грозится Век твари обратить земной. Но что тогда? В чем смысл скорби Под непогасшею звездой? Сулят нам сладким упоением Пролитые на гроб слезой Вины фальшивые признания За невозданные долги… О, где же ты, мое молчание? Я жажду только тишины.

      — Знаешь, я сейчас понял кое-что.       — Что?       — Эта песня не подходит губной гармошке. Она скорее для… Аккордеона. Такого огромного старого аккордеона. Мне как-то раз позволили такой на себя надеть. Чуть не помер.       — Сыграл что-нибудь?       — Да ты издеваешься, что ли?! Я — музыкальный кретин, у меня и слуха-то наверно нет! А там столько клавиш… — Май удручённо покачал головой. — Но звучит очень красиво. Жаль, что я так на нем и не поиграл.       — Странно. Я знаю песню, которую никто никогда не слышал.       — Я теперь тоже.       — Интересно, твоя мелодия совпадает с моей? Пит одарил его мягкой снисходительной улыбкой, глядя на него сверху вниз.       — Так говоришь, как будто мы не сможем это проверить.       — Пит?       — Что?       — Мне кажется, или у тебя волосы отросли?       — Не знаю, тебе виднее. Я же себя не вижу. А бороды нет?       — Вроде нет. Не наблюдаю.       — Странно. — Пит потрогал свой подбородок с выражением лица, преисполненным растерянностью. — За такой срок могла бы и отрасти.       — Если я представлю, что у тебя отросла борода, я это увижу?       — А ты попробуй.       — Не получается. — Май скептично покачал головой. — Нет, никак. Может, тебе она не идёт?       — Я думаю… Я думаю, люди придумали время, потому что они смертны. Люди делят время на прошлое, настоящее и будущее, потому что так проще умирать. В бесконечном времени для смертного существа не было бы смысла. Мы отказываемся видеть бесконечное, оно нас злит. Мы отказываемся верить, что что-то может нас пережить, неосознанно это отрицаем. Мы протестуем против неизбежного. Но зачем? Это лежит в природе самосознания? Разве же разум может просто взять и исчезнуть со временем, от собственной старости, будь его носитель вечен? Разве разум не может существовать бесконечно? Мы даже проверить это не можем… За исключением тебя. Ты можешь. А мы… Мы так малы. Если наша смертность в нашей природе, разве должны мы мечтать о чем-то бесконечном, позволять себе даже думать о таком? Разве так должно быть? Что, если разум сам по себе противоестественен? Для нас или для этого мира. Если разум на самом деле бесконечен, то это чему это противоречит? Может ли существовать бесконечный разум, для которого времени нет?       Пит не спешил с ответом. Минуту он смотрел куда-то в сторону, будто раздумывая над чем-то совершенно другим, но затем он вдруг сказал:       — На самом деле, я теперь не уверен, что хотел бы это проверять.       — Почему? Это ведь интересно. Разве не интересно было бы это выяснить?       — Нет нужды выяснять. Мои расчеты говорят, что время остановится вместе с последним человеком, но мир станет таким, каким он должен быть. — Повернувшись к Маю, он улыбнулся немного холодно. — Спокойной ночи, Май.       Тревожно близкая дрожь стен застала механика в его каюте, когда он ранним утром раздумывал над тем, какую пилюлю принять сегодня в качестве завтрака. Спустя секунду он уже со всех ног бежал к единственной незапертой двери, которая располагалась в дальнем конце прямого как стрела коридора. Резко распахнув дверь, Май ввалился внутрь, лихорадочно обшаривая взглядом кабинет. Внутри на первый взгляд все было цело, разве что монитор немного покосился, да покоящиеся на полупустой полке книги развернулись в другую сторону. Отдышавшись, первым делом Май кинулся к серверной, но дверь не поддавалась, сколько бы он ни пытался тянуть на себя — ее намертво заклинило, хотя сам дверной проем на первый взгляд остался цел. Индикатор на замке мигал, обозначая открытый проход, снова и снова, но тщетно.       — Пит! Пит, ты здесь? Слышишь меня?!       Динамик в углу комнаты сипло крякнул и произнёс:       — Да не кричи ты так… Слышу.       Май положил голову на стол, пытаясь перевести дыхание. Его руки дрожали.       — Что за шум вообще? Ты чего?       Май прижал интерфейс к виску и закрыл глаза. Как бы сильно он не пытался сконцентрироваться, перед его взором стояли одни лишь тёмно-серые помехи.       — Астероид угодил прямо в серверную. Действительно, ни единого повода для беспокойства.       — Ну, это действительно так. Я просто задумался на минуту… Пропустил один, подумаешь. К счастью, серверная экранирована. На такой случай прочности щитов с лихвой хватает.       — Дверь в серверную заклинило. Я не могу попасть внутрь и проверить, что там происходит.       — И не нужно. Если ты беспокоишься обо мне, то я в полном порядке.       — Я тебя не вижу. Почему я тебя не вижу?       — Связь нарушена. Видимо, где-то что-то закоротило во время встряски. Не мне тебе объяснять, главный бортовой механик.       — Значит, что-то всё-таки не в порядке?       — Перестань так нервничать, умоляю! Всё хорошо. Знаешь, сколько этому корыту лет? Какой-то несчастный кусок изоляции издал свой последний вздох, вот и всё. Найдешь его и заменишь, и не будет никаких проблем.       — Очень на это надеюсь.       — Всё, не трясись так попусту. Хочешь чаю?       Неожиданно даже для себя Май что есть силы ударил кулаками по столу так, что монитор вздрогнул, сбрасывая на стол оставшуюся на нем пыль.       — Да какой тут нахер чай?! Ты издеваешься?!       — …А с корицей?       Май с остервенением уставился в монитор, потому что глаз Пита всё ещё не видел.       — Если честно, я бы сейчас не отказался от сигареты. Или трёх. Или целой пачки.       Пит издал долгий шумный вздох, который Май воспринял как безмолвное «Эврика».       — О, ты везучий. Даже не подозреваешь, насколько. Погоди немного.       Когда панель в столе откинулась, в ящике находились чашка чая, металлическая зажигалка и выцветшая картонная пачка. Пахло корицей и старой бумагой.       — Откуда…       — Взял на память с Земли первое, что попалось под руку. Знаешь, как по тем старым обычаям, когда покойникам в гроб клали…       — Ой, вот только не говори мне сейчас про покойников. — Май прикурил сигарету и закашлялся. Голова его с непривычки слегка закружилась. — Как ты вообще пронёс на борт бензиновую зажигалку?       — Я её и не проносил.       Среди помех Маю наконец показалось бледное лицо. Лицо улыбалось.       — Предлагаешь мне самостоятельно догадаться?       — Нет-нет, не смею утруждать. Тут всё просто. Это — мой старый кабинет. Я просто завещал перенести его на корабль целиком. Из моего дома выдрали комнату вместе с её содержимым и установили в отсек. Потом сюда же воткнули серверы и обшили всё это сверхпрочным титаном. Вуаля!       — Ты считаешь себя очень хитрым, правда?       — Святая правда.       — Но… — Май наклонился к микрофону, пуская дым в сторону. — Зачем? Сейчас-то ты курить не можешь. И чай…       — А зачем людям кладбища? Почему бы просто не закапывать трупы в землю, а ещё лучше — делать из них удобрения? Зачем детям куклы? Зачем человек снимает кино и поёт песни? Книги писать — полная околесица, живи себе и живи, у тебя есть здесь и сейчас, зачем тебе придумывать что-то ещё? Летать в космос — полная чушь! — Силуэт за занавесью помех экспрессивно взмахнул рукой. — Но нам это нужно! Зачем? Мы без этого жить не можем, хотя даже не представляем, зачем нам это.       — Всё ясно. — Май посмотрел на тлеющий кончик сигареты и осознал, что поблизости нет ни одной пепельницы. — Ты поставил сам себе надгробный памятник.       — Нет, не так. Не-а. Совершенно нет. Это — мой дом. Буквально. Я просто захотел оставить себе кусочек прошлого. А кто не хочет? У каждого есть что-то, что он носит с собой, как напоминание о чем-то важном. Я мог позволить себе эту комнату, и я её получил. Вот и всё.       Май бессильно пожал плечами.       — Ладно, ладно… Прости. Давай только не будем больше о покойниках. — Зажав сигарету в зубах, Май отстегнул от нагрудного кармана пластиковый бейдж, который решил использовать как пепельницу. Всё равно некому было на этот бейдж смотреть. — Сколько этим сигаретам лет?       — Ты точно хочешь это знать? — Помехи на секунду прояснились, и Май различил в них загадочную улыбку. — Сто тридцать семь лет. Только не падай в обморок раньше времени. Они были герметично запечатаны, иначе бы давно истлели.       — Сколько же тебе самому тогда лет? Маю показалось, что Пит пренебрежительно свёл брови.       — Тебе не кажется, что этот вопрос не имеет смысла? Этому кораблю почти полтора столетия, а я ведь начал собирать его прототип в своём гараже. Просто представь себе, как это много, и этот срок будет только увеличиваться. Я не старею с тех пор, как поселился здесь. Времени для меня больше нет.       — Значит, этот кабинет помнит тебя…       Живым. Май представил, как дверь за его спиной с тихим уютным скрипом открывается, и в темную комнату входит второй человек. Мужчина средних лет, истинный джентльмен с очень живым умом и приятным терпким акцентом. Почему-то Май представил его выше себя на голову. Кажется старше, чем выглядит. Почему? Позволяет себе больше, чем остальные. Руки устали, пальцы сводит от многочасовых мытарств над воплощением очередной странной, но безумно смелой задумки в мастерской. Мужчина садится на его место… Нет, мужчина не хочет его прогонять, он садится рядом с ним. Смотрит на гитару и улыбается. Руки слишком устали, пожалуй, попробует сыграть завтра. Устало, но довольно вздыхает, расслабляется наконец, откидываясь в кресле и запрокидывает голову на его изголовье, устремляя взгляд покрасневших от слишком долгого напряжения глаз в потолок. У него добрые глаза. Он одинок? Нет, вряд ли, просто слишком увлечен делом своей жизни. Он поворачивает голову и его взгляд падает на те самые металлические сферы и мгновенно тускнеет. Он не знает, прав ли он, но что-то каждый день заставляет его продолжать работу. Каждый вечер он разочаровывается в своей задумке и каждое утро подступается к ней снова, не зная, возымеет ли его дело успех, но чувствуя, что оно может занять своё место в мире. Если ему повезет, то так все и будет. Зачем он это делает? Просто хочет создать что-то своё, выразить себя? Может, ему просто интересно, может ли он что-то создать? Если он умрет завтра, так и не узнав истины, будет ли он жалеть? Его губы трогает тихая улыбка, но глаза остаются пусты. Это неважно. Нет ничего хорошо и ничего плохого, просто каждый должен делать то, что считает правильным. Когда мы умрём, все будет неважно, но пока мы живы, мы вольны выбрать всё, что захотим, и сделать это важным. Возможно, это даже кому-то сослужит хорошую службу или станет неплохим примером. Он поворачивает тяжёлую голову в другую сторону и немного стыдливо смотрит на дверь, которую с любовью и усердием собрал и выкрасил своими руками. Синяя деревянная дверь с аккуратными полупрозрачными оконцами на верхней половине, и на ней написано, что её нужно тянуть на себя. Теперь эта дверь ведёт прямиком в его голову, но куда она вела тогда? Мужчина позволяет себе улыбнуться широко, показать миру своё лицо, и наклоняется за гитарой. Никогда не поздно быть мечтателем. Пожалуй, можно сыграть прямо сейчас.       Вырвавшись из своих мыслей, Май понял, что просидел в полном молчании несколько долгих минут.       — Когда… Когда сняли твой нейроскан, получилось, что тебя было два?       — Вроде того. Но не совсем. Цифровую копию законсервировали на несколько лет, пока…       — Пока что?       — Пока момент не пришёл. — Май увидел, что взгляд Пита расфокусировался, и изображение снова задрожало, распадаясь на мутные серые полосы. — Пока железо не довели до ума.       — А ты знаешь, что стало с другим тобой?       Голос по другую сторону помех молчал, и в этом молчании явно ощущалась гудящая напряжением мысль. Май аккуратно утромбовал первую сигарету в бейдж и достал вторую.       — Сложно понять, личный это вопрос или нет. Зря я спросил.       — Я не помню. Не знаю. Не хочу знать.       — На том тогда и порешим. — Май помолчал секунду, в первый раз в жизни затягиваясь настоящим табаком, а не его синтетическим заменителем. — Я тебе не скажу.       — Май. Ты меня видишь. Знаешь, что это значит?       Май почувствовал на себе чужой тяжёлый взгляд и неосознанно прикрыл лицо рукой.       — Это значит, что я тебя тоже вижу.       — Прости. Мне просто стало интересно…       — Ничего. Это любопытство нас сюда привело. Самый большой грех человечества… — Ощущение чужого взгляда ушло, оставив где-то на подкорке неприятную вмятину. — Забудь. Как тебе корица? Не переборщил?       — Нет. Мне нравится.       Чай ему правда понравился. Май представил себе, как тот самый мужчина с досадой тихо чертыхается над в очередной раз просыпанным мимо сахаром, и его кольнуло сожаление. Жаль, что они не могут пить этот чай вместе.       — После всего, что я наговорил тебе за всё это время… Всё это имеет хоть какой-то смысл?       — А тебе не все ли равно?       — Ты первый, кто предлагает мне быть абсолютно не субъективным. — Май выдавил из себя слабую улыбку. — Ты точно учёный?       — Теперь уже нет. Теперь я — сраный пароход. — Он устало вздохнул, как будто прикрыв лицо рукой. — Ты правда думаешь, что я знаю, кто я теперь? Система не может наблюдать сама себя.       — Люди могут, Пит. У них есть самосознание.       — Знаешь, ты сейчас озвучил очень правильный вопрос.       — Я не спрашивал, я утверждал.       — Почему тогда я услышал вопрос?       — Может, ты со мной не согласен?       — Скорее всего. В одном… В одном конкретном случае.       Май ответил ему долгим тревожным молчанием.       — Я не думаю, что ты искусственный. Честно. Ты настоящий. Здесь — ты настоящий. Май не дождался ответа. Едва различимое лицо Пита — такое, каким он его представил себе — растаяло среди помех, и связь оборвалась. На мгновение Май явственно почувствовал, что он остался один, и это заставило его решительно подняться с места и без промедления отправиться на поиски инструментов, оставив на столе нетронутую теплую чашку.       С искренним сожалением Май покосился на заклинившую дверь, покидая кабинет. Ему бы правда хотелось вломиться туда и починить там все, что было не на своих местах. Он подошёл к ней, и замок сработал сам собой, открывая бесполезный ему доступ. Лампочка горела, но это ничего не значило.