"Ненадобность"

«Перелётная птица не даст мне соврать — в отчаянии я находил покой лишь в том, чтобы не забывать твоё имя».

Дата: 1935 год.       Утро выдаётся ясным, но прохладным.       Небо над Бруклином кажется серовато-жёлтым, выцветшим, ещё не определившимся, разойдутся ли облака к полудню или город снова накроет мелким осенним дождём. Со стороны Ист-Ривер тянет сыростью. Ветер пробирается под воротники, шевелит голые ветви и гонит по растрескавшемуся асфальту слежавшиеся листья.       У запасного входа в школу они собираются в небольшие рыжие кучи. Иногда порыв ветра подхватывает их, заставляет ненадолго закружиться над землёй, а затем снова бросает к облупившимся ступеням.       Школьный двор постепенно наполняется голосами. Тяжёлая боковая дверь скрипит и хлопает, впуская учеников внутрь. Младшие толпятся возле ступеней, старшеклассники стоят за углом, пряча сигареты в ладонях и время от времени поглядывая на окна учительской.       Вашингтонская средняя школа мало отличается от других государственных школ в этой части Бруклина. Учебников постоянно не хватает, на классных досках проступает сеть старых царапин, зимой сквозь рассохшиеся рамы тянет холодом, а весной в одном из коридоров приходится ставить ведро под протекающий потолок.       Последние годы мало кому даются легко.       Некоторые ученики пропускают занятия, потому что помогают родителям, работают по утрам или присматривают за младшими. Учителя часто напоминают, что возможность окончить школу есть не у всех.       Девочкам это говорят с особенно снисходительной уверенностью: хорошее образование полезно, но однажды им всё равно придётся заниматься домом, мужем и детьми.       Авелина обычно слушает такие разговоры молча.       Она не перебивает и не устраивает сцен. Только смотрит на преподавателя из-за своей парты с тем неподвижным, слишком внимательным выражением, от которого взрослые начинают чувствовать себя неуютно. А потом задаёт один короткий вопрос, логичный и поставленный так, что ответить на него, не признав собственной несправедливости, оказывается почти невозможно.       Поэтому учителя считают её трудной.       Не шумной. Не избалованной. Именно трудной.       Авелина редко разговаривает с одноклассниками без необходимости. Она не любит больших компаний, не умеет вести бессмысленные беседы и настораживается, когда незнакомые люди пытаются приблизиться слишком быстро.       На переменах чаще остаётся у окна, читает или делает записи в своей тетради, пока остальные девочки обсуждают платья, актёров и чужие свидания.       Но рядом со Стивом всё меняется.       А рядом с Баки — особенно.       Сейчас они втроём идут вдоль школьного здания к библиотеке, куда миссис Коулман велела перенести несколько стопок книг.       Первым шагает Баки.       В восемнадцать лет он уже заметно выше большинства ровесников. Его плечи стали шире, движения приобрели лёгкую уверенность, которой он, кажется, пользуется так же естественно, как собственными руками.       Но сейчас ему приходится немного сутулиться под тяжестью книг, прижатых к груди. Верхний учебник то и дело съезжает набок, но Баки перехватывает его локтем, не замедляя шага.       На нём светлая рубашка и тёмные брюки. Воротник расстёгнут, открывая шею и небольшую впадину между ключицами. Один рукав небрежно закатан до локтя, на манжете другого не хватает пуговицы.       На подбородке уже проступает тёмная щетина, которую Баки старательно сбривает по воскресеньям, хотя к середине недели она всё равно появляется снова.       Авелина знает, что она колючая.       Прошлым летом они ездили к реке вместе со Стивом и ещё несколькими ребятами. Авелина тогда поскользнулась на мокром берегу и потянула Баки за собой. Они повалились в песок, начали бороться, и его подбородок случайно задел её щёку.       Кожа потом горела ещё несколько минут.       Воспоминание всплывает неожиданно, и Авелина хмурится, будто сердится сама на себя.       — Я сказала, перестань.       Баки прижимает подбородком верхнюю книгу и оглядывается на неё через плечо.       — Что именно?       — Ты знаешь.       — Даже представить не могу, малявка.       — Мне пятнадцать.       — Правда? А я думал, двенадцать.       Авелина сужает глаза.       — А тебе всего восемнадцать. Не такая уж огромная разница!       — Три года — почти целая жизнь.       — В твоём случае — три года, за которые ты ничему не научился.       Уголок его рта ползёт вверх.       Стив, идущий немного позади, устало качает головой. Ветер раздувает его светлые волосы, бросает тонкие пряди в глаза. Он несёт меньше книг, чем Баки, но держит их слишком напряжённо.       Лицо у него бледнее обычного. Время от времени он шмыгает носом и подавляет кашель, отворачиваясь в сторону.       Баки замечает это первым.       — Дай сюда половину.       — Я справлюсь.       — Стив.       — Баки, всё нормально.       — Ты уже еле дышишь.       — Неправда.       Авелина молча подходит к брату и снимает с его стопки две верхние книги.       Стив смотрит на неё с недовольством.       — Лина.       — Я ничего не сказала.       Она прижимает книги к груди и идёт дальше.       — Удивительный день, — замечает Баки. — Ты решила помочь добровольно.       — Я помогаю Стиву, а не тебе.       — Разумеется.       — И вообще, я иду в библиотеку.       — А я думал, ты просто увязалась следом.       Авелина возмущённо поворачивает к нему голову.       — Мне нужны книги.       — Представляю, сколько из них уже пострадало.       — Ни одной.       — А учебник миссис Бридж?       — Он упал сам и это был журнал послушания!       — Ага, в ведро с водой?       — Там не должно было стоять ведро.       Баки негромко смеётся.       Авелина пытается сохранить недовольное выражение лица, но уголки губ предательски вздрагивают.       За три года они привыкли друг к другу настолько, что их бесконечные споры давно перестали быть настоящими ссорами. Баки по-прежнему называет её малявкой, она по-прежнему напоминает ему, что он самодовольный баран.       Он забирает у неё книги, прячет карандаши и оставляет на полях тетрадей нелепые рисунки. Она исправляет его ошибки, подкладывает засушенных жуков между страниц учебников и однажды незаметно пришила рукав его пиджака к спинке стула.       С незнакомыми людьми Авелина тщательно взвешивает каждое слово.       С Баки говорить можно не думая.       Иногда ей кажется, что именно это и означает дружба.       Она смотрит на его спину, на тёмные волосы, растрёпанные ветром, на уверенный шаг и руки, легко удерживающие стопку тяжёлых книг.       Баки уже не кажется ей почти взрослым, как во время их первой встречи. Авелина подросла, и три года разницы больше не выглядят целой пропастью.       По крайней мере, пока он не улыбается ей сверху вниз с тем же снисходительным весельем.       — Тебе бы самому манерам поучиться, старикашка, — произносит она. — Уже кряхтишь под книгами.       — Хочешь проверить, сколько у меня осталось сил?       — Не особенно.       Баки замедляет шаг.       Авелина сразу замечает перемену и крепче прижимает книги.       — Даже не думай.       — Я ничего не делаю.       — У тебя лицо такое.       — Какое?       — Подозрительное.       Он наклоняется чуть ближе.       Авелина резко оборачивается и едва не ударяет его лбом по носу. Баки успевает отпрянуть, а затем смеётся.       — С дикими зверями нужно быть осторожнее.       — Это ты про себя?       — Про маленьких и злых.       — Я не маленькая.       — Конечно, нет.       — Баки.       — Что?       — Когда-нибудь я тебя ударю.       — Ты говоришь это с одиннадцати лет.       — Я жду подходящего момента.       — Очень предусмотрительно.       Стив снова кашляет. На этот раз приступ оказывается сильнее: он останавливается, слегка согнувшись, и несколько секунд пытается восстановить дыхание.       Авелина тут же забывает о споре.       — Стиви?       Она подходит к нему, всматривается в лицо.       — Всё хорошо, — говорит он.       — Нет.       — Просто в боку закололо, сейчас пройдёт.       Баки уже забирает у него оставшиеся книги.       — Даже не начинай спорить.       — Я могу донести.       — Можешь. Но не будешь.       Стив поджимает губы, однако сил на новую перепалку у него явно не хватает. Авелина поправляет край его шарфа.       — Нужно было остаться дома, ты ведь ещё утром говорил, что чувствуешь себя плохо.       — У нас занятия.       — Один день ничего бы не изменил.       — Ты говоришь как мама.       — Кто-то же должен.       Баки смотрит на них, выражение его лица ненадолго становится серьёзным.       — До библиотеки недалеко. Отнесём и посадим его у батареи.       — Я здесь вообще-то стою, — напоминает Стив.       — Пока ещё, — ворчит Авелина.       Они продолжают путь.       На Авелине простое тёмное платье с пришитым белым воротничком. Оно хорошо выглажено, но уже немного коротко в рукавах. Чулки собрались складками под коленями, носы ботинок сбиты. Светлые волосы заплетены в две косы, однако лента на одной из них сползла и теперь держится почти на самом конце.       Она не похожа на других девочек, которые появляются в школе с уложенными локонами и чистыми перчатками. Но и растрёпанным ребёнком Авелина больше не выглядит.       В ней появилась какая-то тонкая, ещё не оформившаяся строгость. Она чаще молчит, держится прямо, наблюдает за людьми издалека. Иногда её лицо становится настолько неподвижным, что невозможно понять, о чём она думает.       Учителя знают: если Авелина Роджерс молчит во время разговора, это ещё не означает согласия.       — Так это новые учебники? — спрашивает она, кивая на стопку у Баки.       — Некоторые, — отвечает Стив. — Миссис Коулман попросила отнести их в библиотеку.       — Почему вас?       — Сказала, что нужны сильные руки.       Авелина смотрит на тонкие запястья брата, затем на его бледное лицо.       — Она точно говорила с тобой?       — Лина.       — Я просто спросила.       — Не будем же мы спорить с пожилой женщиной, — недовольно произносит Баки.       — Правильно, миссис Коулман не любит, когда с ней спорят, - хитро хмыкает Авелина.       — Никто не любит, когда с ним споришь ты.       Она бросает на него короткий взгляд.       — Стив любит.       — Стив твой брат и он просто привык.       Баки улыбается, а она неожиданно не находит ответа.       Потому что, возможно, он прав.       Стив и Баки — единственные люди, рядом с которыми ей не приходится следить за каждым движением. Они знают, что её молчание не всегда означает обиду, а резкость — неприязнь.       Не требуют улыбаться, не спрашивают, почему она снова сидит отдельно, и не пытаются объяснить, как должна вести себя девочка её возраста.       Рядом с ними Авелина может быть сложной, и никто не называет это недостатком.       — Миссис Коулман всё ещё сердится на тебя? — спрашивает Стив.       — Она всегда сердится.       — Что ты сделала? - заинтересованно хмыкает Барнс.       — Ничего.       — Авелина.       — Я поправила её.       — В чём?       — Она сказала, что мотыльки летят на огонь, потому что любят свет.       Баки приподнимает бровь.       — А это не так?       — Нет. Они ориентируются по луне и другим далёким источникам света. Пламя их сбивает. Они не летят к нему специально.       — И ты сообщила это миссис Коулман?       — Она сказала неправильно.       — При всём классе?       Авелина ненадолго замолкает.       — Возможно.       — Каким тоном?       — Обычным.       Стив тихо усмехается.       — Она сказала: «Вы могли бы хотя бы открыть учебник, прежде чем рассказывать об этом детям».       Баки чуть не роняет книги от смеха.       — Лина, — упрекает Стив, хотя сам улыбается.       — Что? Это правда.       — Иногда правду можно говорить мягче, — замечает Баки.       Авелина скептично смотрит на него.       — Ты никогда не говоришь мягче.       — Я обаятельный. Мне можно.       — Ты невыносимый.       — Но обаятельный!       Она отворачивается, чтобы он не заметил улыбки.       Возле бокового входа Баки замечает старый деревянный табурет, которым подпёрли тяжёлую дверь, и опускает на него часть книг.       — Иди наверх, — говорит он Стиву. — Мы принесём остальное.       — Я подожду.       — Не надо, — поддерживает Авелина. — Сядешь в библиотеке.       Стив переводит взгляд с неё на Баки и понимает, что спорить бесполезно.       — Второй этаж.       — Мы знаем.       Он забирает пару лёгких книг и скрывается за дверью. Его шаги быстро затихают на лестнице.       На школьном дворе становится заметно тише. Почти все уже вошли внутрь. Только ветер шевелит листья и где-то за углом слышатся последние приглушённые голоса старшеклассников.       Авелина наклоняется за книгой, оставленной на табурете.       Баки поднимает её первым.       — Отдай.       — Попроси.       — Отдай, пожалуйста, - она закатывает глаза.       — Неубедительно.       Авелина протягивает руку, но он отводит книгу в сторону.       — Баки.       — Что?       — Прекрати!       — Ты прекрасно справляешься.       Она делает шаг ближе и пытается забрать книгу. Баки поднимает её над головой.       — Ты пользуешься своим ростом. Это низко!       Баки приподнимает брови, продолжая держать книгу над её головой.       — Значит, ты всё-таки признаёшь, что я выше среднего?       Авелина на мгновение перестаёт тянуться к книге и недоверчиво смотрит на него.       — Ты что, до сих пор на это обижаешься?       — Дорогая, ты сказала, что я выгляжу как среднестатистический парень моего возраста.       — Это было не про рост! — не выдержав, смеётся Авелина.       — Да?       Он произносит это с нарочитым сомнением и поднимает книгу ещё выше.       Авелина снова тянется за ней. Баки отступает, каблуком младшей Роджерс задевает сухую ветку и на мгновение она теряет равновесие и успевает ухватиться за его рукав, пытаясь потянуть руку вниз.       Баки перехватывает её запястье.       Всё происходит привычно, почти как десятки раз прежде.       И всё же на этот раз оба почему-то замирают.       Авелина оказывается слишком близко. Ладонь Баки обхватывает её руку, его пальцы тёплые и шершавые. Она чувствует запах крахмала, мыла и слабый след табака, оставшийся на воротнике.       Подняв голову, Авелина замечает маленький шрам у его брови, тёмные ресницы и несколько едва заметных порезов на подбородке после утреннего бритья.       Баки тоже смотрит на неё.       Улыбка на мгновение исчезает с его лица.       Не полностью, будто он внезапно увидел перед собой что-то непривычное. Авелина перестаёт дышать. Затем Баки моргает, и всё возвращается на место.       — Попалась, — восклицает он.       Барнс отпускает её запястье и легко касается книгой макушки.       — Ненормальный!       Авелина вырывает учебник из его руки и прижимает к груди.       Сердце бьётся слишком быстро. Она почти не двигалась. Не бежала, не поднималась по лестнице. Значит, дело не в усталости.       Авелина сердится на себя за эту странную реакцию.       — Помогай, раз пришла, — приказывает Баки.       — Я и так помогаю.       — Ты в основном мешаешь.       — Правда?       Она первой направляется к двери.       Именно тогда со стороны двора раздаётся девичий голос:       — Джеймс!       Авелина останавливается.       Баки оборачивается сразу.       К ним подходит Долорес. Она учится на год старше Авелины и всегда выглядит безупречно, будто городская пыль, ветер и осенняя сырость обходят её стороной.       Её каштановые волосы лежат аккуратными локонами, воротник школьного платья ровный, на лакированных туфлях не видно ни одного пятна.       Авелина невольно касается выбившейся из косы пряди, но тут же опускает руку.       — Доброе утро, — произносит Долорес.       Она смотрит на Баки так, будто Авелины рядом нет.       — Доброе, — отвечает он.       Его голос меняется совсем немного. Становится мягче, вежливее. Исчезает насмешливая хрипотца, которой он обычно разговаривает со Стивом и Авелиной.       — Я слышала, тебя допустили к городскому турниру по боксу.       Баки пожимает плечами, стараясь выглядеть равнодушным.       — Пока только к отбору.       — Ты ведь всё равно пройдёшь?       — Такая уверенность почти обязывает меня победить, - он подмигивает ей с усмешкой.       Долорес улыбается.       — Я бы пришла посмотреть.       Ветер подхватывает край её юбки, и девушка придерживает его ладонью. Движение выходит лёгким, аккуратным, словно заранее отрепетированным.       Баки улыбается ей в ответ.       Авелина смотрит на них несколько секунд, а затем отводит глаза.       Она не понимает, почему ей вдруг становится неуютно. Вроде бы ничего не произошло. Долорес всего лишь пожелала Баки удачи. Он разговаривает со многими девушками. Улыбается им, делает комплименты, иногда провожает до дома.       Это никогда не имело отношения к Авелине.       И сейчас не имеет.       Но ещё минуту назад они стояли только вдвоём.       — Иди наверх, — негромко бросает Барнс Авелине, почти не поворачивая головы. — Передай Стиву, что я сейчас приду.       Ладонь Баки на мгновение касается её спины, направляя к двери. Прикосновение лёгкое, привычное и совершенно безличное.       Авелина делает шаг.       Затем второй.       Она не оборачивается сразу. Только крепче прижимает книгу к груди и входит в школу, оставляя за спиной голоса Баки и Долорес.       Внутри пахнет мелом, мокрой шерстью и натёртым полом. По коридорам уже расходятся последние ученики. Где-то хлопает дверь класса, кто-то смеётся на лестнице, а из кабинета музыки доносится нестройная гамма.       Авелина поднимается на второй этаж.       Каждая ступень отзывается глухим деревянным скрипом.       В библиотеке тихо. Воздух сухой, сладковатый от старой бумаги и пыли. Высокие стеллажи отбрасывают длинные тени, а за стойкой миссис Коулман записывает что-то в журнал, время от времени поправляя очки.       Стив уже раскладывает принесённые книги на большом столе.       — Где Баки? — шёпотом спрашивает он.       — Внизу.       Авелина отвечает слишком быстро.       Стив поднимает голову.       — А остальные книги?       — Он принесёт.       Она проходит мимо, не задерживаясь возле брата, и направляется к большому арочному окну в дальнем конце зала.       За стеклом виден школьный двор.       Авелина останавливается рядом, но не прижимается к окну и не прячется за занавеской. Просто кладёт ладонь на холодный подоконник и смотрит вниз, сама не понимая, зачем ей это нужно.       Баки и Долорес всё ещё стоят возле бокового входа.       Девушка слегка наклонила голову и накручивает на палец каштановый локон. Баки держит одну руку в кармане, другой жестикулирует, что-то рассказывая. С такого расстояния невозможно разобрать слова, однако Авелина видит его улыбку.       Он смотрит на Долорес внимательно.       Не так, как на неё.       С Авелиной Баки всегда смеётся, спорит, дёргает за косы, отбирает книги. Рядом с Долорес он будто вспоминает, что должен быть старше, спокойнее и обаятельнее.       Авелина опускает глаза на собственное отражение в стекле.       Бледное лицо, светлые выбившиеся волосы, слишком серьёзный взгляд. Ничего особенного. Ничего, на чём чужое внимание могло бы задержаться надолго.       Её это раздражает.       Не потому, что она хочет нравиться Баки, ведь эта мысль кажется нелепой и почти оскорбительной. Просто несправедливо, что с другими он умеет быть таким, а с ней — нет.       Так объяснить легче.       — Лина?       Она вздрагивает и оборачивается.       Стив стоит в нескольких шагах. Его лицо всё ещё бледное после подъёма, но взгляд внимательный и настороженный.       — Что ты там увидела?       — Ничего.       Стив подходит ближе и смотрит во двор. Авелина сразу понимает, что он видит их. Долорес смеётся, прикрыв рот ладонью. Баки наклоняет голову, слушая её.       Стив ничего не говорит.       Его молчание раздражает Авелину сильнее любого вопроса.       — Не смотри на меня так.       — Как?       Она отходит от окна.       Стив осторожно касается её плеча, но Авелина мягко, почти незаметно освобождается. Не резко — просто не хочет, чтобы он сейчас её утешал, хотя сама не может объяснить, от чего именно.       — Давай разберём книги, — предлагает Стив.       — Давай.       Она направляется к столу и начинает сортировать учебники по предметам. Движения получаются слишком аккуратными. Авелина несколько раз проверяет надписи на корешках, хотя прекрасно видит их с первого раза.       Внизу Долорес наконец прощается с Баки и уходит к главному входу.       Авелина этого уже не видит.       Только слышит спустя минуту быстрые шаги на лестнице.       Дверь библиотеки открывается.       — Мистер Барнс, — сухо произносит миссис Коулман, не поднимая головы от журнала. — Вы заставили себя ждать.       — Виноват.       По голосу слышно, что он улыбается.       Баки ставит оставшиеся книги на край стола и подходит к Стиву.       — Ну что, разобрались без меня?       — Почти, — отвечает тот.       Баки хлопает его по плечу, затем переводит взгляд на Авелину. Она молчит, продолжая изучать корешок книги.       — Эй, малявка.       Авелина поднимает глаза.       — Что?       — Ты чего такая тихая?       — Ничего.       Баки усмехается.       Он смотрит на неё с привычным любопытством, совершенно не понимая, что происходит у неё внутри. Для него всё осталось таким же, как несколько минут назад.       Она должна была бы обрадоваться, но радости вовсе не чувствует.       — О чём вы говорили? — спрашивает Авелина.       Голос звучит спокойно, но чуть тише обычного.       Баки смотрит на неё внимательнее.       — С Долорес?       Авелина пожимает плечами, делая вид, что вопрос не имеет особого значения.       — Больше там никого не было.       — О турнире.       — И всё?       — А что ещё?       Она опускает взгляд.       Ей нечего ответить.       Влюблённость — слово глупое, приторное и совершенно ей не подходящее. Оно относится к девочкам, которые пишут фамилии мальчишек на полях тетрадей, хранят фотографии кинозвёзд и обсуждают поцелуи после уроков.       Авелина не такая.       Баки просто её друг.       Друг Стива. Человек, который находится рядом так давно, что стал частью их обычной жизни.       Поэтому она и спрашивает.       Наверное.       — У неё два билета в кино, — добавляет Баки после короткой паузы. — Подруга не сможет пойти, и Долорес предложила мне составить ей компанию.       У Авелины внутри что-то медленно скручивается.       — Понятно.       Она ставит книгу на полку.       Не туда.       Стив замечает, но ничего не говорит.       Баки опирается бедром о край стола.       — Что?       — Ничего.       — Ты опять сердишься?       — Нет.       — Значит, сердишься.       Авелина поворачивается к нему уже более резко.       — Почему ты решил, что моё настроение обязательно связано с тобой?       — Обычно связано.       — Самовлюблённый придурок.       — Вот теперь узнаю тебя.       Он улыбается, и ей хочется одновременно отвернуться и продолжать смотреть.       — Ты согласился? — всё же спрашивает она.       Баки чуть приподнимает брови.       — А почему бы и нет?       Ответ небрежный.       Такой, будто от него ничего не зависит.       Баки действительно красив. Авелина замечала это и раньше, но никогда не задерживалась на мысли достаточно долго. Тёмные густые брови, серо-голубые глаза, острые скулы, нос с небольшой горбинкой после бокса. И эта кривоватая улыбка — наглая, лёгкая, будто жизнь ещё не успела объяснить ему, что не всё будет происходить так, как он захочет.       Авелина ненавидит эту улыбку.       Особенно сейчас.       Из коридора доносится школьный звонок — долгий, металлический и пронзительный. В библиотеке сразу начинается движение. Миссис Коулман закрывает журнал, Стив поправляет ремень портфеля.       Авелина вспоминает о вечере.       Они собирались в парк аттракционов. Баки и Стив ездят туда вместе уже не впервые — иногда после занятий, иногда по выходным, если удаётся наскрести несколько монет. А сегодня Баки обещал взять её с собой, ведь у Стива сегодня не выйдет.       Она ждала этого несколько дней.       Не говорила вслух, конечно. Только заранее отложила лучшее платье, выпросила у матери светлую ленту и всё утро думала, хватит ли у неё монет хотя бы на один аттракцион.       — В кино вы идёте сегодня? — спрашивает Авелина.       Баки на секунду задумывается.       — Кажется, да.       В груди у Авелины что-то неприятно дёргается, будто сердце на мгновение сбивается с привычного ритма. Она ещё не понимает почему. Может быть, Баки просто не сообразил, что оба обещания приходятся на один вечер. Сейчас она напомнит — и он хлопнет себя по лбу, выругается, скажет, что, конечно же, ни о чём не забыл.       Авелина цепляется за эту уверенность с неожиданным упрямством. Ей нужно лишь произнести несколько слов. Всё остальное обязательно встанет на место.       — Сегодня?       — Ну да.       Ответ выходит слишком лёгким.       Авелина чувствует, как ногти впиваются в ладони.       — А парк?       Баки непонимающе моргает. На его лице ещё держится прежняя улыбка, но теперь в ней появляется замешательство.       — Какой парк?       В груди начинает нещадно ныть. На несколько секунд Авелина перестаёт слышать шелест страниц, шаги между стеллажами, скрип карандаша миссис Коулман. Остаётся только лицо Баки — искренне озадаченное, без тени притворства.       Он действительно не помнит.       Не дразнит её, не пытается разозлить и не строит из себя глупца, как обычно. Просто не помнит вечера, который она успела прожить в мыслях уже столько раз, будто он почти состоялся.       Несколько секунд Авелина просто поражённо смотрит на него. Потом переводит взгляд на Стива. Тот сразу отводит глаза. Этого достаточно.       Баки всё ещё пытается вспомнить. Она видит это по тому, как он хмурится, как взгляд на мгновение уходит в сторону, будто нужный ответ можно отыскать где-то между полками.       — Ты обещал ей парк аттракционов, — тихо подсказывает Стив.       И тогда Барнс наконец вспоминает. Это отражается на его лице почти незаметно: улыбка исчезает, брови сходятся, губы приоткрываются.       — Лина, я…       — Ничего, — перебивает она.       Голос звучит спокойно, почти слишком.       Баки ставит ладонь на край стола.       — Я забыл.       — Я поняла.       Сказать это оказывается труднее, чем она ожидала. Горло сжимается, и последние звуки выходят тише, чем первые. Авелина проводит языком по внутренней стороне губы и чувствует металлический вкус: оказывается, всё это время она кусала её слишком сильно.       Ей стыдно за собственную реакцию. За жар, приливший к щекам, за дрожь в пальцах, за нелепое желание спросить, почему Долорес оказалось достаточно просто улыбнуться, чтобы он забыл обо всём остальном.       Но особенно стыдно за то, что этим «остальным» Авелина сейчас считает себя.       — Мы можем пойти в другой день.       — Конечно.       — Авелина.       — Всё нормально.       На мгновение ей хочется сказать правду. Что она ждала. Что впервые должна была пойти вместе с ними, а не смотреть из окна, как Стив и Баки уходят вдвоём. Что Баки сам пообещал купить ей сладкую вату и прокатить на самом высоком колесе, даже если она испугается.       Но за спиной стоит Стив. В дверях уже появляются ученики. Миссис Коулман делает вид, что занята журналом, хотя наверняка слышит их.       А главное — Баки собирается в кино с Долорес.       После этого любое признание прозвучит жалко.       Будто она несколько дней ждала не шумного парка, не сладкой ваты и не колеса обозрения, а именно его. Будто заранее представляла, как Баки станет смеяться над её страхом высоты, а потом всё равно сядет рядом. Как на самом верху огни Бруклина останутся далеко внизу, и несколько минут никто не сможет отнять у неё место возле него.       Авелина сердито отбрасывает эту мысль.       Она хотела пойти со Стивом. С ними обоими. Только поэтому ей так неприятно. Никакой другой причины нет и быть не может.       - Неважно.       Из коридора раздаётся звонок.       Резкий металлический звук проходит по библиотеке и заставляет всех одновременно зашевелиться. Где-то хлопает книга, скрипит стул, ученики уже торопливо направляются обратно к двери.       Баки делает шаг к ней.       — Лина, подожди.       Она отступает раньше, чем он успевает коснуться её руки.       — Не надо.       — Я просто…       — Иди в кино.       Он замолкает.       Авелина улыбается. Не широко — только слегка приподнимает уголки губ, как улыбаются взрослым, когда хотят поскорее закончить неприятный разговор.       Ей хочется рассердиться по-настоящему. Сказать, что он лжец, что его обещания ничего не стоят, напомнить обо всех случаях, когда он называл её ребёнком, а теперь сам не сумел удержать в голове простой уговор. Злость была бы легче. Она привычная, горячая, понятная.       Её можно выплеснуть колкостью или толчком в плечо.       Но вместо злости внутри разрастается что-то тяжёлое и бесформенное. Оно давит на грудь, заставляет дышать неглубоко и не позволяет подобрать ни одного достаточно острого слова.       — Правда. Всё хорошо.       Авелина вздрагивает.       — Я… Мне пора, — выдыхает она, прижимая подбородок к груди и пряча руки по бокам.       Вот теперь Баки понимает, что это ложь.       Авелина проходит мимо него и направляется к двери. Сердце бьётся сильно, однако шаги остаются ровными. Она не бежит. Не оглядывается. Даже когда слышит за спиной:       — Авелина!       В коридоре холоднее, чем в библиотеке. Сквозняк подхватывает край её юбки и шевелит выбившиеся из косы волосы. Вокруг движутся ученики, сталкиваются плечами, перекликаются, смеются, но все голоса будто доносятся издалека.       Только за закрывшейся дверью её лицо наконец меняется. Улыбка исчезает, губы начинают дрожать, Авелина сердито сжимает их, не позволяя себе даже судорожно вдохнуть.       Плакать из-за такой глупости она не станет. Тем более здесь, где в любой момент из класса может выйти кто-нибудь из знакомых.       Боль под рёбрами не проходит — наоборот, с каждым шагом становится отчётливее, будто тело упрямо продолжает чувствовать то, чему сама Авелина отказывается давать название.       Возле лестницы она останавливается и несколько секунд смотрит на тёмные ступени, затем спускается вниз. Медленно, не держась за перила. К началу урока Авелина уже выглядит так, словно ничего не произошло, и только место рядом с Баки за обедом остаётся пустым.

***

Дата: 2018 год.       За бортом самолёта раскинулась бескрайняя тайга Восточной Якутии. Снежные верхушки деревьев теряются в серо-голубой дымке. Где-то далеко внизу, под слоем облаков, простирается суровая, безмолвная Сибирь.       Пилот в военной форме тянется к рации и, не отрывая взгляда от приборной панели, нажимает кнопку передачи:       — Бастион, это Атлант. До точки прибытия ориентировочно два часа. Погода стабильная, держу курс. Приём. — его голос звучит уверенно, но внутри напряжение.

Когда везёшь на борту двух опаснейших убийц — это нормально.

      Ответ Базы приходит почти сразу:       — Атлант, вас понял. Подтверждаю маршрут. — едва слышный гудок и шипение.       В грузовом отсеке тишина. Её нарушает лишь равномерный щелчок то ли приборной панели в кабине, то ли какого-то внутреннего таймера, отмеряющего минуты до взрыва.

Тик-так.

Тик… так.

      Авелина вздрагивает и резко распахивает глаза.       Мир качается. Дыхание сбивается в судорожном спазме, грудь сдавливает тупой болью. В горле першит от застоявшегося воздуха, пропахшего оружейным порохом, потом и кровью. Тяжёлый, тягучий аромат насилия заполняет лёгкие, вонзается когтями в мозг.       В животе пульсирует, под рёбрами горит тянущая боль. Всё тело ломит. Ноет каждое сухожилие, каждый сустав. Словно её бросали, били, тянули за волосы.       Что-то сломано? Может быть.       Авелина дёргается, но всё бесполезно ведь её запястья стянуты за спиной.       Паника начинает душить её.       Белая ткань платья разорвана и по разлохмаченной бахроме расползлись пятна. Авелина опускает взгляд на собственные голые колени сочащиеся кровью. Корка ещё не взялась на садинах.

Чужие руки.

      Они всегда для неё.       Липкие, ледяные, грязные. Они везде — на её горле, на запястьях, на коленях. Они вдавливаются в плоть, раздирают до костей. Авелина мотает головой, пытаясь стряхнуть наваждение.       Рот наполняется металлическим привкусом разбитой губы.       Медный привкус паники.       В висках стучит так яростно, что кажется, череп треснет. Страх сковывает движения, забирается под кожу, пульсирует в венах ядом. Где-то в глубине сознания скребётся воспоминание: ладони в белых перчатках, иглы, прокалывающие плоть. Шёпот за дверью — безэмоциональный, как у мясников, решающих, какую тушу пустить на разделку первой.       Авелина зажмуривается, но тьма дышит ей в лицо.

Это всегда была она.

Всегдя для неё.

      Она заставляет себя поднять взгляд с дрожащих коленей. Иллюминатор выхватывает из мрака чужое лицо. Лицо, скрытое наполовину под тенью маски. Чёрный материал плотно облегает нижнюю часть челюсти, оставляя открытыми только глаза.

Они ей знакомы.

Давно знакомы.

      Зимний Солдат сидит напротив неё и молчит.       Неподвижный, словно его высекли и оставили в этом стальном гробу. Его поза нечеловечески прямая. Только металлическая рука едва заметно сгибается, и в этом движении есть что-то столь омерзительно точное, неестественное…       Сталь блестит в тусклом свете, покрытая тонкими полосами запёкшейся крови.       Её кровь.       В тишине Авелина не слышит ни вздохов Солдата, ни малейшего признака жизни. Актив неподвижен, словно труп, но в его глазах медленно тлеет безмолвная угроза. Он всё равно живее, чем все мертвецы, которых он оставил позади.

Живее и страшнее.

Опаснее.

      Его неподвижность — это не оцепенение, а ожидание.       Зимний Солдат просто ждёт команды, чтобы начать убивать.

Её готовили к этому.

      Ровная тень падает от линии его плеч к ладони которая по-прежнему лежит на кобуре, а в кобуре всё так же покоится пистолет.       Авелина ощущает, как её тело инстинктивно напрягается, мышцы наливаются свинцовой тяжестью. Она не может более смотреть на Солдата и поэтому отдёргивает взгляд.

Она его ненавидит.

Но это больше не помогает.

      Авелина чувствует его даже с закрытыми глазами — как тень, как ночной кошмар, который преследовал её все эти годы. Она видела его в последний раз, когда была ребёнком, а теперь Зимний Солдат в нескольких шагах от неё.       И теперь уже она — его цель.

Стирание памяти не убирает последствий…

      Авелина чувствует, как в животе разливается что-то вязкое, как ноги слабеют, а сердце вжимается в рёбра болезненной судорогой. Она начинает приходить в себя окончательно и холод медленно заползает внутрь…

Она снова там.

      Вот-вот заиграет проигрыватель, и они пустятся в вальс…       Колодки поезда щелкают, щелкают, щелкают…       Память — это как выстрел в упор.       Удары, рывки, чьи-то равнодушные взгляды сквозь стекло наблюдательного пункта…       Её собственный голос слабый и хриплый, рвущийся наружу сквозь сжатые зубы…       Шаги чёткие, уверенные, мерные — они идут к ней.       Её бросает в дрожь.       Они смотрят на неё. Смотрят, разглядывают. Выбирают…       Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Борись.

      Зимний Солдат снова не знает, кто она, а Авелина и не догадывается о его настоящем имени.       Актив снова бездушное оружие, а её всё ещё хотят сделать ему подобной.

Борись.

      Раньше она хотела верить, что внутри у Актива осталось хоть что-то человеческое — просто тогда она была ребёнком.

Она верила, что хоть кто-то, но спасёт её.

      Он предатель.       А она более и не человек.       Лишь то, что нужно исправить.       Именно память делает боль такой сильной.       Именно она заставляет её кричать, даже когда язык прилипает к нёбу от ужаса.       Когда-то доктор сказал ей, что страх — это слабость.

Тогда почему он так яростно заставлял её бояться?

      Они научили её убивать, но забыли, что вместе с этим Авелина научилась ненавидеть. А ненависть — эффект хотя и задокументирован, но всё равно всегда неожиданный.       Резкий щелчок шеи пронзает сознание — так, будто кто-то насильно погружает её в ледяную воду. Прорубь. ГИДРА. Камеры. Эксперименты. Голос Волкова. Приказы Юрия. Алексадр Пирс. Солдаты — их равнодушные лица. Близнецы. Боль. Пытки. Кровь…       Металл, входящий под кожу.       Метель, забирающая последние остатки жизни.       Вопль, эхом разрывающий тёмные коридоры.       Её держат за руки и ноги. У неё больше нет выбора.       Нет глаз. Нет рта. Нет мыслей…

      Ей семь лет.

Восемь.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать и…

      На этот раз приступ накатывает моментально.       Авелина выгибается, как загнанное животное. Её тело мечется, колотится в истерике. Они снова возвращают её в ГИДРУ… Волна тошноты подходит к горлу. В ушах стоит звон. В глазах всё плывёт, образы дрожат, смазываются. Гул нарастает. Кожу жжёт, как будто на неё льют кипяток.       Авелина задыхается.       Кислород тяжёлый, липкий и его не хватает, снова… опять…       Доктор его смех, его улыбка, его руки, его крик… и кровь. Мясо.

— Ты сделала это с ним!

      Её накажут.       Паника — это состояние. Оно проникает в тело, сводит мышцы, заставляет внутренности скручиваться. Её бросает в жар, потом в холод, и кажется, что кожа отходит пластами, как после сильного ожога…       Чей-то голос всё же пробивается сквозь густую пелену:       — Эй, чего это с ней? — русский язык, но она понимает.       Понимает вбитыми через голод знаниями в её голову.

Нет… она не может вернуться туда снова…

Она не переживёт всё это заново.

Она не сможет.

      — Чёрт! Да говорю тебе: я вколол ей достаточно!       — Тогда какого хера она проснулась?!       — Дай сюда ошейник! Я же говорил тебе, идиот!       — Юрий сказал одевать его только в крайнем случае! Если она сдохнет, нас убьют!       — Заткнись и молись, чтоб она сама тебя не прикончила!       Их всего трое.       Если не считать Зимнего Солдата…

Умоляю, не нужно…

Пожалуйста…

Пожалуйста!

      — Какого… девка, слышишь меня?       Щеку обжигает лёгкой пощёчиной. Руки дёргаются, колени судорожно перескакивают. Разум кричит, требует спасения, требует движения — выжить. Не попасть в пасть ГИДРЫ снова, не дать впиться им зубами в её горло…       — Володя, блять, держи её! — вопит кто-то из солдат, когда Авелина, закидывая голову назад, падает на колени.       Рывок и чьи-то пальцы впиваются в её плечи.       Жёсткие руки сжимают тонкие запястья, пытаясь вдавить её обратно в кресло. Авелина пытается сопротивляться. Паника вырывается наружу хриплым, сломанным звуком. Руки связаны, и она слышит хруст собственных кистей, когда пытается спастись. Вырваться.       — Успокой эту дрянь! — вопит другой, когда на попытку сдержать её, получает случайным ударом затылка в свой нос.       — Прижми ей локти!       — Но Юрий…       — Закрой пасть!       Авелина, изнывая начинает выть от агонии. Из её носа начинает сочиться кровь. Она уворачивается и железный ошейник им не удаётся на неё надеть.

Снова приступ.

Снова. Снова. Снова. Снова…

Всё из-за тебя…

Во всём виноват доктор.

      — Блять!       Авелину бросают на пол…

Железо пронзает насквозь чужую плоть.

      Все они безликие.

Но крик — никто не слышит.

Никто ей не поможет.

      — Забудь! Забудь! Забудь! Хватит… Прекратите! — звучит мольба не её голоса.       Потому что боль — ничто.       Боль — иллюзия.       Они твердили ей это годами.       До тех пор, пока она не научилась терпеть.       Но терпеть — не значит забыть.       — Заткнись, дрянь! — рявкает один из солдат, грубо хватая её за волосы и наклоняя вперёд. — Или я пристрелю тебя нахер!       В следующий миг холодное дуло пистолета касается её затылка.

Щёлчкает, щёлкает, щёлкает…

      Солдат с силой толкает её головой вниз снова.       Глаза Авелины расширяются, дыхание сбивается в короткие резкие вздохи. Она не хочет умирать. Но она не может вернуться туда.       Жить — это больше, чем дышать.       Это помнить. А память не уточняет источники. Она сохраняет только те фрагменты, к которым человек возвращается чаще всего. Память — это единственная валюта, за которую можно купить себе смысл.       И в этой ярости рождается протест.       — Вколите ей транквилизатор ещё раз!       Они боятся её.       Боятся, потому что знают, что они с ней сделали.       Боятся, потому что Гидра сломала её, но не уничтожила.

Они видели, как её превращали в оружие.

      Они знают, что внутри неё всё ещё живёт это уродство — Моль.

Они сами её создали.

      Моль живёт в ней как тень на стене, голос в темноте, хищное дыхание за спиной. Авелина чувствует её. Особенно теперь, когда страх поднимается выше горла и зверь шепчет ей, подсказывая — как выжить.       Она знает, что делать.       Моль требует крови.

Щелчок.

      Курок встаёт на боевой взвод и в следующее мгновение её уже не станет.

Стреляй…

— «Умоляю, пристрели меня!»

      Моль расправляет крылья.       Холод пронзает позвоночник. Где-то в глубине сознания кричит чей-то голос, но Авелина не слушает его. Глаза распахиваются и по щекам начинают течь слёзы. Они снова заставят её страдать, снова будут её мучить, переделывать, уродовать…       Авелина не может перестать трястись. Не может. Не может остановить хаос в своём разуме, не может подавить судорожное желание жить. Губы приоткрываются. Дрожащий вдох врезается в грудь, а затем звучит выстрел.

Глухой звон.

Но мир не гаснет.

      А тело позади неё оседает…       Кровь повсюду.       Она тёплая, липкая, густая. Авелина видит, как капли оседают на её платье, оставляя зловещие пятна, впитываясь в ткань, стекая по разорванным коленям. Кровь брызгает на сапоги второго солдата.       Запах — соль и смерть. Сладко.       Она моргает, но мир не проясняется, а смазывается в багровое месиво.       Чужое тело падает медленно, слишком медленно. Колени подгибаются, ступни скользят в крови, и солдат оседает, оставляя за собой размазанный след. Его глаза остаются открытыми. Из приоткрытого рта сочится что-то мокрое, что-то уродливое. Последний вдох рвётся из горла пузырящейся кашей, прежде чем мир выбрасывает его прочь.

В его лбу зияет дыра от пули.

      Воздух тяжёлый, как мокрая тряпка, натянутая на лицо.       Авелина не в силах даже отпрянуть. Всё, что остаётся — это смотреть. Смотреть, как второй солдат в ужасе срывает оружие с плеча, как его рот раскрываются в беззвучном вопле, как его зрачки расширяются, застывая в животном ужасе.       Он даже не пытается выстрелить.       Он знает, что уже опоздал.

Щелчок и свист.

Выстрел.

      Голова второго наклоняется, дёргается назад, будто кто-то резко рванул его за волосы. Потом — всплеск. Горячие капли падают на лицо Авелине. На губы. На язык. Пуля пробивает череп солдата. Его тело дёргается и оседает, валится замертво.       Желудок Авелины скручивается в плотный узел и она давится тошнотой, но ничего не выходит.       — Пожалуйста…       Она не знает, кого просит. Бога, которого нет. Солдата, который не слышит. Смерть, которая уже заглядывает в иллюминаторы, примеряется, чья очередь…       Пилот стягивает наушники, поворачивается, белый как смерть. Его глаза расширяются при виде развернувшейся картины, и он тянется к тревожной кнопке. Но третья пуля находит его руку, а затем четвёртая уже горло.       Он не успевает закричать.       Только сдавленный сип, прежде чем он валится лицом на приборную панель.       Зимний Солдат стоит в центре кабины и сжимает пистолет, дуло которого накалилось. Его безжалостные глаза отражают тусклый алый свет аварийных ламп. Пустота внутри него требует поглотить всё вокруг.       Авелина помнит, как однажды слышала, как Волков говорил о нём:       — «Он программа с лицом погибшего человека».

Быть человеком — это выбор.

      Злость подразумевает выбор, а у него его нет.       Огоньки аварийной панели падающего самолёта рвут темноту, оставляя после себя кровавые подтёки. Самолёт вздрагивает, как раненый зверь, и гул сменяется пронзительным скрежетом разрушения.       Пол уходит из-под ног, наклоняется и внезапно становится стеной.        Где-то в кабине мёртвый пилот всем весом давит на штурвал, и самолёт идёт вниз.       Моль вскрикивает, падая вниз.       Цепляясь за косяк, Авелина с трудом поднимается с коленей. Её взгляд, скользнув по полу, поднимается к массивному силуэту, застывшему в другом конце салона.       Зимний Солдат не теряет равновесия. Он лишь слегка сгибает колени и вписывается в новый угол падения. Резкий всполох выхватывает из мрака его левую стальную руку. Он шевелит пальцами, сгибает их в кулак.

Щелчок.

      Моль видит, как меняется его взгляд, а вместе с тем и хватка на рукояти пистолета.       Прицел выравнивается, и ледяные глаза Солдата, в глубине которых пляшут красные точки, снова устремляются к ней. Но время, отведённое на призраки, истекает.

Щелчок.

      Зимний Солдат уже вычислил свою следующую цель.       Мышцы под кожей его уцелевшей руки напрягаются. Актив резким, выверенным движением переводит пистолет.       Пуля, которую он выпустил мгновение назад, едва успела найти покой в чужом теле, а он уже готов нажать на спусковой крючок снова.

Так выглядит смерть?

      Самолёт заваливается на бок.       Кресла, люди, кровь на полу, всё съезжает, летит, смешивается. Авелину швыряет в сторону, и она теряет Актива из виду на секунду. Когда находит взглядом, то он уже рядом. Стальная рука вцепляется в её запястье, сжимает до хруста, до синевы.

Он тянет её к себе.

А самолёт идёт к земле.

      Вой двигателей срывается в визг, но вдруг, вместе с ослепительно белой вспышкой, все звуки пропадают полностью. Ветер рвётся внутрь, выстужает лёгкие. Авелина кричит, но не слышит своего голоса.       Пламя не щадит и не выбирает, кого сжечь — живого или мёртвого.       Хватка Зимнего Солдата соскальзывает.

А затем приходит ударная волна.

Щелчок, а за ним новый взрыв разрывает пространство.

      Самолёт визжит, словно живое существо. Раскалённые обломки летят в хаосе разрушения. Мир теряет очертания, превращаясь в смесь обугленных теней и разорванных тел. На какой-то миг Авелине кажется, что огонь добирается и до неё…

Щёлкает. Щёлкает. Щёлкает.

      Что-то, не прекращая, щёлкает.

Авелина открывает глаза.

Где ты?

      Высокие ели обломаны, искорежены, но всё равно тянутся вверх. Верхушки торчат чёрными сломанными пальцами, обугленными спичками молящихся к Богу, и в их изломах запутался снег.       Небо над ними тяжёлое, низкое, набухшее тишиной.       Идёт снег. Снежинки крупные, ленивые, они кружатся в воздухе, цепляются за ресницы, за обломанные ветки и распятые тела. Холод касается щёк, губ, закрытых век. Моль чувствует, как он тает на коже, смешивается с чужой кровью. Тонкие струйки стекают по вискам, будто слёзы, которых у неё больше нет.       Авелина не поворачивается и больше не бежит.       Сил нет. Или страшно. Или уже всё равно…

***

Дата: 1991 год.       Приборы окончательно оживают, и лабораторию заполняет мерный гул. С каждой секундой он становится всё громче, всё плотнее, пока не начинает напоминать чудовищное биение сердца.       Жёсткие кожаные ремни впиваются в запястья и лодыжки, будто хотят срастись с его телом. Грудь рвано поднимается и опускается в отчаянной попытке вдохнуть больше воздуха, но с каждым мгновением это становится всё труднее. Волосы на затылке встают дыбом.       Это не страх.       Это что-то хуже.       Глубже и отчаяннее.       Бессилие.       Аппарат над его головой похож на орудие пыток. В сущности, им он и является. Массивные металлические пластины окружены беспорядочной паутиной проводов, свисающих вниз, как змеи. Они вздрагивают от малейшего движения, словно уже готовы напасть.       Ток уже заполняет систему.       Электрические всполохи с шипением скользят по кольцам, вращающимся над его головой. Звук движется рваными толчками, то приближаясь, то отдаляясь.

Смерть играет с ним в прятки.

      Стеклянный экран на приборной панели мерцает, выводя ряды незнакомых ему символов. Где-то позади раздаётся голос оператора. Холодный, ровный, лишённый даже тени человеческого участия.       — Запустить оставшиеся уровни. Активировать полную очистку.       Актив уже знает, что это значит, и потому пытается сосредоточиться хоть на чём-то, что не вызывает невыносимую дрожь в ослабевшем теле. Но воспоминания уже предательски ускользают.       Раздаётся сухой треск, и металлические пластины с глухим стуком опускаются ему на голову. Острые края впиваются в кожу черепа, вызывая слабое покалывание. Холод железа почти успокаивает, но это затишье длится всего одно мгновение.       Через пластины проходит первый разряд тока.       Мир вокруг схлопывается.       Яркий свет бьёт в глаза, ослепляя, а следом приходит тьма. Густая, липкая, словно она просачивается в каждый уголок его разума. Ток уходит глубже, разжигая в голове нестерпимый огонь. Мышцы сводит, тело дёргается, ремни натягиваются до предела, удерживая оболочку, бьющуюся в агонии.       Затем приходит боль.       Она выдирает из него все воспоминания, всё то, что когда-то делало его самим собой.       Голоса из прошлого кричат, зовут, воют, но почти сразу захлёбываются и растворяются во вспышках света. Ладони. Тепло солнечных лучей. Смех друга, лучшего друга. Её голубые глаза. Голубое небо. Шум моря. Прикосновение пальцев. Голоса. Холодная зима. Её улыбка. Слёзы. Крик…

Кто все эти люди?

      Веки дрожат, но не смыкаются, будто приросли к черепу.       Глаза жжёт сухой, болезненной резью.       Актив хочет закричать, но горло сжато, голосовые связки онемели и пересохли.       Пот стекает по вискам, однако тело остаётся ледяным, словно его окунули в прорубь и оставили там на сутки. Мышцы немеют, волокна рвутся под напором тока, но он уже не может понять, настоящая это боль или лишь сигнал в его разрушающемся мозге.       Он пытается вспомнить своё имя, хотя бы одну букву…

Зимний Солдат.

      Сколько букв в его имени?       Три?       Четыре?       Нет, больше.       Но какие?

Щелчок.

      Он пытается ухватиться за другие звуки среди хаоса.

Щелчок. Гул. Новый удар.

Щелчок. Гул. Новый удар.

Ещё один.

      Что-то важное, что-то бесценное снова теряет своё имя. Он был так близок к разгадке. Впрочем, он и раньше не помнил, как звучит его имя. Не помнил даже, сколько в нём букв. Оно никогда не принадлежало ему. Разве что его телу.

— Это ведь уже привычно, правда?

— Ты согласен?

      В ответ только холодное:

— Зимний Солдат.

      Словно настоящего его никогда и не существовало.       Очередной электрический разряд пронзает нервные окончания, и во рту появляется медный привкус.       Рядом слышатся равнодушные голоса учёных:       — Резистентность падает.       - Уровень подчинения девяносто пять процентов.       — Реакция в пределах нормы.       — Повышаем мощность.       Новый разряд оказывается сильнее предыдущего.       Тело содрогается и выгибается дугой. Ремни натягиваются, трещат, прорезая кожу и оставляя следы. Пальцы впиваются в металлическую поверхность кресла, а затем, сжавшись в кулак, раздирают кожу на уцелевшей ладони.       Больно.       Ему больно.       Наконец из горла вырывается звериный крик, сдавленный зубами.       Глухой электрический удар пронзает череп, словно гвоздь, вбитый до основания. В тот же миг мир сжимается до раскалённой точки агонии. Воздух наполняется липким, неправильным запахом. Это не гарь и не обычный дым, а нечто горькое, плотоядное, почти живое.       Смесь палёной плоти, озона и запёкшейся крови.       Этот запах липнет к нёбу, въедается в ноздри, вгрызается в кожу, оставляя ощущение, что он навсегда застрянет где-то в глубине памяти, если память у него вообще ещё осталась.       Агония изматывает.       Кажется, будто внутри головы что-то кипит, пузырится, раздувается. Мысли трещат, а внутри разливается слепое, истерическое тепло, которое невозможно остудить. Боль не остаётся на месте. Она пульсирует вдоль позвоночника, отдаёт в зубы, в челюсть, в глазницы.       И тогда перед глазами вспыхивает силуэт.       Бледный, нечёткий, словно фигура в густом тумане. Ни лица, ни ясных очертаний, только образ. Светлые волосы. Тёмное очертание её хрупкой фигуры…       Это девушка.       Незнакомка.       Нет.       Подожди... Не уходи!

Кто ты?

      Она стоит перед ним, но с каждым новым разрядом становится всё бледнее, пока не исчезает вовсе.

Кто она?

Кем она ему приходилась?

      — Продолжайте.       — Зафиксируйте показатели.

Очередным заданием?

Очередной миссией?

Очередной жертвой.

      Веки тяжелеют, но не смыкаются.       Взор мутнеет, искажая всё вокруг, превращая мир в вязкую мерцающую кашу. Где-то на периферии зрения пляшут тёмные пятна, будто выжженные шрамы на сетчатке. В черепе нарастает давление, словно мозг вот-вот разорвётся.

Щелчки.

Щёлкает. Щёлкает. Щёлкает.

      Сканеры завершают последние корректировки.       Каждый фрагмент памяти переписывается.       Воспоминания заменяются холодными командами.

— Убей. Подчинись. Исполни.

      Боль начинает отступать, но вместе с ней уходит и всё то, что когда-то делало его кем-то. Каждая частица его существа. Это уже необратимо. Тело всё ещё содрогается, но мозг больше не воспринимает агонию.       Актив слишком истощён.       Учёные без лишних слов отключают приборы. Пластины со звонким стуком отстёгиваются от его головы, и он делает хриплый вдох полной грудью.       Он дрожит.

Задохнись.

Замолкни.

Заткнись.

      Актив ведёт челюстью в попытке избавиться от вкуса меди на зубах.       Никто не смотрит ему в глаза.       Для них он не человек.       Лишь объект.       Актив.       Инструмент.       Задача, которая успешно выполнена.

Хватит!

      - Всё готово.

Баки Барнса здесь нет.

Есть только Зимний Солдат.

      А он не человек, и чувства ему ни к чему.       Он здесь навсегда.       Прошлого больше нет.       Будущего тоже.              Осталось только исполнение.       Только приказы.       Только холодный голос, который всегда будет решать, кем он является.       Рано или поздно они снова приведут его сюда.       Для него это всегда будет всего лишь завтра.       И это будет продолжаться бесконечно.

Снова, снова и снова.

      Его жизнь ему не принадлежит.       И Актив уже не помнит, что когда-то было иначе.

***

Дата: 1935 год.       К вечеру над Бруклином начинает идти первый снег.       Поначалу редкий, отдельные снежинки пролетают сквозь золотистый свет уличных фонарей, касаются мокрого асфальта и исчезают, не оставляя следа. Но с каждой минутой их становится всё больше.       Они цепляются за железные перила пожарной лестницы, ложатся на карнизы, задерживаются в чёрных ветвях дерева, растущего во дворе между домами.       Баки сидит на узком подоконнике, упираясь плечом в оконную раму. Стекло отзывается холодом даже сквозь рубашку. В комнате сумрачно. Единственная лампа горит возле кровати, отбрасывая на стены неровный желтоватый свет.       За тонкой перегородкой кто-то спорит из-за куска хлеба, на кухне звякает посуда, снизу доносится глухой стук по трубам.       Обычный вечер в доме Барнсов.       На спинке стула висит его лучший пиджак. Не новый, но тщательно вычищенный матерью и почти не затёртый на локтях. На кровати лежит галстук, который Баки уже дважды завязывал и столько же раз с раздражением снимал.       До встречи с Долорес остаётся меньше получаса.       Он должен торопиться.       Вместо этого Баки смотрит, как снег касается стекла и превращается в прозрачные капли.       В голове снова звучит тихое:       - Теперь уже неважно.       Авелина сказала это почти без выражения.       Она не накричала на него, не назвала придурком, не попыталась ударить учебником. Просто посмотрела так, будто между ними внезапно захлопнулась дверь, а потом выскочила из библиотеки.       Баки проводит ладонью по лицу и шумно выдыхает.       Он забыл.       Не специально. Не потому, что не хотел идти. Несколько дней назад Авелина показала ему объявление о последнем вечере ярмарки и так долго рассказывала о колесе обозрения, что он в конце концов пообещал проводить её.       Он и Стив уже бывали там вдвоём. Авелине всякий раз приходилось оставаться дома, потому что миссис Роджерс не отпускала её одну вечером, а они оба были слишком молоды, чтобы отвечать ещё и за неё.       Но теперь ей пятнадцать.       И на этот раз Баки сам сказал, что возьмёт её с собой.       Он помнит, как Авелина на несколько секунд замолчала, словно не поверила. Потом переспросила, не шутит ли он, и заставила повторить обещание ещё раз.       Баки повторил.       А сегодня Долорес заговорила о кино — и обещание исчезло из головы так легко, будто его никогда и не было.       Подумав об этом, он машинально опускает руку в карман брюк. Пальцы натыкаются на сложенный вчетверо листок.       Баки достаёт его.       Бумага успела размякнуть на сгибах. На одной стороне напечатано название ярмарки, на другой перечислены аттракционы и время закрытия.       Сегодня последний день.       Баки закрывает глаза.       — Вот чёрт.       — Джеймс! — зовёт мать из кухни. — Ты не опоздаешь?       Он смотрит на часы.       Уже опоздал.       — Нет, мам!       Ложь выходит слишком поспешной.       Баки соскакивает с подоконника, убирает листок обратно в карман и надевает куртку. Галстук он оставляет лежать на кровати. Сейчас нет ни желания, ни времени снова возиться с узлом.       У самой двери он задерживается.       На мгновение ему приходит в голову просто никуда не идти.       Остаться дома. Завтра найти Авелину, объяснить, что он всё перепутал, и предложить другую прогулку. Она сначала будет молчать, потом назовёт его придурком, а ещё через несколько дней всё вернётся на свои места.       Он снова вспоминая её спокойное лицо в библиотеке, Баки впервые не уверен, что прежнего извинения будет достаточно.       Он всё равно выходит.       На улице уже темнеет. Снег идёт плотнее, хотя земля ещё не успела побелеть. Под ногами остаётся мокрая чёрная каша, в которой отражается свет фонарей и освещённых витрин. Машины движутся медленно, разбрызгивая воду, на перекрёстке звенит трамвай, а продавец вечерних газет прячет руки в рукава пальто и выкрикивает заголовки сиплым голосом.       Баки идёт быстро.       Поначалу он убеждает себя, что поступает правильно. Он уже согласился встретиться с Долорес. Она купила билеты. Не прийти теперь — значит нарушить ещё одно обещание, а одного за сегодняшний день более чем достаточно.       Но чем ближе кинотеатр, тем меньше эта мысль его успокаивает.       Снег оседает на волосах, тает за воротником. Баки раздражённо смахивает воду с шеи и ускоряет шаг, будто от собственных мыслей можно уйти, если двигаться достаточно быстро.       Кинотеатр виден издалека.       Над входом горят десятки лампочек. Светлая вывеска отражается на мокром тротуаре длинными золотыми полосами, а под навесом собираются люди, стряхивающие снег с шляп и воротников.       Из открывающихся дверей вырывается тёплый воздух, смешанный с запахом табака, духов и жареного арахиса.       Долорес ждёт возле кассы.       На ней тёмное пальто с меховым воротником и аккуратная шляпка, из-под которой выбиваются каштановые локоны. В руках она держит небольшую сумочку и два билета.       Заметив Баки, Долорес сначала улыбается.       Потом смотрит на часы, висящие над кассой.       — Ты опоздал.       Баки останавливается перед ней, тяжело переводя дыхание. Снег растаял на его волосах, воротник пальто влажный, щёки покраснели от ветра и быстрого шага.       — Знаю. Прости.       Долорес поправляет перчатку.       — Мы ещё успеем. Наверное, пропустили только начало хроники.       Она поворачивается к дверям, но Баки не двигается.       — Долорес.       Девушка вновь останавливается.       Вокруг них проходят люди. Мужчина в шляпе задевает Баки плечом и недовольно бросает что-то себе под нос. Кассир отрывает очередной билет, над входом переливается свет, изнутри доносится приглушённая музыка.       — Я не смогу сегодня пойти, — произносит Баки.       Долорес медленно оборачивается.       — Что?       — Прости.       Несколько секунд она просто смотрит на него, ожидая продолжения. Баки ничего не добавляет. Он и сам не знает, как объяснить это так, чтобы слова не прозвучали ещё хуже.       Не сказать же ей, что весь путь до кинотеатра перед глазами стояло лицо другой девочки. Что он вспоминал Авелину возле библиотечного стеллажа.       Что даже сейчас, глядя на два билета в руке Долорес, думает не о фильме.       — Ты серьёзно? — спрашивает она почти с возмущением в голосе.       — Да.       — Ты заставил меня ждать на холоде, чтобы сообщить об этом?       Баки опускает взгляд.       — Мне жаль.       Долорес коротко усмехается, но в улыбке нет веселья.       — Тогда иди, Джеймс.       Баки кивает.       На мгновение ему кажется, что следовало бы сказать что-нибудь ещё, попытаться смягчить отказ или пообещать другой вечер.       Он разворачивается.       — Джеймс!       Баки оглядывается через плечо.       Долорес всё ещё стоит у кассы, держа оба билета. Свет вывески ложится на её лицо, снег тает на меховом воротнике.       — Надеюсь, это действительно того стоит.       Баки не отвечает.       Он пока и сам не знает.       А затем резко срывается с места.       Сначала идёт быстрым шагом, потом почти бежит, лавируя между прохожими. Подошвы скользят по мокрому тротуару, холодный воздух режет горло.       Баки почти ничего этого не замечает.       К дому Роджерсов он прибегает запыхавшимся.       В окнах первого этажа горит мягкий жёлтый свет. За тонкой занавеской движется чья-то тень, из трубы поднимается сизый дым. На крыльце уже успел собраться тонкий слой снега, и ступени опасно блестят от влаги.       Баки взлетает по ним, едва не поскользнувшись, и стучит в дверь.       Один раз.       Потом, не дождавшись ответа, ещё два.       За дверью раздаются шаги. Щёлкает замок. На пороге появляется Сара Роджерс. На ней тёмное домашнее платье и передник, волосы собраны на затылке. В руке она держит кухонное полотенце.       Увидев Баки, женщина удивлённо поднимает брови.       — Джеймс?       — Добрый вечер, миссис Роджерс.       Он пытается говорить спокойно, но слова выходят сбивчиво.       — Авелина дома?       Сара смотрит на его мокрые волосы, расстёгнутое пальто и запыхавшееся лицо.       — Наверху.       — Можно мне…       Он кивает в сторону лестницы.       Сара отступает, пропуская его внутрь.       — Что-то случилось?       — Всё в порядке! - обманывает он.       Баки торопливо закрывает за собой дверь и почти сразу устремляется к лестнице.       В доме тепло. Пахнет варёной картошкой и яблочными корками, сушащимися возле печки. Половицы знакомо скрипят под ногами. В гостиной горит лампа, на подлокотнике дивана лежит незаконченная штопка.       Стив, должно быть, ещё в художке.       Баки поднимается по лестнице через две ступени.       — Осторожнее! — доносится снизу голос Сары.       — Да, мэм!       На втором этаже он останавливается.       Коридор узкий и полутёмный. Из-за одной двери пробивается полоска света. Баки знает, что это комната Авелины, хотя прежде никогда сюда не поднимался.       Он бывал у Роджерсов сотни раз. Сидел на кухне, ночевал в гостиной рядом со Стивом, помогал чинить протекающую крышу. Но её комната всегда оставалась чем-то отдельным — местом, куда он не заходил и о котором почти не задумывался.       Теперь Баки внезапно чувствует себя незваным гостем.       Он поправляет воротник, пытается выровнять дыхание и стучит.       — Авелина?       За дверью становится тихо.       Потом раздаются шаги.       Дверь приоткрывается.       Авелина появляется на пороге не сразу, сначала показывается её лицо, затем она открывает дверь шире. Светлые волосы распущены и падают на плечи неровными волнами. Школьное платье она уже сменила на простую тёмную юбку и светлую блузку, поверх которой накинут старый вязаный кардиган.       Увидев Баки, Авелина замирает.       — Что ты здесь делаешь?       Её голос звучит сдержанно. Не сердито и не обиженно — просто настороженно. Баки замечает, что она смотрит ему за плечо, будто ожидает увидеть Стива.       — Можно войти?       Авелина переводит взгляд на него.       — Зачем?       — Поговорить.       Она не отступает.       Баки понимает, что разрешения не получит, и остаётся на пороге.       За её спиной видна часть комнаты. Узкая кровать с выцветшим лоскутным покрывалом, письменный стол под окном, стопки книг на полу. На стене приколоты рисунки растений и насекомых, между страницами раскрытой тетради сохнут листья. На подоконнике стоят стеклянные банки, несколько камней и маленькая коробка с булавками.       Всё выглядит именно так, как он, кажется, мог бы представить. И всё же Баки странно от мысли, что прежде он никогда этого не видел.       — Ну? — спрашивает Авелина.       Он снова смотрит на неё.       — Собирайся.       Она хмурится.       — Что?       — Мы идём на ярмарку.       Несколько секунд Авелина не двигается.       — Ты же собирался в кино.       — Уже не собираюсь.       — Почему?       Баки проводит ладонью по мокрым волосам.       — Потому что я дал тебе слово.       Она смотрит на него так внимательно, что ему хочется отвернуться.       — Ты отказал Долорес?       — Да.       — Из-за меня?       Баки не сразу отвечает.       Он и сам не знает, как назвать причину. Чувство вины? Обещание? То, как сжалось внутри, когда Авелина вышла из библиотеки и не обернулась?       — Потому что поступил как последний идиот, — говорит он наконец. — Я обещал тебе, а потом забыл. Это было паршиво.       Авелина поджимает губы.       — Было.       — Я знаю.       Она хочет закрыть дверь, но Баки осторожно придерживает её ладонью. Не толкает, только не позволяет захлопнуться.       Авелина смотрит на его руку, затем снова ему в лицо.       — Ярмарка скоро закроется.       — Если будем стоять здесь, точно закроется.       — До неё далеко.       — Успеем на трамвай.       — А если нет?       — Тогда побежим быстрее.       На её лице впервые появляется что-то похожее на улыбку, но Авелина сразу прячет её.       — Ты ненормальный.       — Это не новость.       Баки убирает руку с двери.       — Ты всё ещё хочешь пойти?       Теперь он спрашивает серьёзно. Без ухмылки, без привычной уверенности в том, что заранее знает её ответ. Авелина молчит всего секунду.       — Да.       Она соглашается слишком быстро.       Авелина и сама это понимает, добавляет уже спокойнее:       — Хочу.       У Баки опускаются плечи, будто всё это время он незаметно держал их напряжёнными.       — Хорошо.       — Мне нужно переодеться.       — Пять минут.       — Десять.       — У нас нет десяти.       — Тогда иди без меня.       — Ладно, семь.       Авелина лукаво прищуривается.       — Мне нужно всего пять.       — Вот и договорились.       Она закрывает дверь прямо перед его лицом.       Баки остаётся в коридоре и несколько секунд смотрит на деревянные доски, за которыми начинается поспешное движение: хлопает дверца шкафа, что-то падает на пол, раздаётся приглушённое ругательство.       Он невольно улыбается.       — Пять минут! — напоминает Баки громче.       — Замолчи!       Улыбка становится шире.       Он спускается вниз.       Сара уже стоит у подножия лестницы, скрестив руки на груди. В её взгляде смешались подозрение и едва скрываемое любопытство.       — Значит, ярмарка?       Баки останавливается на последней ступени.       — Да, мэм.       Сара рассматривает его ещё несколько секунд, но больше ни о чём не спрашивает.       — Вернёшь её до одиннадцати.       — Конечно.       — И не позволяй ей есть слишком много сладкого.       — Это обещать не могу.       — Джеймс.       — Прослежу.       Сверху раздаётся быстрый стук ботинок.       Баки поднимает голову.       Авелина спускается по лестнице, придерживая одной рукой перила, другой — край пальто. На ней тёмно-синее шерстяное платье с небольшим светлым воротничком. Оно простое, но хорошо сидит на её хрупкой фигуре. Светлые волосы она быстро собрала на затылке и перевязала лентой, однако несколько тонких прядей уже выбились возле висков.       Она остановилась на середине лестницы, заметив его взгляд.       — Что?       Баки не отвечает сразу.       Он видел Авелину в школьной форме, в старых брюках Стива, в промокшем платье, с грязью на щеках и листьями в волосах. Видел смеющейся, злой, уставшей, заплаканной. Но сейчас она почему-то выглядит иначе.       — Ну? — спрашивает она, начиная смущаться. — Что не так?       — Ничего.       Он откашливается.       — Ты очень красивая.       Авелина замирает на ступеньке.       Сара переводит взгляд на Баки, но благоразумно молчит.       Теперь отступать поздно.       Щёки у неё медленно розовеют. Авелина опускает взгляд, разглаживает несуществующую складку.       — Ты, наверное, ударился головой, пока бежал.       — Пошли уже, малявка.       Баки протягивает ей руку.       Авелина смотрит на неё с лёгкой растерянностью.       Это не совсем необычно. Он сотни раз хватал её за запястье, оттаскивал от дороги, тянул за рукав или помогал подняться. Но сейчас его ладонь раскрыта, и он ждёт, оставляя выбор за ней.       Авелина вкладывает в неё пальцы.       Баки сжимает их и сразу тянет её к двери.       — Эй!       — Трамвай!       — Я ещё не застегнула пальто!       — На улице застегнёшь.       - Джеймс! - громко зовёт Сара.       — Баки! - возмущённо восклицает Авелина.       Он уже распахивает дверь.       В дом врывается холодный воздух, вместе с ним и несколько снежинок. Сара быстро подходит ближе и поправляет Авелине шарф.       — Не простудись.       — Не простужусь, мама.       — Джеймс, следи за ней! - строго приказывает Сара.       — Верну в целости, миссис Роджерс.       — Желательно.       Баки выводит Авелину на крыльцо.       Снег теперь идёт заметно сильнее. Он укрыл перила тонкой белой полосой, собрался на крышах и подоконниках, припорошил тёмные мостовые. В свете фонарей снежинки кружатся медленно и густо, делая знакомую улицу непривычно тихой и почти новой.       — Красиво, — выдыхает Авелина.       Баки смотрит не на снег.       — Да.       Она поворачивается к нему, но он уже сбегает со ступеней.       — Быстрее!       — Я в этих туфлях шею сверну!       — Тогда держись крепче.       Он снова хватает её за руку.       Они бегут вдоль улицы, оставляя за собой первые следы на тонком снегу. Авелина придерживает свободной рукой шарф и смеётся, когда ветер бросает ей в лицо холодные хлопья.       — Баки, медленнее!       — Если медленнее, увидим ярмарку только завтра утром!       — Она уже закроется!       Авелина смеётся громче.       Этот смех Баки знает с её одиннадцати лет. Звонкий, редкий рядом с посторонними и совершенно свободный рядом с ним. В конце улицы раздаётся трамвайный звонок.       Между домами появляется освещённый вагон. Он движется вдоль рельсов, медленно приближаясь к перекрёстку.       — Это наш! — кричит Баки.       — Мы не успеем!       — Успеем!       Он ускоряется.       Авелина бежит рядом, скользит на мокром камне, едва не падает. Баки успевает подхватить её под локоть и почти тащит последние несколько ярдов.       — Стойте! — кричит он кондуктору, размахивая свободной рукой. — Подождите!       Трамвай уже начинает набирать ход, но звонок раздаётся снова, и вагон замедляется.       Баки первым вскакивает на нижнюю ступеньку. Затем разворачивается и протягивает Авелине руку.       Она подбегает, запыхавшаяся, с растрепавшимися волосами и сияющими глазами.       — Давай!       Авелина хватается за его ладонь.       Баки одним движением подтягивает её на площадку. Дверь закрывается за ними, и трамвай снова трогается.       Внутри почти пусто. Под потолком горят тусклые лампы, деревянные сиденья блестят от старого лака, окна запотели от тепла и дыхания пассажиров. Пахнет мокрой шерстью, железом и табаком.       Авелина прислоняется к стене и пытается отдышаться.       — Ты безумец.       — Зато успели, - криво усмехается Барнс.       — Едва!       — Считается.       Баки всё ещё держит её за руку.       Он замечает это не сразу.       Авелина тоже.       Их пальцы сцеплены крепче, чем требовалось для того, чтобы помочь ей подняться. Ладонь Баки тёплая, у Авелины — холодная после улицы.       Несколько секунд никто из них не двигается.       Затем вагон покачивается на повороте, и Баки словно вспоминает, что должен её отпустить. Но Авелина первой не убирает руку.       За окном проплывает заснеженный Бруклин. Фонари размываются за влажным стеклом, снежинки летят навстречу вагону и вспыхивают в свете фар. Вдалеке, за тёмными крышами, уже различимо слабое цветное сияние ярмарки.       — Баки, — тихо зовёт Авелина.       — Что?       Она смотрит в окно.       — Спасибо, что вспомнил.       Он немного сильнее сжимает её ладонь, согревая замёрзшие пальцы.       — Я и не должен был забывать.       Авелина не отвечает.       Трамвай звенит, набирает скорость и несёт их навстречу огням и последнему вечеру ярмарки, пока первый снег медленно укрывает оставшиеся позади следы.