Глава 3. ... до рассвета

С негромким потрескиванием пламя медленно, но верно поглощало поленья в камине. Отблески огня смешивались с огоньками множества свечей в старинных канделябрах. — Так вот зачем я их столько в супермаркете накупил, а говорили скидки, скидки, — тихо проворчал Лютер, стоя рядом с Саймоном. — Цыц, — коротко бросил Дрэгос Малай, мимоходом отвесив сыну лёгкий подзатыльник. Саймон осторожно осматривался по сторонам. В полумраке комнаты вокруг них толпились вампиры — только взрослые, все дети остались в банкетном зале. И в красноватом свете камина их клыки казались окровавленными, а глаза горели, словно у ночных хищников… хотя почему «словно»? Рядом с ним стояла Эрма, мрачно озиралась и потихоньку разминала пальцы, даже не стараясь скрыть это. По правде говоря, Саймону и самому было не по себе. Может, и правда их пустят на жаркое… — Итак, настал час Вирсаава, — медленно проговорил Дрэгос, оторвав взгляд от настенных часов. — Прошу прощения, — Эрма подняла руку, словно в школе. — Прежде, чем мы начнём, можете ли вы рассказать, что из себя представляет эта церемония? Не хотелось бы прыгать в реку, не зная ее дна. — Похвальное любопытство, — с тонкой усмешкой произнёс патриарх стригоев, сложив руки за спиной. — В давние времена, когда стригоям требовалось покровительство или кров, то некоторые из нас становились вирсаавами, «детьми клятвы». Мы оберегали покой людей, что выказывали нам дружбу. Вы раскрыли Лютера, а значит, он будет вашим вирсаавом в обмен на хранение тайны. — Мне незнакомо это слово, — спокойно проговорила Эрма. — Кем он будет? — Вирсаав, — повторил стригой. — У этого слова много значений. Телохранитель. Защитник. Вассал. Слуга. — Герр Малай, мы с Лютером уже десять лет дружим, вы же знаете! Он мне и так почти брат, безо всяких клятв. Мне не нужен ритуал, чтобы не выдать его! — взволнованно произнёс Саймон. — Саймон, — старый стригой устало вздохнул. — Я давно тебя знаю, и я тебе верю. Но речь не только о Лютере, и это касается не только нашей безопасности, но и твоей собственной. Человек, который узнал слишком много… Всем будет спокойнее, если вас свяжет клятва. Он станет вашим вирсаавом, вы — его сиархами. — Но… — Саймон хотел воспротивиться, но не смог подобрать слов. — Как же Лютер… — Это похвально, что ты пытаешься отстоять своего друга, но некоторые вещи не решать юной крови, — серьёзным тоном проговорил герр Малай, блеснув глазами. — Нам пора начинать.

***

Непонятное действие разворачивалось вокруг нас, заставляя меня все сильнее беспокоиться. Вот открылась дверь, в комнату вошла стригойка с большим подносом, на нем кувшин и хлеб. А в кувшине, надо полагать, молоко, которое купил Саймон. В дверном проёме за спиной женщины мелькнули десяток любопытных детских лиц, потом дверь захлопнулась. — Эрма. Я даже вздрогнула от неожиданности. Ко мне подошла Ленута Малай, неся в руках белоснежный кружевной платок. Лицо стригойки выражало дружелюбие и заботу, и это впечатление не портили острые клыки. — Позволишь? — спросила женщина, расправляя платок. Я не сразу сообразила, о чем она говорит. Что же, если это древний ритуал, то мои распущенные волосы и впрямь неуместны. Я едва сдержала нервную усмешку, вспомнив, как совсем недавно отказывалась выходить на улицу без головного убора. Даже и не заметила, как позабыла о прежних привычках… — О да, конечно, — я наклонила голову, позволяя стригойке покрыть меня платком. Ленута завернула меня в него чуть ли не целиком, закрыв и грудь, и плечи, а углы платка вообще до бедер свисали. Закончив своё действо, стригойка сделала шаг назад и осмотрела меня с ног до головы. — Какая красавица, твоему избраннику очень повезло, — проговорила она, и её глаза заблестели от слёз. — Да уж, хорошо вам, людям… — О чем вы? — удивилась я. — Что вас расстроило? — О, не переживай, дитя, — Ленута утёрла слёзы и улыбнулась. — Это наши проблемы, наша боль… Вас они не касаются, к счастью. Ох, что-то я растрогалась… странно видеть растроганную кровососку, правда? Ну, иди! Она взяла меня за руку и мягким движением повернула к центру комнаты. Там уже стояли Саймон с Лютером, оба в черных жилетах, расшитых цветастыми узорами — видимо, такая же старинная одежда, как и мой платок. Я поспешила подойти к ним. Происходящее по-прежнему тревожило меня, но раз уж мы согласились на эту церемонию… Если что-то пойдет не так, я успею запустить несколько огненных шаров, а там видно будет. Ритуалом руководил, разумеется, герр Малай. Он поставил меня рядом с Саймоном, а Лютера — напротив нас. Остальные стригои отступили к стенам, и только мы трое и Дрэгос остались в середине комнаты, в свете чуть потрескивающих свечей. Я почему-то подумала, что даже свечи теперь были не такими, как те, к которым я привыкла — они не коптили, и нагар снимать не надо было. Ох, думаю о разной ерунде, когда тут все так серьезно! Я взглянула на Лютера, и он ободряюще улыбнулся мне уголками губ. — С этого момента судьбы детей человеческих переплетутся с судьбой сына стригойского рода, — низким, чуть хрипловатым голосом произнёс герр Малай, коснувшись одной рукой плеча Лютера, другой — Саймона. — Будут произнесены клятвы и даны покровы. Патриарх щелкнул пальцами, и к нам подошли двое стригоев, мужчина и женщина. Брат Лютера с женой? Или сестра с мужем? Ох, да какая разница! Я толком и не запомнила всех их имён! Женщина держала поднос с кувшином и хлебом, мужчина сжимал длинный кинжал в красивых ножнах с удивительно сложной росписью. Дрэгос взял кувшин с молоком и вручил его мне, хлеб передал Саймону, а кинжал своему сыну. Саймона это, кажется, заставило насторожиться. Я успокаивающе сжала его пальцы свободной рукой. Если что-то пойдет не так, то стригои с нами и без оружия справятся, так что нечего волноваться попусту. — Молоко — символ кротости, кровь — символ силы, — строго и торжественно произнес Дрэгос, и я с удивлением поняла, что он тоже волнуется. — Пусть клятва и хлеб свяжут вас навеки! И пусть сердце подскажет вам нужные слова. Мы с Саймоном переглянулись с одинаковым недоумением и разом перевели взгляд на Лютера. — А что вы на меня пялитесь? — стригой усмехнулся, обнажив клыки и вскинув брови. — Вы первые должны говорить! — Саймон, — я аккуратно пихнула локтем друга в бок: — Говори. — Почему я? — шепотом возмутился Саймон, нахмурившись. — Потому что ты мужчина! — А ты ведьма! Ты же хвасталась, что все обычаи знаешь! Это твой шанс! — Ведьминские и людские, а не стригойские! — Да говорите уже что-нибудь, балбесы! — прошипел в свою очередь Лютер. — Откуда вы такие мне на голову свалились? Дрэгос молчал, глядя на нас с непроницаемым лицом. Видимо, ждал, пока сердце подскажет нам нужные слова. Что-то оно не торопилось с подсказками… И вообще я как-то привыкла больше надеяться на голову. Так, хлеб должен нас связать, а молоко — символ кротости… — Отломи по куску хлеба на каждого! — шепнула я Саймону. Тот посмотрел было с недоумением, потом понимающе кивнул. — Мне два, — торопливо уточнил Лютер. Саймон отломил четыре изрядных ломтя, посмотрел на оставшуюся часть хлеба и сунул его Дрэгосу. Тот доброжелательно хмыкнул, взял хлеб, передал кому-то из родственников. Лютер между тем провел лезвием кинжала по собственному большому пальцу, кривясь от боли, а затем приложил к ране оба своих куска по очереди. Я наклонила кувшин, щедро плеснув молоком на те куски, что остались у Саймона, после чего недолго думая поставила кувшин прямо на пол и взяла у Саймона один ломоть. Лицо Саймона вдруг стало серьезным, словно он разом повзрослел лет на десять. Теперь он был похож на своего отца, такой же ответственный и сильный духом. — Лютер, — он говорил спокойно и уверенно, в его голосе и лице проступало что-то величественное, — для нас ничего не меняется. Ты мой друг, лучший друг до конца жизни, и неважно, какую тайну мне придётся хранить. Лютер на миг склонил голову, потом перевел взгляд на меня. Я вздохнула, собираясь с духом и стараясь не посрамить память моих предков. — Пускай наше истинное знакомство началось с недопонимания, но я готова хранить тайну стригойского рода в этом мире так же, как храню свою собственную! Кажется, мой голос прозвучал достаточно твердо. Все-таки я не кто-нибудь, а настоящая ведьма и истинная дворянка. — Надеюсь, что я прощен за тот раз, — улыбнулся мне Лютер, а затем сам тоже принял серьезный и торжественный вид: — Саймон, Эрма, отныне я ваша тень, глаза и уши, а будет нужно, так и меч! Днем и ночью, в беде и в радости, вы можете рассчитывать на меня, пока мы живы. Он протянул нам куски хлеба, измазанные в крови, и принял взамен наши, пропитанные молоком. Я в общем-то понимала, что надо делать дальше, но есть хлеб со свежей человеческой кровью… ну, пусть нечеловеческой… Я заставила себя вспомнить, как на Михайлов день наши родственники в деревне резали свиней и баранов. И постаралась забыть, что эта кровь — не баранья. Саймон рядом со мной мужественно пережевывал свой кусок, скрывая гримасу отвращения. Я удержала его руку, шепнув: — Не думаю, что нам обязательно до конца съедать. Лютеру хорошо, ему-то хлеб с молоком достался. Стригой проглотил угощение одним махом, звонко клацнув зубами. Дрэгос, все это время не сводивший с нас взгляд, вздохнул с облегчением. — Ну что ж, хорошие у вас сердца, ребята. Я, помнится, клялся на банке тушенки в окопе, и мы тогда такую высокопарную белиберду несли… Я с любопытством покосилась на матёрого стригоя. Он тоже вирсаав? А у кого?

***

— Договор заключён, — возвысив голос, проговорил Дрэгос и громко ударил тростью об пол. — И это надо отпраздновать. Настал час Шайдагана! В следующий миг в гостиной вспыхнул яркий свет, в распахнутые двери вломилась орава детей, и словно по волшебству зазвучала громкая музыка. Кто-то из малышей передал Лютеру скрипку, и к удивлению своих друзей тот весело заиграл лихую мелодию. Саймона подхватили под руки две девчонки лет по десять, затащили в общий пляс. Пиликали скрипки, звенели тамбурины, пели какие-то дудочки… Краем глаза Саймон видел, как кружится, звонко смеясь, Эрма — белый платок давно отброшен куда-то, чёрные волосы рассыпались по плечам, большие глаза блестят в свете огоньков свечей. И еще то и дело мелькал рядом чей-то силуэт в белом с золотом… Наконец юноша остановился. Голова кружилась, сердце билось в одном ритме с заводной музыкой. Он огляделся — куда бы отойти, чтобы передохнуть немного. И встретился взглядом с тремя малышками, лет пяти, не больше. — Братик Лютер просил передать, чтобы вы подошли к нему в комнату, — пролепетала одна из малявок. — Второй этаж, самая крайняя комната слева, — продолжила вторая. — Там сюрприз, — закончило третье дитя и захихикало. — По-моему, сюрпризов на сегодня хватает, — хмуро пробубнил Саймон, глядя, как дети, смеясь, удирают на другой конец гостиной. Проводив их глазами, Грюнер вышел в коридор, а затем неторопливо поднялся на второй этаж. По сравнению с первым, здесь было невообразимо тихо. Множество дверей вдоль длинного коридора. «Мда, представляю, какая у них война за душ происходит», — невесело подумал Саймон, оглядываясь в незнакомом доме. Раньше-то ему и в голову не приходило, почему Лютер не звал его в гости. Но теперь всё вставало на свои места. — Так, последняя слева, — Саймон наконец-то подошёл к нужной двери и аккуратно толкнул её. Переступив порог, он оказался в полумраке небольшой, довольно тесной комнаты. Единственным источником света здесь была блеклая ущербная луна за окном. С невольной усмешкой Саймон подумал, что для колорита ей следовало быть полной. — Лют, ты здесь? Вопрос прозвучал глупо — не под кроватью же он спрятался! И тут за спиной юноши громко захлопнулась дверь, заставив его подпрыгнуть. Обернувшись, Саймон ошалелым взглядом уставился во мрак, как вдруг одна из ночных теней резко открыла светящиеся янтарные глаза со зрачками-крестиками. — Ну, привет, Саймон, — медленно проговорила Алин Нот, хищно прищурившись.

***

Сначала из моего поля зрения исчез Лютер, вот словно под землю провалился, а затем и Саймон куда-то убрёл. А я все танцевала и танцевала, пляска захватила меня, словно скрипки у стригоев были волшебными. Да уж, это не те дикие конвульсии, что я видела на вечеринке в клубе! Пляска стригоев напоминала мне цыганские танцы, случалось мне веселиться вместе с цыганами в таборе, что стоял близ нашего городка. Уже и ноги подкашиваются, а остановиться невозможно! Молодые парни высоко подскакивали, девушки кружились между ними, а детвора, как водится, путалась у всех под ногами. Среди этого буйного веселья выделялись спокойствием Дрэгос и Ленута. Сами движения их танца были, казалось, такими же, что и у других — и все же совсем другими, полными достоинства и грации. Они танцевали не напоказ, не для других, а только друг для друга, и смотрели, явно любуясь и гордясь своим партнером. Закончив свой танец, Дрэгос и Ленута поклонились друг другу, тоже как-то по-своему. Я смотрела на них с волнением и болью. Мои отец и матушка так же понимали друг друга без слов, на самых шумных и многолюдных празднествах они так же смотрели только друг на друга… Тем временем герр Малай взял свою супругу под руку, другой рукой подхватил внучку, ту самую, что тянулась к моему медальону, и все трое устроились в креслах у камина, глядя на веселящуюся молодежь. Кажется, это был подходящий случай продолжить наш разговор. И я решительно направилась к ним, подобрав по пути кружевной платок. Конечно, прежде, чем я смогла дойти до камина, мне пришлось трижды отклонить приглашение продолжить танцы. Я представляю себе, как здесь Рождество справляют! Если конечно, стригои его вообще празднуют. — Простите, что тревожу, но я хотела бы с вами поговорить, — медленно начала я, привлекая внимание герра Малая и его супруги. Дрэгос понимающе кивнул: — Я обещал ответить на оставшиеся вопросы, — Дрэгос улыбнулся мне, одновременно ласково взъерошив кудряшки внучки. — И по вашим глазам вижу, что их безмерное количество. Я огляделась, высмотрела поблизости стул и придвинула к камину. Села, аккуратно расправив юбку, чуть помедлила, подбирая слова. — Герр Малай, вы сказали, что в этом городе ни один стригой не охотится… Вы не сказали, что среди вас нет убийц. — Вы наблюдательны, — кивнул стригой. — Да, я не стал вам врать. Мои предки рвали в ночных сражениях османских янычар, мой отец защищал родное селение от австро-венгерских стрелков, да и я сам успел повоевать. — Вы воевали? Когда? Против кого? — перебила я. — Разные народы, человеческие и из Теневых, по-разному называют эту войну. Ты должна ее знать как Вторую Мировую. Страшное время было, что для людей, что для нелюдей. Я прекрасно помнила, что читала о тех событиях. И помнила, как больно и стыдно мне было это читать. — Я тогда жил не здесь. В Карпатах, высоко в горах, в глуши, туда мало какой чиновник доберется, в том числе и с повесткой. Но в те годы меня мало беспокоили человеческие дрязги. А потом случились бомбы, и… — лицо старого стригоя на миг исказилось болью. — Я бы не хотел вспоминать подробно, не лучшая тема для разговора в праздничный вечер, уж поверьте… Но крови я тогда напился, аж тошнило. Я незаметно поежилась. Впрочем, весьма вероятно, что те люди этого заслуживали. В любом случае это было очень давно, и на войне как на войне… Сам Дрэгос уже постарался взять себя в руки и выглядел спокойным, только руки нервно крутили лежащую у него на коленях трость. Что-то в этой трости казалось мне странным, невольно притягивало взгляд. Я присмотрелась к рукояти и вдруг с изумлением поняла, что это — самое настоящее оружие. Вроде боевого молота-клевца, только вместо заостренного «соколиного клюва» — небольшое лезвие топорика в изысканном чехле, имитирующем обычную рукоятку. А мне казалось, что в этом мире мужчины не ходят по улицам с оружием… — А когда же вы были в окопе? Ну, вы же говорили, что там стали вирсаавом… — Это уже в сорок четвёртом, когда через горы наступали русские… Долгая история, и опять же неуместная на празднике. Был один русский солдат… он стал мне другом, почти братом, а затем и сиархом, как того требовали обычаи. Его, к сожалению, давно нет в живых. Но может, когда-нибудь вы с его внуком познакомитесь. Я уже знала, что Россия — это нынче так называется Московия. Что же, это было бы интересно. Я вспомнила бабушкину подругу и ее внучку. И опять я думаю о ерунде, да что же это со мной?! — Я поняла, герр Малай, — спокойно ответила я. — Ну, а что скажете про ваших детей? Ни один из них не застал войну, верно? — Наша семья успела увидеть много мировых потрясений, но благо, подобного ужаса более не ведали, — Дрэгос спустил ребенка с рук, с улыбкой посмотрел ей вслед, потом повернулся ко мне и продолжил: — Но мы чтим память павших, как людских, так и наших. Что же, все это звучало логично и вполне могло быть правдой, и я не стала переспрашивать и спорить. — Вы хотите еще о чем-то спросить? — доброжелательно уточнил Дрэгос, прерывая затянувшееся молчание. Я хотела спросить о тысяче разных вещей, начиная с того, как он скрывает от людей свой возраст. Но ведь невозможно спросить все сразу! — Что вы знаете о пактах «Тени и крови»? — уточнила я. Дрэгос удивлено вскинул брови и добродушно хмыкнул. — Хо, мне мой дедушка рассказывал об этом. Древний договор между стригоями и ведьмами, он даже древнее, чем вирсаав, и восходит, по слухам, еще к пещерным людям, — произнёс герр Малай, словно какой-то профессор истории. — Думаю, вам будет интересно почитать наших историков. — У вас есть свои писатели и историки?! — удивленно воскликнула я и тут же сама поняла, что ляпнула чушь. Действительно, почему бы им не быть! — Есть и беллетристы, и документалисты, — кивнул Дрэгос. — Если хотите, я с радостью пустил бы вас в нашу домашнюю библиотеку. Но похоже, я отвлёкся. Что вас именно интересует в этом пакте? Я призадумалась, а стоит ли заикаться о том, что когда-то такие договоры заключала моя бабушка. И решила, что лучше промолчать. — Просто интересно, — ответила я, сделав невинное лицо. — Я слышала об этом, но не знаю подробностей. — Ну вот из книг вы и сможете узнать подробности, — согласился Дрэгос. — А теперь вы, наверное, хотите еще потанцевать? — перебила супруга Ленута. — Вы так славно смотритесь рядом с вашим кавалером! Нам, старикам, в радость смотреть на влюбленную молодежь! — О чем вы?! — изумилась я. — Саймон мне не кавалер, мы только друзья! — Конечно, конечно, — кивнула Ленута с понимающей улыбкой. — Вы храните это в тайне? Ну так не волнуйтесь, мы с Дрэгосом вас не выдадим! Я поняла, что не смогу переубедить их. Ну, пусть думают что хотят! — Но танцевать я больше не хочу, — поспешила отказаться я. — Ваши пляски всем хороши, но уж больно утомительны для нас, людей! — В таком случае сделаем перерыв, — решил Дрэгос, — и выпьем наконец кофе с «монастырской избой». Этот пирог хорош настоявшимся, но оставлять его настаиваться слишком долго - это преступление. *** Алин ступала медленно, выверяя каждый шаг, словно опытная танцовщица или же убийца. А Саймон пятился назад, пока не упёрся в кровать, не сводя взгляда с лица девушки, на котором в сумерках комнаты выделялись ярко-желтые, почти волчьи глаза и белоснежные клыки. — Алин, что ты делаешь? — растерянно бормотал Саймон. — Ты с ума сошла? Только что он был в гостиной в окружении четырех десятков вампиров и не испытывал страха, а сейчас ему было жутко наедине с одной девушкой… с одной вампиркой. Бежать? Она перекрывала выход. Драться? Эрма говорила, что они в несколько раз сильнее людей… — То, что должна, — хмыкнула Нот без всякого веселья, а затем неожиданно пихнула Саймона в грудь. Парень утратил равновесие и рухнул на кровать, и не успел он перевести дыхание, как Алин села на него верхом. Холодно и оценивающе глядя на него, она медленно провела пальцем по его груди, а затем ткнула в щеку. Парень рванулся было, пытаясь её сбросить, но девушка раздраженно прищурилась и вновь пихнула его обратно. — Саймон Грюнер, — тихо проговорила Алин, улыбнувшись уголками губ, и её рука потянулась к пуговицам собственной блузки, а затем добавила с некой издёвкой: — Талантливый тихоня, лучший художник, подающий надежды спортсмен лежит под симпатичной девушкой, как бревно! Даже пошевелиться не способен. Ммм? — А что я должен, блин, делать?! — фыркнул Саймон, снова рванувшись, но Алин еще более раздраженно толкнула его в грудь. Быстрым движением Алин расстегнула свою блузку, и Саймон покраснел во мраке, увидев обнаженную грудь. До сих пор ему казалось, что эта часть у Алин не слишком развита, примерно как у Эрмы — но прямо перед самым носом, не прикрытая одеждой, она производила совсем другое впечатление. Ох, блин, о чем он думает? Его сейчас то ли изнасилуют, то ли сожрут! — И чем же вы лучше нас?! — насмешливо шепнула Алин, а затем впилась губами в губы Саймона, жадно и страстно. Грюнер зажмурился, почувствовав острую боль и знакомый металлический привкус. Алин скользнула клыками по его губам, а затем отстранилась, облизываясь. На её лице появилась задумчивая гримаса. — Так вот какая она, «живая кровь». И правда вкус отличается от пакетированной, — проговорила вампирша. Сердце Саймона бешено колотилось. Неужели она хочет...?! В следующий момент лицо Алин словно по волшебству смягчилось, хищный оскал исчез, в голосе появились грустные нотки. — Расслабься, мы же не звери, — мягко мурлыкнула Алин, взяв Саймона за руку и положив ее себе на грудь. — Я ничем не отличаюсь от обычных девушек, уж поверь. Давай постараемся, чтобы мы оба получили удовольствие… «Ну всё, с меня хватит!» — раздраженно подумал Саймон, воспользовался тем, что девушка расслабилась, и отчаянным рывком сумел наконец вырваться. Алин взвизгнула, ухватила его за плечи, пытаясь снова повалить. Она явно была сильнее обычной девушки, но завалить парня ей больше не удавалось. Они перекатывались по кровати, которая, кажется, уже трещала. Блузка девушки в пылу борьбы распахнулась до конца, открыв стройное тело с ровным золотистым загаром. Она что, без лифчика загорает? «Твою за ногу! Я не подписывался на аниме с озабоченной вампиршей! Черт, чего она такая юркая?!» — мысленно фыркнул Саймон, пытаясь зафиксировать конечности Алин. Та отчаянно молотила кулачками по его груди, повторяя: — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… В ее голосе звенели слезы. — Меня?! — удивился Саймон. — Это за что? Не я тут соблазнитель! От неожиданности он даже хватку ослабил, но Алин почему-то не воспользовалась этим. — Да не тебя, чурбан! Всех вас, людей, ненавижу! Чем вы лучше нас? Почему вам все, а нам ничего?! Они с Эрмой сговорились, что ли, чурбаном его обзывать?! — Да что такого у нас? — попытался успокоить ее Саймон. — Вы и ловчее, и живёте дольше… — Зато вы свободны! И женитесь по любви, и работу выбираете по душе! А за нас все решают! — Что — все? Кто решает? — Саймон по-прежнему ничего не понимал. — Ты не поймешь, ты ведь человек! Последнее слово прозвучало оскорблением. Саймон окончательно растерялся. Этим его еще не попрекали. Алин вдруг обмякла, словно разом обессилев. Дернула плечом: — Пусти, я хоть оденусь! Саймон выпустил девушку, отодвинулся в сторону. Та старательно привела в порядок одежду, застегнула блузку, поправила волосы. — Ну так о чем ты? — напомнил Саймон. Губы девушки задрожали, она всхлипнула. Торопливо вытерла слезы и заговорила с холодной яростью в голосе: — О чем? А тебя ничего не удивляет в нашем семействе? Тебе не кажется странным, что у Лютера столько братьев и сестер? — Ну это необычно, конечно, — согласился Саймон. — Но такое и у людей бывает. Мало ли, хочется людям много детей… — Хочется?! Вам, людям, может, и хочется! А нам — приходится! У нас девять из десяти семей бездетны, так что тем, кто может иметь детей, приходится отдуваться за десятерых! Кажется, истерика переходила в следующую стадию. — Ничего себе, — в растерянности пробормотал Саймон. — Но почему ты думаешь, что тебе тоже придется столько родить? Может, ты как раз окажешься бездетной. В следующий момент он сообразил, что это не лучшее утешение для девушки, и хотел было извиниться, но не успел. — Хренушки! Такое счастье не про меня, мне уже пару нашли! — ядовито воскликнула Алин. — Так сказать, вытянула счастливый билет! — Пару? — Ага, как заводчики породистой лошади! У нас теперь берут анализ и подбирают совместимые пары. Ни меня, ни его не спросят, анализ совпал, значит, надо плодиться и размножаться! Айда, кроличий марафон! У Саймона голова шла кругом. Кажется, за эту ночь он узнал больше тайн, чем когда-либо в жизни. — И Дрэгос с Ленутой тоже… по анализу? — Нет, они-то по любви, тогда этих анализов еще не брали. Но и они под раздачу попали, хотя на них глянешь, их и устраивает такая большая семья. Всегда шумно, всегда радостно и суетливо. Саймон в смущении опустил глаза и совершенно упустил момент, когда притихшая было Алин снова прыгнула к нему, обняла, прижалась всем телом. — Да уймись ты! — он ухватил ее за запястья, стараясь сорвать ее руки со своих плеч. — Сам уймись, дурак! — прошипела Алин. — Или ты сам этого не хочешь? Или я тебе совсем не нравлюсь? — Да глупо это! — ответил Саймон, скрипя зубами. — Что на тебя вообще нашло? — Да просто я жить хочу своей жизнью и полюбить хочу сама, а не быть племенной кобылкой с тем, кого даже не буду знать! Решили, за кого мне выходить, а за Лютера решили, кому служить! — Это, конечно, всё замечательно, но я здесь при чем? — вспыхнул Саймон, а потом его пронзила догадка. — Или… ты влюблена в меня? Вопрос заставил Алин впасть в ступор настолько, что она оставила попытку его схватить. Девушка неуверенно поджала губу и окинула взглядом вдоль и поперёк. — Саймон, ты, конечно, симпатичный парень, поумнее многих, праведный как монашка и красиво рисуешь, но в тебя я не влюблена. Просто хотела распоряжаться сама собой, и уж лучше с первым встречным человеком, чем с тем, кого мне назначили. — Маленькая месть обществу, что тебя не ценит, — вздохнул Саймон, невольно подражая маминому тону. — А смысл? Ты не хочешь, как породистая лошадь, но разве лучше без любви, с первым встречным, как бездомная кошка? — Знаешь, а я, кажется, поняла, почему у тебя нет девушки… Ты чертов зануда! — с видом знатока сообщила Алин. Грюнер опешил от подобного заявления, хотя в душе сам прекрасно знал, что он еще тот скучный пень. — Так, обо мне давай в другой раз, — сказал он наконец. — Лучше скажи, что не так с Лютером. Ему тоже пару нашли? — Нет пока, у него с этим тестом проблемы. Хоть в этом ему повезло, — фыркнула Алин. — Но вот работу он выбирать не может, на семейном совете давно решено, что он будет врачом. Ну, ты же понимаешь, что мы не можем лечиться у человеческих врачей. А теперь еще и этот ритуал… Ты у Лютера последние остатки свободы отнял. — Я?! — ахнул Саймон. — Да я же не хотел, ты же сама слышала! — Ага, — девушка утвердительно кивнула. — Но тут уж ни тебя, ни его не спрашивали. Церемония старая по всем фронтам, но без неё на эту ситуацию мог обратить своё внимание совет, и тогда всем было бы очень плохо. Лютер пошёл на эту жертву, ради семьи и ради вас! Саймон со стоном схватился за голову. — Ну и что мне теперь с этим делать? Ты же знаешь, я не хочу Лютеру ничего плохого! Может, потом мы с ним что-нибудь придумаем? А пока давай пойдем отсюда, пока наше отсутствие не заметили. — Да, это было бы нехорошо, — согласилась Алин. — Ты ведь никому ничего не расскажешь? — Обещаю. Всё в этой комнате, только между нами, — Саймон ободряюще улыбнулся. — Тогда я могу попросить тебя еще кое о чем? — замявшись, спросила Алин. — Конечно, что тебе нужно? Девушка чуть помедлила, потом решилась. — Я в первый раз поцеловалась и хочу это повторить. — Зачем? — удивился Саймон. — Мы же вроде выяснили, что ты не любишь меня! Нам не стоит этого делать! Какой толк?! А ведь он и сам первый раз поцеловался. Не в щечку, а по-настоящему, с языком. И с клыками в придачу. Обалдеть! — Знаю, знаю! — парировала Алин, а потом глубоко вздохнула. — Но мы же подростки, нам свойственно делать глупые вещи на глазах у всех. Ну, пожалуйста, не будь ханжой! — Но… но… — Саймон начал заикаться и сам удивился тому, что не может нормально сформулировать мысль. В его памяти мелькнула Петра. Ей же он посвящал тайные рисунки и все невысказанные слова. А затем перед мысленным взором юноши почему-то явился образ улыбающийся Эрмы. — О, трусишка… — вздохнула Алин, решительно обхватила шею Саймона и поцеловала. Саймон отбросил благоразумие, обнял девушку за талию и ответил на поцелуй. Всё, что ей сейчас было нужно — немного понимания и тепла…

***

В гостиной вовсю продолжались танцы, так что Дрэгос и Ленута позвали меня на кухню, чтобы спокойно посидеть в относительной тишине. Мы прошли коридором, Дрэгос открыл дверь — и мы все трое застыли на пороге. Внутри было светло, уютно и действительно почти тихо — только негромко чавкал тортом Лютер, грустно уставившись в одну точку. При виде родителей он, в свою очередь, тоже обратился в соляной столб, и кусок тортика с вилки упал обратно. — Лютер! — возмущенно воскликнула фрау Малай, уставив руки в пояс. — Есть с общего блюда, почему ты не взял блюдце? И вообще, ты подумал о других?! Ты разжиреешь, если всё съешь сам! — Мам, ты хоть одного толстого стригоя видела? — буркнул Лютер, искривив бровь. — Тем более ты их сделала десять штук. Не убудет, если я один стрескаю. — Следи за манерами, — недовольно проговорил Дрэгос, удобнее устроив трость. — И раз ты уже поел, так приготовь всем кофе. Эрма, ты любишь кофе? — Да, только не очень крепкий, — ответила я, наблюдая, как Лютер наливает полный чайник воды. Молодой стригой выглядел уставшим, хотя если посмотреть на остальных его родственничков, можно подумать, что они вообще не знают усталости. — Фройляйн, вам сколько кубиков сахара? — спросил Лютер нарочито почтительным тоном, словно трактирщик перед денежным посетителем. Я невольно засмеялась. — Мне четыре, пожалуйста, — неожиданно прозвучал ответ. Мы дружно оглянулись, и недавняя немая сцена повторилась в расширенном составе. В дверном проеме стояли Саймон и Алин, один с царапинами на верхней губе, другая с оторванной пуговицей на блузке. — Вы что, дрались? — недоуменно спросил Лютер, искрив бровь. Алин и Саймон синхронно вздрогнули, переглянулись, бледнея, а затем краснея. — Твой дом — это сущий лабиринт — пробурчал Саймон. — Я искал, ну, умыться, то есть туалет, а тут… В общем… Я споткнулся и упал. — Прямо на Алин, что ли? — удивился Лютер. — Ага, — включилась Алин. — Это на лестнице было. Я спускалась, а он поднимался. — Поднимался в туалет? — Лютер впал в еще больший ступор, судя по его лицу. — Тебе их на первом этаже мало? — Да говорю же, тут у вас черт ногу сломит, не нашел я его! — огрызнулся Саймон. — И вообще, что это за допрос?! — возмутилась Алин — Да больно надо, — Лютер пожал плечами и поставил чашки на стол. — Вам тоже, что ли, кофе? — Со сливками, — повелительно заявила Алин и плюхнулась возле меня. — И сколько раз мне говорить, чтобы вы пользовались перилами по назначению, а не вместо ступенек? — вздохнул Дрэгос. — Расшатываются же… — Можно подумать, что сам ты много по ступеням ходишь, — подколола супруга Ленута, и тот улыбнулся в ответ. — И мне торт! — вдруг пискнул чей-то голосок. Мы все синхронно повернули головы на звук, а потом все так же синхронно опустили взгляд к полу. На этот раз в дверях стояла стояла крошка Лизи. — Конечно, ты сегодня съела много овощей, — заботливо произнесла Ленута, отрезая тортик для внучки. — Заслужила. — Ну, чашки я уже расставил, — сообщил Лютер, — теперь только дождаться, пока чайник закипит. — Незачем ждать так долго, — усмехнулась я, подходя к нему. Движением пальца я очертила магическое кольцо и положила ладонь на чайник. Спустя короткое мгновение тот засвистел. — Ведьма в хозяйстве полезная штука! — Лютер добродушно пихнул меня в бок. — Ну, кому первому торта?! — Мне! Мне! — воскликнула Лизи Малай, подпрыгнула, словно сжатая пружина, и оказалась точно на руках Саймона. Тот, к собственному удивлению, и сам устоял на ногах, и малышку сумел удержать. — Ага, мы очень прыгучие, особенно в детстве, — одобрительно усмехнулся Дрэгос. Привлеченные запахом кофе, в кухню с интересом начали заглядывать и остальные члены вампирского семейства. Скоро стульев стало не хватать.

***

Ущербная луна слабо освещала улицы старой части Дрездена. Днем здесь шумела пестрая толпа туристов, стояли лотки торговцев сувенирами, под легкими зонтиками теснились столики уличных кафе — а сейчас город казался вымершим. Фарфоровые часы над Колокольным павильоном Цвингера пробили три, и снова воцарилась тишина. А потом в этой тишине стало слышно, как кто-то уверенно шагает по старинной мостовой, насвистывая старинную охотничью песенку.