Глава 2

Сентябрь 1856 г.

До Варшавы, как во всяком случае, уверял их кучер, оставалось «всего ничего», но, во-первых, близился вечер, того и гляди стемнеет, а во-вторых, лошади уже изрядно устали. Да и не только лошади, справедливости ради. Именно поэтому они и остановились на этой почтовой станции. Кучер, прибавив шагу, ушел вперед, дабы справиться побыстрее о лошадях. Лариса, выбравшись из кареты, потянулась, дабы размяться хоть немного: у нее затекла спина от долгого сидения. — Утомилась? — спросил Петр Иванович, подавая ей руку. Лариса передернула плечами: — Да нет, если только немного. А вы? — Пожалуй, отдохнул бы некоторое время, но с другой стороны, чем быстрее доберемся, тем лучше. Идем? Лариса взяла мужа под руку, и они направились к зданию почтовой станции. Она довольно улыбнулась: мужа… Лариса буквально таяла от счастья, когда вслух или про себя произносила это слово. Наверное, объяснить это можно было тем, что она давно уже запретила себе даже мечтать о подобном. С того самого дня, когда она очнулась в своей спальне в небольшой квартирке, которую снимала, живя в Киеве. Она открыла глаза, поняла, что за окном — белый день и светит солнце, словом, все так, как было вчера и позавчера. Затем Лариса увидела обеспокоенное лицо Раисы Мироновны, примы местного театра и ее хорошей знакомой, более того — можно даже сказать второй матери. Рядом с Раисой стоял незнакомый мужчина с густыми седыми усами, оказавшийся доктором. Лариса отвернулась от них, с трудом сдерживая слезы: она жива. А ведь накануне вечером она выпила сразу весь пузырек снотворного, купленного в аптеке незадолго до того. Она надеялась, что это поможет ей покончить со всем раз и навсегда.

***

Лариса без памяти влюбилась в одного из самых горячих почитателей ее таланта: неотразимого красавца, благородного и утонченного, самого смелого и отважного гусара. Ну, в ту пору ей и самой было всего-то девятнадцать лет от роду. Конечно, Александр Леднев, который был столь пылок и настойчив в попытках добиться ее внимания, казался Ларисе самим совершенством. Он преподнес ей в подарок кольцо своей прабабки (так, во всяком случае, он сказал), при всей труппе киевского театра попросил стать его супругой, пообещал, что свадьбу они сыграют прямо на сцене. А потом он просто взял и исчез из ее жизни, будто его не было. Позже, разумеется, выяснилось, что жениться на Ларисе Александр не собирался, его родители попросту запретили ему и думать о свадьбе с простой актрисой. Лариса была в отчаянии. Если бы Александр прямо сказал ей обо всем, глядя в глаза, она поняла бы и отпустила его, как говорят, с миром, пусть даже ей было бы нелегко. Но такая подлость буквально убила ее, Лариса чувствовала себя униженной, раздавленной, грязной. Поэтому она и посчитала, что ей попросту больше незачем жить… Раиса Мироновна сидела у ее постели, держала за руку и, поминутно вытирая слезы, убеждала, что вся жизнь еще впереди, и Лариса непременно позабудет об «этом мерзавце». Время, как оказалось, и впрямь лечит: постепенно боль от той раны утихла, и Лариса даже стала относиться к неверному возлюбленному с некоторой долей неприязни. В самом-то деле, думала она, а стоил ли этакий проходимец всех ее слез. Подумать только, блестящий офицер и потомственный дворянин снизошел до какой-то там актерки! Она должна была удовольствоваться ролью любовницы. Хватит с нее, это уж неслыханная дерзость: хотеть большего, — так наверняка считал и сам Александр, и вся его родня. Хотя между прочим, еще неизвестно, чей род более древний да благородный. Отец Ларисы как-никак был представителем одной из самых уважаемых фамилий во всей Черниговской губернии. Да если бы он остался жив и не разорился, то Лариса, наверное, даже и не взглянула бы на корнета Леднева. Отец, помнится, любил повторять, что когда Лариса и ее сестра станут взрослыми, они будут в самом Петербурге блистать. Но потом… да, что толку говорить об этом?.. После того прискорбного случая Лариса дала себе зарок: никогда больше ни один мужчина не разобьет ей сердце. Она просто не позволит! В течение долгих пяти лет она была верна данному самой себе слову, но однажды встретила на своем пути Петра Ивановича. Он-то и разметал в прах всю ее уверенность в том, что жизнь свою она проживет одна, и никого и близко к себе не подпустит. Их разделяла пропасть: он был состоятельным и уважаемым в своих кругах человеком, в солидном возрасте, женатый. Она — всего-навсего артистка кордебалета, выступавшая в двух представлениях с народными песнями и плясками да еще выходившая в «Марии Стюарт» в роли фрейлины английской королевы. Ее из зала поди и видно-то не было, Лариса терялась в толпе «придворных дам» и не произносила со сцены ни единого слова. Но все же они с Петром Ивановичем сошлись, и чем больше Лариса его узнавала, тем больше привязывалась к нему и влюблялась: ее неимоверно влекла его твердость, уверенность в себе. И вместе с тем Лариса прекрасно понимала: ему, несмотря на то, что было у него все, что только можно пожелать, временами бывает одиноко. Не было рядом с ним кого-то, кому можно доверить всего себя без остатка. Ларисе и самой не хватало такого человека, может быть, это тоже сыграло свою роль, именно поэтому они с Петром Ивановичем и сблизились. Когда они оставались наедине друг с другом, то время будто останавливалось. Ларисе ни о чем не хотелось думать, только лишь о том, что будь ее воля, она никуда бы его не отпустила и ни с кем делить не стала. И тем больнее было сознавать, что рано или поздно все должно закончиться. Лариса не желала, чтобы об их с Петром Ивановичем романе судачили чуть ли не на каждом углу. До своей собственной репутации ей на тот момент уже не было ровным счетом никакого дела, но ей не хотелось, чтобы связь с ней компрометировала Петра Ивановича. Правда, он на это всегда возражал, что именно ему решительно начхать на все возможные слухи. «Я счастлив, и большего мне не надобно», — говорил он, и Ларисе, несмотря ни на что ей отрадно было слышать эти слова. Тем не менее, в один прекрасный день Лариса решилась все же положить конец их отношениям, чтобы не причинять лишней боли ни себе, ни ему. Она не представляла, как жить дальше, но ежели у Петра Ивановича наладятся отношения с семьей — тем лучше. А она… она смирится. Может быть, время и эту рану однажды залечит. Хотя это ведь не какое-то глупое юношеское увлечение, это (и Лариса прекрасно отдавала себе в том отчет) гораздо более серьезное и глубокое чувство. Но к счастью, Петр Иванович никоим образом не желал примириться с таким положением вещей. — Никуда, ты слышишь, Лариса, никуда я тебя не отпущу! — жарко шептал он ей на ухо в тот день, когда приехал к ней на квартиру и объявил о том, что хочет увезти с собой в Париж, а перед этим — обвенчаться. — Никому больше не позволю даже подумать о тебе плохо. Мы с тобой теперь всегда вместе будем! — Да, — только и смогла произнести Лариса, — да!

***

Уже в дверях почтовой станции они с Петром Ивановичем столкнулись с высоким худощавым человеком в черном плаще и высоком цилиндре. Он остановился, пропуская их, вдруг удивленно вскинул брови, приветливо кивнул, понимающе улыбнулся и заторопился к экипажу, уже ожидавшему его у ворот. — Кто это еще? — пожав плечами, пробормотал Петр Иванович. Он придержал дверь, чтобы Лариса могла войти. — Обознался, видимо… Я лично в первый раз этого типа вижу. — Наверное, — небрежно махнула рукой Лариса. — А может быть, он просто хотел быть учтивым. — Учтивым! Будут мне еще всякие тут… на тебя пялиться! — Петр Иванович! — рассмеялась Лариса. — Ради всего святого, перестаньте! Эта глупая ревность совершенно ни к чему, — чуть тише прибавила она. — Ведь кто мне еще нужен, кроме тебя! Ежели хочешь, могу предоставить лишнее тому доказательство, — чуть привстав на цыпочки, прошептала она ему на ухо. — Как только останемся вдвоем… Петр Иванович быстро чмокнул ее в щеку, произнеся при этом, что ловит де свою драгоценную супругу на слове. После чего он устроил Ларису на скамейке у стены, дабы она могла немного передохнуть, а сам отправился узнать, как там дела с лошадьми. Лариса сняла шляпку, расстегнула дорожный плащ и, усевшись поудобнее, прикрыла глаза. Она не стала говорить мужу, что тот человек вовсе не обознался, он и в самом деле узнал ее. Хотя, честно признаться, Лариса меньше всего ожидала встретить его здесь. Это был никто иной, как Станислав Дмитриевич Кузинский, тот самый знаменитый антрепренер, который предлагал Ларисе место примы в своей труппе и гастроли по Европе.

***

Отрекомендовавшись и представившись по всей форме, Станислав Дмитриевич не стал разводить сантименты, а сразу перешел к делу. Увидев Ларису в последней постановке, он был очарован и покорен ее талантом, а посему приглашает ее в свою труппу. — Вы только представьте себе, мадемуазель Яхонтова: вам будут рукоплескать Варшава, Прага, Вена! Да что там! Париж — и тот будет у ног ваших. Поверьте, уж я-то в этих делах понимаю. У вас истинный талант, нынче таких мало! — Я польщена, господин Кузинский! — сдержанно улыбнулась Лариса, настороженно разглядывая испещренное глубокими морщинами лицо этого человека. Ей трудно было поверить, что он говорит всерьез. Да неужто и впрямь хочет он предложить ей место примы, и только. Ведь видел он всего-то один единственный спектакль: про любовь молодой аристократки к бедному поэту и козни горничной-завистницы, которая спала и видела, как навредить и без того несчастным влюбленным. Тот самый, в котором в свое время Лариса получила главную роль только лишь благодаря Петру Ивановичу. В результате чего она в итоге настроила против себя практически всю труппу, поскольку мадам Канатоходова, бывшая прима, не желала просто так отдавать свое место. Пару раз Лариса находила у себя в гримерной на столе записки со всякими пошлостями и гадостями: иногда ей угрожали «ославить на всю округу», иной раз просто изощрялись в ругательствах, не стесняясь в выражениях. Господин Разгуляевич же на все ее жалобы говорил, что не стоит обращать на подобные глупости внимания. Однажды после спектакля Лариса обнаружила, что платье ее все перепачкано краской, поэтому возвращаться домой пришлось в том же наряде, в котором она играла спектакль. Благо, пьеса была о современниках, а с собой у Ларисы был плащ. Если бы, скажем, в тот вечер давали какую-нибудь древнегреческую трагедию, то пришлось бы совсем скверно: выйти на улицу в одной тунике — срам-то какой! Все вокруг наперебой уверяли ее, что это чистой воды недоразумение, мол, стены в гримерной давно собирались побелить, и рабочие просто не заметили платья, случайно опрокинули на него краску. Лариса лишь головой покачала: она ведь прекрасно помнила, что платье свое оставила в шкафу и заперла дверь. На другой день после этого случая Лариса получила от Канатоходовой короткое послание: «Это только начало!» А после одна из статисток шепнула ей, что отставленная прима готовит реванш. На ближайшем представлении Ларису должны были закидать тухлыми помидорами. Мадам Канатоходова якобы чуть не последние свои сбережения потратила, дабы нанять для этой цели людей — лично оплатила им всем билеты в первый ряд. У Ларисы лопнуло терпение, она отправилась к Алевтине Прохоровне и заявила ей в лицо, что сегодня играть не будет и великодушно уступает «лучшей актрисе театра» ее законное место. После чего отправилась к Разгуляевичу и решительно потребовала угомонить свою супружницу. Как-никак, он имел на нее определенное влияние, ведь их с давних пор связывала нежная дружба. Лариса пригрозила, что ежели господин Разгуляевич и дальше продолжит смотреть сквозь пальцы на выходки благоверной, то она лично сделает все, чтобы он не получил больше ни гроша от своих знакомых меценатов. — Вам, Созон Созонович, должно быть известно, что я без труда могу это устроить! — Что вы, — всплеснул он руками, — Лариса Викторовна, успокойтесь, голубушка моя! Уверяю вас, я приму самые строгие меры! — Надеюсь на это, Созон Созонович! — больше она ни прибавила ни слова и ушла, гордо вскинув голову. Алевтина Прохоровна с того дня и впрямь поутихла, но на Ларису все равно продолжали смотреть косо. И тут вдруг предложение от самого Кузинского: неслыханная удача! Конечно, догадалась Лариса, без Петра Ивановича тут явно не обошлось, она ведь не раз уж ему жаловалась, что смертельно устала от всех этих глупых склок. — Не грусти, Лариса! — утешал ее Петр Иванович. — Скоро все наладится, я обещаю тебе! Конечно, с его помощью она могла бы и на Киевской сцене начать выступать, к примеру, но… На тот момент Ларисе совсем уже не хотелось этого, для нее главным было не потерять Петра Ивановича. А театр… Да и наплевать на него! Впрочем, рассудила она, от предложения Станислава Дмитриевича, пожалуй, не стоит отказываться. Тем более, Петр Иванович же старался, не иначе как это его подарок — приятное ей хотел сделать. Любит, значит! В противном случае ей и не видать бы такого счастья. В самом-то деле, не могла же Кузинскому всерьез понравиться та дрянная пьеска. И вряд ли Лариса прельстила его, как женщина. Во-первых, он был уже в весьма солидных летах, а кроме того, Лариса еще в юности своей слышала от Раисы Мироновны, что, якобы дамы Станислава Дмитриевича не привлекали никогда, даже когда он был молод и полон сил. Однако же, когда Лариса во время очередного свидания рассказала обо всем Петру Ивановичу, он лишь удивленно моргнул, после чего заметил, что знать не знает никакого Кузинского. — Как, — изумилась Лариса, — разве это не по вашей протекции? — Даже и близко нет! — Петр Иванович приподнялся на постели, затушил сигару и потянулся за рубашкой. — А кто вообще такой этот… Кузякин? — Кузинский, — машинально поправила Лариса. — Его же весь Киев знает. Да он и в самом Петербурге актеров ангажирует! Надо же… — Лариса придирчиво осмотрела себя в зеркале, подмигнула своему отражению. — Мне весьма лестно, что он нашел меня сам, без постороннего участия. Видно, — обернулась она к Петру Ивановичу, — не такая уж бесталанная ваша протеже, да? Петр Иванович хмуро взглянул на нее и принялся молча одеваться. — Вы не переживайте, — улыбнулась ему Лариса. — Он ведь, вне всяких сомнений, очень надежный человек! — Как же мне не переживать, — отозвался Петр Иванович, — ты уедешь… — Но я же вернусь! — Лариса вспорхнула со стула, бросилась обратно к Петру Ивановичу, села на постель рядом с ним. — Ну не дуйтесь же! Не надо! — она чуть взъерошила его волосы, пощекотала за ухом. — Не дуйтесь, говорю я вам! — что это с ним, в самом-то деле, так все было хорошо, и вдруг — все хорошее его настроение как ветром сдуло. — Не вернешься! — горько усмехнулся Петр Иванович. — Найдешь там себе какого-нибудь… — Да ежели бы захотела, — в тон ему проговорила Лариса, — нашла бы! Ведь здесь-то тоже не пустыня. — Вот что, Лариса, — поднялся Петр Иванович, — придется тебе сделать выбор: или я, или Кузякин. Лариса на другой же день написала Кузинскому, что она, дескать, никак не может подвести господина Разгуляевича, с которым уже заключила контракт на новый сезон, а посему никак не может принять предложение Станислава Дмитриевича. Конечно, стоило встретиться с ним лично, но так даже лучше: сочтет ее бестактной и много о себе возомнившей — и ладно. Она не жалела, что отказалась от гастролей, ее куда больше расстраивало то, что Петр Иванович почему-то думает, что она действительно готова так запросто оставить его ради успеха на сцене. Так или иначе, на другой день ей пришлось выслушивать причитания директора театра, мол, не понимает Лариса своего счастья. Усмехнувшись, она заметила лишь, что если на то пошло, господин Кузинский все равно своего не упустит и найдет актрису и получше нее. — Предложите ему взамен взять на те гастроли хоть Алевтину Прохоровну! — ехидно прибавила она. Когда Лариса вернулась домой, то обнаружила, что Петр Иванович уже ждал ее. Он стоял у зеркала в спальне и бездумно передвигал с места на места фарфоровые статуэтки. — Петр Иванович! — обрадовалась Лариса. — А я думала, вы вечером приедете! Он обернулся и, просияв, бросился к ней, обнял и тихо проговорил: — Ты здесь, Лариса… — Где же мне быть? — ласково погладив его по щеке, произнесла она. — Да ты понимаешь, приехал сейчас к тебе, а горничная твоя, дура, открывает мне и говорит: «Уехала барышня!» У меня аж сердце оборвалось! Думал, обидел тебя, вот и… — Я только об одном вас попрошу, Петр Иванович, — тихо проговорила она, обняв его за шею. — Не сомневайтесь во мне больше! Ведь я не раз вам уже говорила, что была и буду с вами впредь не из-за протекции вашей и… всего остального. А просто потому, что вы нужны мне, и я ни с кем больше не буду счастлива. Вы же сами мне говорили, что верите! — Тшш! — он еще крепче прижал ее к себе. — Извини… Помнишь, я пообещал, что не сделаю тебе больно? Так вот больше такого не повторится. Просто как представил, что нет тебя рядом, и… Это ж опять начнется форменная собачья жизнь! — Давайте лучше обедать, Петр Иванович. Как вы любите повторять: к черту все эти недоразумения! Вздохнув с облегчением, он счастливо рассмеялся в ответ и принялся целовать ее. Разумеется, об обеде никто из них больше и не заикнулся… С того дня они Петром Ивановичем виделись практически ежедневно. Случалось, он с нею проводил весь день, а потом оставался и на ночь. Театральный сезон закончился, директор театра пообещал Ларисе, что в следующем она будет играть все главные роли, и пусть даже не думает о том, что де кому-то это может не понравиться. Все остальные актеры перестали кривиться в ее присутствии, и даже сама мадам Канатоходова пусть и не заверяла Ларису в вечной дружбе, но оставила, казалось, мысли о глупой «мести». Очевидно, регулярные пожертвования на нужды театра от щедрот Петра Ивановича сделали свое дело. В один прекрасный день Петр Иванович предложил ей переехать в Червинку. Лариса опешила: разве такое возможно?! Она и вспоминать не хотела о том, что случилось, да и сам Петр Иванович никогда не заговаривал о том случае на свадьбе Григория Петровича. Сделанного не воротишь, что верно то верно, чувство вины теперь навсегда останется с нею, и Лариса прекрасно понимала это. — Вы с ума сошли, Петр Иванович! — воскликнула она. — Отнюдь, — отозвался он. Он взял ее за руку, подвел к небольшому дивану в гостиной, сам сел рядом с ней и вновь повторил свою просьбу. — Я всего лишь хочу, чтобы ты жила со мной. В моем доме! — Петр Иванович… — Лариса просто ушам своим не верила. — Да, — кивнул он, — я понимаю, надо бы, как говорится, по-человечески чтобы все было, но… Я тебе обещаю, — он взял ее ладони в свои и по очереди поцеловал их, — так и будет! Вот сын мой с женой своей вернутся, выделим с Александром Васильевичем им содержание, чтобы своей семьей жили да хозяйство вели, и тогда уж… Долго ждать не придется, слово чести! — Да я ведь ничего не требую, Петр Иванович, — грустно улыбнулась Лариса. — Вы же сами говорили: нам и так неплохо. Вы рядом. Я люблю вас. Чего же еще? — Того, чего ты достойна! — воскликнул он. — Я хочу, чтобы ты распоряжалась в доме всем, как и подобает моей жене и хозяйке. — Меня там никто не примет, Петр Иванович, — вздохнула Лариса, — и вам это прекрасно известно! Хозяйкой там навсегда останется ваша жена. — Анна умерла! Пусть, пусть я виноват в этом, я же не отрицаю. Не хотел я этого, но… раз так все случилось, что толку теперь сокрушаться? Ничего не вернешь уже, не поправишь, но жизнь продолжается. И я хочу жить, понимаешь? С тобой! Потому что без тебя я просто уже не смогу. Она обняла его, осторожно провела ладонями по его спине: — Я тоже ничего не желаю так сильно, как быть всегда с вами, но… Нет, Петр Иванович, это попросту невозможно. И не просите! Даже представить себе не могу, как снова войду в ваш дом. — Мой дом, Лариса, ты правильно говоришь. А в моем доме — как я скажу, так и будет. Никто тебе слова поперек не скажет, обещаю! Два дня ушло у Петра Ивановича на то, чтобы уговорить ее. В конце концов Лариса сдалась: во-первых, ей и самой не хотелось с ним расставаться, а во-вторых, если подумать, то ведь и впрямь ничего дурного не будет в том, если она и приедет в Червинку погостить на несколько дней. Конечно, она заметно волновалась, понимая, что вряд ли там ее будет ждать теплый прием. Собственно, так оно и вышло: вся прислуга, встречавшая их с Петром Ивановичем у дверей (он сам приказал управляющему, как потом стало известно Ларисе, собрать всех), недоуменно переглядывалась, услышав слова Петра Ивановича о том, что теперь у них новая хозяйка. — И пусть только кто-нибудь попробует быть непочтительным к Ларисе Викторовне! — пригрозил он. — Вы не волнуйтесь, Петр Иванович, если что, — подобострастно взглянул на него управляющий, — я уж позабочусь, дабы вели себя как полагается! Однако же вместе с тем Лариса заметила, как этот человек ухмыльнулся, когда Петр Иванович отвернулся от него, и они с Ларисой пошли в дом. Потом эти настороженные, а то и вовсе осуждающие взгляды Лариса чувствовала на себе постоянно. Когда Петр Иванович был рядом, разумеется, все были безукоризненно вежливы и почтительны. Когда же Лариса отдавала распоряжения, скажем, насчет обеда или ужина, ей точно так же кланялись и выполняли то, что она просила. Но стоило только отвернуться, и Лариса буквально спиной чувствовала, что на нее смотрят с осуждением и откровенной неприязнью. Дескать, погубила бедную старую пани, пришла сюда, заняла ее место. Петр Иванович уверял ее, что это глупости, не стоит преувеличивать; все будет хорошо, должно пройти время, дабы все смогли привыкнуть к новому положению вещей. Через день после приезда Ларисы в Червинку вернулись Григорий Петрович и его супруга. Уж он-то не стеснялся в выражениях! Григорий в глаза заявил Ларисе, что в этом доме она всего-навсего «жалкая приживалка», а отец его и вовсе обезумел, раз привел ее сюда. Лариса в общем-то другого и не ожидала, хотя, разумеется, ее задели слова Григория Петровича. Так или иначе, затея Петра Ивановича не удалась: ей в Червинке не рады, и так будет всегда. Петр Иванович поругался с сыном, они довольно долго спорили в гостиной на повышенных тонах. Чем дело окончилось, Лариса не знала, она, пока Петр Иванович беседовал с сыном, собрала свои вещи и отдала приказ заложить коляску, однако, Петр Иванович не отпустил ее. — Ты должна остаться, Лариса, — убеждал он ее, — и быть здесь хозяйкой, каковой ты и являешься! Я не отпущу тебя. Никто и ничто не сможет отнять у меня моего счастья! Стоило ему поцеловать ее, как мигом исчезла вся решимость, она осталась, хоть ей и пришлось весь день просидеть в спальне. Лариса читала или же просто стояла у окна, глядя в сад, дышала свежим воздухом и размышляла. — Ну, что такое? — вечером Петр Иванович, заметив ее далеко не самое радужное расположение духа, подошел к ней, положил руку ей на плечо. — Не думай ты об этом. Мало я порол его в детстве, вот что! — Дело не в этом, Петр Иванович, — покачав головой, горько усмехнулась Лариса. — Я ведь говорила вам… — Тебе плохо со мной? — С вами мне так хорошо, как никогда и ни с кем не было! Но неужели же вы не видите, Петр Иванович, что здесь меня не выносят! Да, вы можете приказать им быть вежливыми. Вы можете заставить их подчиняться моим приказам. Но уважать меня вы не заставите, поймите же! Они все думают, будто я заняла место вашей жены, потому что мне нужны ваш дом и ваше состояние. И горничные ваши, и кухарка, и управляющий, не говоря уж о сыне — все! Все так думают! Да даже Александр Васильевич Дорошенко, пусть он и был деликатен, но на самом деле он вас осуждает, это по глазам его видно было! Не могу я так больше, Петр Иванович, — не выдержав, она уткнулась лицом ему в плечо и расплакалась, — пощадите меня! — Тихо, тихо, ну, что ты! — Петр Иванович погладил ее по голове, по спине, потом прижал к себе покрепче, принялся укачивать ее, точно малого ребенка. — Родная ты моя… Не надо так, Лариса! Вот увидишь, все будет хорошо! Все наладится, я тебе обещаю, ты потерпи только немного… Все же Лариса не вытерпела, и уже на следующий же день, после очередной стычки с Григорием Петровичем уехала домой. Благо, Петр Иванович в очередной был занят выяснением отношений с сыном и попросту не успел помешать ей и вновь уговорить остаться. На другой день Лариса получила от него записку: Петр Иванович просил ее прислать весточку, как она себя чувствует, а заодно сообщил, что непременно заедет к ней. Лариса не ответила ему, она решила, что видимо зря пыталась идти против мнения общества; ничего не получится. Не суждено им, судя по всему, с Петром Ивановичем быть вместе. На душе было очень тяжело, она прекрасно понимала, что просто так вырвать из сердца эту любовь и страсть не сможет, да ей того и не хотелось. Но продолжать агонию дальше было свыше ее сил. Пусть уж Петр Иванович помирится с сыном, ведь он же любит его и безусловно переживает из-за этих ужасных скандалов. Она никогда его не забудет. И не разлюбит. Что ж, значит, судьба ее такая — жить воспоминаниями о прошлом. Лариса отослала обратно подарок Петра Ивановича: он прислал ей новое колье. Она надеялась, что именно это и положит конец всему. Решиться на такое стоило огромных сил, но так было нужно. «Почему я не умерла тогда, давным-давно, — думала Лариса, — сейчас бы сердце не разрывалось от боли и тоски!» Однако нужно было знать Петра Ивановича. Он был слишком упрям, тверд и непреклонен, посему никоим образом не желал отказываться от Ларисы. — Только в двух случаях смогу я тебя оставить, Лариса, — прямо заявил он ей. — Если умру, сама понимаешь, тут уж ничего не попишешь. И… если ты больше не любишь меня. Вот если ты мне сейчас прямо, глядя в глаза, скажешь… В ответ Лариса лишь молча покачала головой: — Нет, — перебила она его, — я не могу этого сказать! Никогда не смогу… — Вот и славно! — кивнул он. — Значит, мы с тобой должны быть вместе. Хватит! — решительно прибавил он. — Никто больше мне своей воли навязывать не будет. Тем более этот… Через день они с Петром Ивановичем уехали из Нежина. — Гори оно все огнем! — решил он. — Мы ведь заслужили с тобой немного покоя и счастья, вот и будем наслаждаться ими, да? — Мы будем вместе, — согласилась Лариса. — Это ли не наслаждение?.. Еще через несколько дней они обвенчались, и вот тогда Лариса окончательно поверила: все это не сон. Теперь у нее и впрямь начнется новая жизнь.

***

— Лариса! — Петр Иванович тронул ее за плечо, и она быстро открыла глаза. — Ох, — она встряхнула головой, — кажется, я задремала… — Пойдем! — он протянул ей руку. — Лошадей, как выяснилось, придется подождать, но так даже лучше, отдохнуть не помешает. Здесь есть комнаты меблированные, как мне сказали, наверху. Можем там заночевать. — С вашего позволения, господа, я провожу вас, устрою в лучшем виде! — довольно еще молодая, хотя, пожалуй, лучше сказать «молодящаяся» женщина в темно-бордовом шерстяном платье с белым кружевным воротником и белоснежном накрахмаленном переднике, быстрым шагом подошла к ним. — Прошу! — она поклонилась, украдкой глянув при этом на Петра Ивановича. Вот нахалка! Лариса резко поднялась, даже не взглянув на эту бесстыжую, бросила ей через плечо, чтобы вещи незамедлительно отнесли в комнаты, пусть де хозяйка, раз уж сама вызвалась, позаботится об этом. После чего взяла Петра Ивановича под руку, крепко сжала ее. — Здесь у нас тихо, вы отдохнете, — продолжала тараторить их провожатая, открывая дверь в комнату, — ежели хотите, принесу ужин. — Мы подумаем! — отрезала Лариса. — И непременно сообщим. А пока вы можете быть свободны, любезнейшая. Еще раз поклонившись, женщина ушла, передав перед этим Петру Ивановичу ключ. — Кто это еще? — недовольно проворчала Лариса, задергивая портьеры. — Жена смотрителя, — отозвался Петр Иванович. — Она как раз и содержит эти комнаты, чтоб проезжающие передохнуть могли с дороги. А что… — Лучше бы специальных людей наняла для этого, дабы каждый своим делом занимался! — Лариса скинула плащ и бросила его на спинку стула. — Да что это с тобой, Лариса? — недоуменно воззрился на нее Петр Иванович. — Этой бесстыднице, гляжу, по душе, когда проезжающие на нее глаза пялят! Петр Иванович пристально посмотрел на нее, моргнул, после чего громко расхохотался: — Лариса! — воскликнул он. — Вот так номер! Да ты ревнуешь! — Совсем надо стыд потерять, чтобы эдак… глазки строить незнакомому мужчине, — буркнула она. В следующий же миг Петр Иванович, обняв ее за талию, притянул к себе: — Ах, ты моя ревнивица! — проговорил он, чередуя слова свои с поцелуями. — А ведь сама недавно говорила мне, что нужды в том нет — ревновать попусту. И поверь, тебе — уж точно не стоит! — Просто нечего на чужих мужей заглядываться! — усмехнулась Лариса и еще теснее прижалась к нему. — Что ж, выходит, я могу быть спокоен, ведь с такой строгой супругой никто не посмеет посягнуть на мое внимание. — Я рада, что вы понимаете это, возлюбленный муж мой, — стараясь не рассмеяться, проговорила Лариса. — Помнится, ты мне пообещала, — чмокнув ее в кончик носа, проговорил Петр Иванович, — при первом же удобном случае предоставить доказательства своей безграничной любви. — Только при условии, — отозвалась Лариса, прижимаясь губами к его губам, — что и вы мне докажете ровно то же самое! — С превеликим удовольствием! Таким образом мы будем квиты. Оторвавшись на секунду от Ларисы, Петр Иванович три раза повернул ключ в замке и задул свечу.