Глава 11

Ноябрь 1837 г.

— Наши самые искренние соболезнования, дорогой сосед! — Петр сочувственно взглянул на мрачного, придавленного тяжким бременем утраты Федора Косача и пожал ему руку. — Благодарю вас! — кивнул тот. Софья Станиславовна, стоявшая рядом с мужем, горько вздохнула. — Держитесь, — тихо проговорила Анна, — я понимаю, вам сейчас нелегко, но что поделаешь… — Да, вы правы, Анна Львовна, — отозвалась пани Косач. Петр взял жену под руку и отвел ее в сторону, дабы дать остальным приехавшим сегодня в дом Косачей, выразить хозяевам свои соболезнования. Девять дней минуло со дня кончины Марианны Николаевны, а за четыре месяца до этого не стало Семена Федоровича. Бедняга давно мучился желудком (и почти всей округе было о том известно, за последнее время доктор буквально прописался в Косачевке), а ко всему прочему, и его все чаще и чаще донимали раны, полученные некогда в сражениях. Марианна Николаевна ушла следом за мужем. Очевидно, не смогла перенести такое горе: потерю горячо любимого супруга, с которым провела бок о бок много лет. Петр, как никто, понимал Федора Семеновича, ведь сам он потерял отца без малого год тому назад, и прекрасно представлял, что сейчас должен испытывать Косач. Эту пустоту, думал Петр, вряд ли когда-нибудь удастся заполнить. А вот теперь Федор Семенович потерял и мать, и вне всяких сомнений ему должно быть так тяжело, что и словами не передать. Подумать только, продолжал размышлять Петр, рассеянно наблюдая за тем, как Александр Дорошенко обнимает Федора Косача, прошло всего каких-нибудь семь лет с тех пор, как он женился на Анне, переехал сюда, в Нежинский уезд, и познакомился со своими соседями. И вот, как все переменилось: его собственное хозяйство значительным образом разрослось, увеличились доходы, практически полностью перестроен дом, а самое главное — родился сын, единственный наследник рода Червинских. Как будто вчера мальчик только-только появился на свет, и родители, впервые взяв его на руки, не могли нарадоваться на свое, как Анна любит говорить, сокровище. И вот теперь он подрос, а скоро, не оглянешься, станет совсем взрослым. Анна нет-нет да взглянет на него с тоской, вздохнет украдкой, что и неудивительно: ее милый Гришенька уже не тот малыш, которого она качала на руках. Нынче он куда больше времени проводит в обществе своего гувернера и учителей, а вечерами предпочитает удрать куда-нибудь в сад, а то и вовсе на реку (что строжайше, стоит сказать, запрещено), нежели сидеть подле маменьки и слушать ее сказки. И никуда от этого не денешься: таков уж закон жизни. Хотя, если уж быть совсем честным, то и самому Петру временами становится жаль тех безвозвратно ушедших дней, когда сын прибегал к нему в кабинет и донимал вопросами, чем же таким важным занят отец. Теперь же Грише, кажется, и вовсе не интересны ни кабинет отцовский, ни его дела, ни сам отец. Нынче он пристрастился ездить в гости, скажем, к тем же Кадочниковым. Когда те приезжают на лето в Нежин, то нередко устраивают так называемые детские праздники, куда приглашали сыновей и дочерей соседей, дабы их сыну, как выражался глава семейства, не было скучно. А уж что-что, а праздники Гришка любил, тут и говорить нечего. Когда Анна устраивает званые обеды, то Гришку и калачом не заманишь в детскую. Он просто обожает забиться куда-нибудь в укромный уголок дабы послушать, о чем говорят взрослые. Петр его пару раз даже в курительной комнате заставал, причем мальчишка — вот хитрец — всякий раз делал невинные глаза и говорил, мол он тут случайно, и ему просто хочется получше рассмотреть старинные чубуки и дедовскую саблю, висевшую на стене. Правда вот к учебе Гриша не проявлял столь же сильного рвения, и это, конечно, прискорбно. Впрочем, это пройдет как только он отправится в гимназию. По крайней мере там ему уж точно не позволят лоботрясничать, и никто не станет спускать ему небрежности и лени. — Бедный Федор Семенович, — вздохнула Анна, когда они с Петром уже вернулись домой. Всю дорогу она молчала, и лишь горестно вздыхала время от времени. — Потерять мать — это ведь так тяжко. — Разумеется, — кивнул Петр. — Но у Федора есть семья: сын, замечательная жена, — они и помогут ему пережить горе. С вашего позволения, Анна Львовна, я пойду к себе. Мне уже пора собираться в дорогу. — Вы едете нынче же? — Да, к чему откладывать в долгий ящик. Делу время, как любил говаривать мой покойный батюшка. Анна недовольно поджала губы: — Я просто понять не могу, как вы можете, Петр Иванович, вести какие бы то ни было дела с этим ужасным человеком, Иваном Шефером! Петр рассмеялся: — Понимаю, Анна Львовна, вы пана Шефера не жалуете, но видите ли, лес, который я хочу у него купить, мне очень нужен. Поскольку… а, впрочем, вам все эти тонкости совершенно ни к чему. Просто уясните себе, что это принесет нам прибыль. А значит вы без всяких проволочек сможете заказывать себе новые наряды, купить новую мебель в гостиную, а заодно еще и сына нашего побаловать подарками. Анна промолчала, укоризненно взглянула на Петра и, передернув плечами, ушла к себе, пожелав ему, впрочем, доброго пути. Петр вздохнул: кажется, он был слишком груб с нею. Но что ж поделать, если Анна иной раз просто выводила его из себя подобными пустыми придирками. Да, она прямо-таки люто возненавидела Ивана Семеновича Шефера с того самого званого обеда, который он устроил, когда только-только купил свою усадьбу. Конечно, Иван Семенович и впрямь вел себя тогда слишком вызывающе, но все же это не отменяет того факта, что угодья, которые он нынче вознамерился продать, Петру нужны. Будущей весной он заключит договор с судостроительной верфью, что сулит немалый доход в будущем. Именно это и примиряло Петра с необходимостью ехать в дом Шефера, встречаться с ним, а главное — с Любой. Во всяком случае, до недавнего времени она все еще жила там. Пару раз Петр встречал ее в игорном доме; Шефер, когда приезжал туда, всякий раз брал любовницу с собой. Она обычно садилась подле него, наблюдала за игрой и делала вид, будто ей безумно интересно. Когда пан Шефер был в настроении, он усаживал ее к себе на колени, целовал, нимало не стесняясь присутствующих, и говорил, что эта дама приносит ему удачу. Удача этого сукина сына и впрямь практически не покидала, поскольку проигрывал он очень редко, и ему будто сам черт ворожил. Иногда Иван Шефер, желая покуражиться, ставил на кон свою любовницу. Когда Петр услышал об этом в первый раз от Косача, то не поверил. Неужто же и тот человек, и Люба с ним вместе могли опуститься до такого? Но однажды он сам стал тому свидетелем. Тем вечером игра шла своим чередом, все было тихо-мирно, и Петр уже собрался было уходить, когда приехал Шефер. — Опять он эту свою канарейку притащил сюда, — поморщился Александр Дорошенко. — Экий бесстыдник, ничего и никого ведь не стесняется. — У кого денег много, тот может себе позволить и не такое! — завистливо произнес Амвросий Суслов, молодой помещик недавно перебравшийся в нежинский уезд; в наследство от своего дядюшки он получил усадьбу, где и решил обосноваться. — Что, господа, — хмельно усмехнулся меж тем Шефер, — хороша ставка? Неужто желающих не будет, ведь коли проиграю, так уступлю вам эту пташечку! А уж она вас ублажит так ублажит, слово даю! Она в этом деле большая мастерица, так ведь, Любка? Да не стой ты столбом, — хлопнул он ее пониже спины, — поворотись-ка лучше, покажи товар лицом! Ну, кто желает? — Это уж совсем… из ряда вон! — возмущенно прошептал Петру Александр Васильевич. — Тут же все-таки не дом терпимости, прости господи! — Видно, любит покуражиться, — пробормотал в ответ Петр, украдкой бросив взгляд на Любу. Она, вся красная то ли от стыда, то ли от выпитого вина, стояла, опустив глаза в пол. На какой-то миг ему стало жаль ее, но стоило только представить, как она с легкостью готова отдаться любому, на кого укажет ей Шефер, как внутри все закипало от злости, раздражения и отвращения. И он еще предлагал этой женщине стать его супругой! Видел ее матерью своих детей. Она же, поняв, что в этом случае им придется жить чуть ли ни в бедности, с легкостью бросила его. Ну и что теперь с нею сталось? Публичная девка, готовая ублажать любого похотливого мерзавца! Какая же она все-таки дрянь! И спасибо Господу, что избавил Петра от нее. Сыграть с паном Шефером в тот раз вызвались трое заезжих киевских купцов, но ни одному из них не повезло. Иван Семенович сгреб выигранные деньги, крикнул, что угощает сегодня всех присутствующих, а после громко заявил Любе, что де сегодня ей повезло. — Будешь меня одного развлекать, — хохотнул он и ущипнул ее за грудь. Она натянуто улыбнулась и что-то прошептала ему на ухо. Петр, увидев это, тут же поспешил убраться восвояси, он не мог больше смотреть на это позорище. Потом, спустя уже какое-то время, до него дошли слухи, будто Суслов хвастался, что ему таки посчастливилось сорвать желанный куш, и он де «отведал столь лакомый кусочек». Правду говорил, или же врал как сивый мерин, Петр не знал да и не горел желанием узнать, если честно.

***

На заднем дворе, как с удивлением отметил Петр, отчего-то собралась целая толпа. Шум, гам и громкие возмущенные крики слышны были чуть ли ни во всей округе. Ефим, бегал вокруг столпившихся мужиков и, потрясая кнутом, кричал, что если «этот гвалт не прекратится», то он всех «насмерть запорет к чертовой матери». — Что здесь творится? — громко спросил Петр, подойдя к спорщикам. Крики моментально стихли, а Ефим поспешно сдернул с головы картуз. Мужики расступились перед Петром, и глазам его предстала дивная картина: два дюжих молодца, коваль Захар и пастух Архип, держали под руки вырывающегося и брыкающегося Степана Задуму. А напротив них кучер Тарас схватил за шиворот сына Ефима Яшку, которого не так давно Петр поставил старшим лакеем, решив, что нечего ему прохлаждаться без дела, выполняя время от времени мелкие поручения своего отца. Чай, не маленький уже, и давно вышел из возраста панского казачка, пора бы делом заняться. Яшка кулаком вытирал кровь с распухшей губы; под глазом у него наливался фингал, бровь была рассечена. Нетрудно догадаться: сцепился он с конюхом, вот и налетел на его увесистые кулаки. Нашел с кем тягаться, дурень! Яшка был тщедушным да малорослым, несмотря на свои двадцать лет, тогда как Степан, которому и девятнадцати еще не сравнялось, был на голову выше его, шире в плечах, да и силы в кулаках у него явно было поболе. Чуть поодаль от них сжались в кучку дворовые девки да бабы во главе с кухаркой Павлиной. Она обнимала за плечи какую-то худенькую, растрепанную девицу, которая безостановочно всхлипывала, уткнувшись ей в плечо. — Я, кажется, вопрос задал, али оглохли все разом? — хмуро взглянул Петр на Ефима. — Что здесь за гвалт? — Пан, — поклонился ему Ефим, — простите великодушно! Но дело в том, что вот этот, — рукояткой хлыста он указал на Степана, — паршивец несчастный, бунтовщик, якобинец поганый, Яшку моего избил. И других науськивал! Эти вот, — кивнул он на Архипа с Захаром, — по его указке меня побить хотели, а там, глядишь, и вовсе на бунт подбили бы людишек! — Да врет он все! — выкрикнул Степан, вырываясь из стальной хватки своих приятелей. — Скажи лучше, за что Яшке твоему, нехристю, по морде досталось! — Именно! — поддержал Степана Архип. — За такое, — тут же подхватил Захар, — в глаз дать — мало! Все собравшиеся вновь загалдели, кто в лес кто по дрова. — А ну, тихо! — прикрикнул Петр. Он медленно подошел ближе. — Отпусти-ка его, — бросил он Тарасу, который все еще держал Яшку за отворот лакейской ливреи. — Из-за чего сцепились? — спросил он, глядя Яшке в глаза. Тот поспешно отвел взгляд: — Просто, дело в том, пан, что этот Задума — бешеный! Его в клетке надобно держать! — голос Яшки окреп, он подбоченился и с вызовом уставился на Степана. — А может быть, наливки перепил, откуда ж я знать могу! — Так, — кивнул Петр, — понятно. — Ну, а ты что скажешь? — повернулся он к Степану. — За дело получил, гнида! — процедил Степан, не глядя на Петра. — В другой раз не полезет! — Именно! — поддержал Степана Захар. — А то он думает, что все ему здесь дозволено! Степан дернул приятеля за рукав, после чего оба замолчали и отступили назад. — Это все? — спросил у них Петр. — И что ты намерен делать? — обернулся он к Ефиму, не получив ответа на первый вопрос. — Выпорю этого дармоеда, за ним уж давно батоги скучают! — тут же отозвался тот и погрозил Степану кулаком. — Так делай! — прикрикнул на него Петр. — И нечего тут представление устраивать, не ярмарка! — А ну, пошли все вон! — рявкнул Ефим. — А с тобой, — он схватил Степана за грудки, — особый разговор будет! Ведите его к столбу! — бросил он стоявшим в толпе собравшихся мужикам. — А вам, — взглянул он на Архипа и Захара, — особое приглашение надо, или тоже давно плетей не получали? Так у меня на всех хватит! Недовольно ворча, собравшиеся стали расходиться, мужики повели со двора совершенно спокойного, не сопротивляющегося им Степана. Петр развернулся, чтобы уйти, нужно было найти кого-нибудь, кто оседлал бы ему коня, следовало поторопиться, дабы не опоздать на встречу с Шефером. — Пан! — окликнул его вдруг звонкий девичий голос. — Подождите, пан! Петр обернулся и увидел ту самую растрепанную девицу, что плакала на плече у сердобольной Павлины. — Постойте, пан, Христом Богом молю вас, смилуйтесь! — она подбежала к нему, рухнула на колени и цепко схватила за руку. — Петр Иванович, заради Христа, прикажите Степана отпустить! — с этими словами она поцеловала его руку. — Он не виноват, — вновь расплакалась девица, — он… Это все из-за меня! — Из-за тебя? — опешил Петр. — Как же это? Да ты встань, нечего коленки-то протирать! — он подхватил девицу под руки, помогая подняться. — Ты кто вообще такая, что-то не припомню, видел ли тебя тут раньше. — Так… Соломия я, пан, — тихо проговорила девица. — Она соседка матери моей, — встряла подбежавшая к ним Павлина. — Соломийка — покойного Матвея Вербицкого дочка. Преставился он недавно, а жена его — уже пять лет тому как. Вот Соломийка-то, бедняжка, совсем одна осталась, а жить-то надо как-то. Вот она теперь на кухне и помогает. — Понятно. Что ж, Соломия Вербицкая, — улыбнулся Петр, — рассказывай! Соломия подняла на него ясные, голубые, точно небо в майский полдень, глаза: — Все из-за меня произошло, пан, — повторила она. — Яшка, он… словом, — щеки ее так и запылали, отчего она вдруг сделалась диво, как хороша, — он меня… Я белье снимала сухое с веревок, а тут он! Целоваться полез. Денег обещал, коли я… — она стала прямо-таки пунцовой, отпустила глаза, осеклась и резко замолчала. — Руки дюже распустил свои, охальник! — вскинулась Павлина. — И уже не в первый раз! Сколько уже жаловались папаше его, да толку никакого! Я ведь даже грозилась вам и пани рассказать о его фокусах, да ему все как горох о стену! — Это правда? — удивленно вскинув бровь, Петр посмотрел Якову прямо в глаза. Кто бы мог подумать, что этот… сморчок и вдруг этакий герой-любовник! — Правда! — хором ответили Павлина, Архип, Захар и Тарас. — Истинный крест, пан! — перекрестилась Соломия. — Отпустите Степана, — ее глаза заполнились слезами, — умоляю вас! — Ефим! — позвал Петр. — Здесь, Петр Иванович, — тут же подскочил к нему управляющий. — Вот, что, — строго взглянул на него Петр, — перво-наперво, поговори-ка с сыном. Чтобы наперед подобного не повторялось. А пока… в холодную их обоих! И Задуму, и Яшку твоего, пусть посидят до завтра, поостынут маленько. Утро вечера мудренее, там видно будет, что с ними делать. — Да ведь… как же?.. — замялся было Ефим. — Мне что, дважды повторять? — повысил голос Петр. — Драку все ж таки устраивать при всей дворне ни к чему, — покачав головой, проговорил Петр, поймав умоляющий взгляд Соломии. — Ничего, — медленно проговорил он, внимательно разглядывая ее стройную, хрупкую фигурку, — не помрет же он там, посидит да и выйдет! — Петр осторожно взял ее за подбородок, вновь вгляделся в лицо. Ах, какие же у нее невероятные глаза! В такие глянешь — будто в омут ныряешь, и не выбраться оттуда. Однако же, у Ефимова сынка губа не дура! — Благодарю, пан! — прошептала Соломия. — Ну, будет уж! — махнул рукой Петр и отвернулся от нее, давая понять, что дело исчерпано и разговор окончен.

***

С паном Шефером Петр, как и было условлено, встретились в назначенный час в Нежине, довольно быстро ударили по рукам, и вскоре купчая была подписана, и они с Иваном Семеновичем отправились «отметить этакое удачное дельце». Слава богу, на сей раз Шефер был один, без вечных своих спутников-собутыльников и без любовницы. Отужинав в ресторации, Петр поспешил откланяться, несмотря на то, что Иван Семенович звал его в игорный дом, «продолжить приятное времяпрепровождение». Петр отказался, сославшись на то, что жена его неважно себя чувствует, и ему де неспокойно оттого, что оставил ее надолго одну. Шефер, пожав плечами, буркнул, что вечно у баб какие-нибудь причуды, а посему не стоит обращать на них внимания, но все же не стал настаивать. Петр был рад, что отделался от него. Если вдуматься, то Анна, пожалуй, права, когда говорит про Шефера, что он совершенно невыносим. Есть что-то отталкивающее в этом человеке, или… в Петре до сих пор говорит ревность? Да может ли такое быть? Нет, решил Петр, ревность здесь все же ни при чем, все дело в личности самого Шефера. Петр решил заночевать в Нежине, час был поздний, трястись в экипаже на ночь глядя ему не хотелось, поэтому он направился в гостиницу. С Дуняшей Петр расстался довольно давно, вскоре после кончины отца. Эта женщина окончательно ему прискучила, и потому он просто объявил ей в один прекрасный день, что более навещать ее не станет. Оставив ей внушительную сумму денег, в качестве, если так можно выразиться, подарка, он уехал, провожаемый взглядом, полным тоски. Новую зазнобу, взамен Дуняши, Петр не нашел, да ему, собственно, того и не хотелось. Во-первых, у них значительным образом улучшились отношения с Анной, она наконец-то перестала сторониться его и научилась благосклонно принимать знаки внимания. А во-вторых, Петр попросту устал от подобных приключений. Стареет он, что ли?.. Или же все дело в том, что нет рядом женщины, которая разожгла бы жар в его сердце. Неожиданно он вспомнил о давешнем инциденте на заднем дворе в Червинке. Поистине бездонные голубые глаза, смотревшие на Петра, точно на божество, заворожили его. Девица верила, что пан все решит по справедливости, и он, думается, не разочаровал ее. Яшка Ефимов, конечно, болван, каких мало. Разве ж по зубам ему этакий-то орешек! Девица явно не из доступных, гордая да строптивая. Впрочем, такую-то завоевать вдвойне слаще, вот только не про Яшку такая честь, это уж точно. Как бишь ее там зовут? Соломия Вербицкая, кажется… Что ж, пожалуй, к ней стоит присмотреться повнимательнее. Вдруг она сможет стать достойной заменой той же Акулине?.. Уже на пороге гостиницы Петра вдруг окликнул знакомый до боли голос: — Петя! Обернувшись, Петр замер в удивлении, увидев Любу. Которую, стоит признаться, он с трудом признал бы в вызывающем, не сказать вульгарном, платье, которое «больше говорило, нежели скрывало». Волосы Любы были распущены, а губы и брови — ярко накрашены. — Что… ты здесь делаешь? — хрипло спросил он. — Живу здесь неподалеку, — отозвалась Люба. — В одном… доме. Кофейня госпожи Федорчук. Но на самом деле ты, конечно же, понимаешь, что там не кофейня, а… — Бордель, — закончил за нее Петр. — Что, Шеферу ты уже надоела? — Это он мне надоел, — скривилась Люба. — Может быть, мы с тобою могли бы побеседовать? — смутившись, спросила она. — Что ж, — вздохнул Петр, — если тебе так хочется, хотя я лично решительно не понимаю, о чем нам разговаривать? Но раз ты настаиваешь — идем! Он привел ее к себе в номер, нимало не смущаясь, что кто-нибудь мог заметить. Портье будет молчать, вряд ли здесь подобное редкость, ну а до мнения случайных прохожих и постояльцев Петру дела нет. Люба долго молчала, разглядывая его, будто прощалась навсегда и хотела запомнить как можно лучше. — Ты себе не представляешь, — чуть дрогнувшим голосом произнесла она, — чего мне стоило тогда не бросится тебе на шею. Ну, помнишь, в тот день, когда Иван устроил в своем поместье ужин. Ты был там с женой. Это меня и остановило. А еще… Иван убил бы меня. И тебе досталось бы. Он, знаешь ли, не терпел, когда я смотрела на других. Даже если ему это только казалось. Петр невесело усмехнулся: — Ты хочешь разжалобить меня подобными рассказами? Извини, но… это твоя жизнь, и меня она теперь не касается. — Ты прав, — вздохнула Люба. Она быстро отвернулась к окну, и в тот же самый миг Петр будто бы в прошлое вернулся. Петру показалось, будто ему вновь двадцать три года, и рядом с ним та красивая девушка, которую он встретил однажды в киевском трактире. Она вот точно так же стояла у окна, в той самой квартире, где происходили их встречи. И за окном пылал закат, а на столе лежали ее любимые яблоки. Петр подходил к Любе, обнимал сзади за талию, вдыхал пьянящий аромат ее волос, целовал ее в шею. И она смеялась… Как же давно это было, а вот теперь словно время повернулось вспять. Петр бросился к Любе, схватил за плечи, развернул к себе лицом, взглянул в ее глаза и поцеловал. Она охнула, обвила руками его шею, ответила на поцелуй… — Нет! Не надо!.. — опомнившись, Люба отстранилась. — Будет только хуже, Петя, не стоит… Его тоже будто холодной водой окатили, и он мгновенно вернулся из прошлого в настоящее. Их ведь с Любой давно уже ничего не связывает. Она отказалась от него, и нынче участь ее незавидна. — Неужто я настолько тебе противен, что ты предпочла стать… кем стала, вместо того, чтобы уйти со мной? Я ведь готов был жениться на тебе. Вопреки отцовской воле. Вопреки всему! Я пошел бы на это, и тебе прекрасно о том известно! Но ты прогнала меня. А потом отдалась этому купцу с золотыми приисками! Так на что же ты теперь жалуешься? — наверное, слишком явственно в его голосе прозвучала обида. Люба улыбнулась сквозь слезы и осторожно взяла его за руку: — Разве я могла допустить подобное, подумай сам? Ведь мы с тобою принадлежим по сути к разным мирам, и благородные паны не женятся на кабатчицах. От тебя все отвернулись бы, и ты не простил бы мне этого. А кроме того… батюшка твой пригрозил, что уничтожит и меня, и моего отца, если я с тобой не порву. — Что? — только и смог произнести Петр, недоуменно уставившись на нее. — Иван Львович приехал ко мне однажды, и… — Почему ты ничего мне не рассказала? — вскричал Петр. — Тогда, сразу же! — Я просто испугалась. За тебя и за своего отца. Ну а потом… Иван Львович ведь был прав, Петя. Не было бы нам с тобой счастья, не было! — последние слова она произнесла таким грустным и обреченным тоном, будто саму себя хотела убедить в этом. — Ты все решила и за меня, и за себя. — Я совершила ошибку? — спросила у него Люба и вновь тяжело вздохнула. — Знал бы ты, Петя, — продолжила она, так и не дождавшись от него ответа, — сколько раз я задавала себе этот вопрос. Когда ты посмотрел на меня так… холодно, а потом ушел навсегда. Когда мой отец приказал мне выйти замуж за торговца кожей, жившего по соседству. Когда я призналась жениху, что не могу и не хочу выходить за него, а он устроил скандал, после чего отец избил меня и выгнал на улицу, сказав, что порченные потаскухи ему в доме не нужны. Когда меня подобрал какой-то проходимец и привел в бордель, сказав, что больше меня все равно никуда не возьмут, никому я не нужна. И потом, когда все, кто приходил туда, покупали меня. И после — когда Шефер заставлял… быть с ним. Когда отдавал другим. И когда выставил вон, сказав, что пресытился игрушкой, я стала слишком дорого ему обходиться. Я каждый раз задавала себе этот вопрос: а может мне не стоило отступать? Нельзя было от тебя отказываться! Но что толку говорить об этом теперь. Жизнь назад не повернешь, верно, Петя? — Я был бы счастлив, — проговорил он, не отрывая взгляда от Любы. — Наверное. Но теперь, ты права, я никогда о том не узнаю. — Сейчас уже слишком поздно, — продолжила Люба. — Я и тогда-то была тебе не пара, а уж нынче. Да и потом… ты женат, у тебя есть все, чего ты достоин по положению своему. Все так, как и должно быть. Скажи, Петя, разве ты несчастен? Он задумался на какое-то мгновение, неопределенно пожал плечами и наконец ответил: — Если посмотреть с этой точки зрения, то ты права — счастлив. — Значит, не все так плохо, — опуская глаза, сказала Люба. — Собственно, я только затем к тебе и подошла сегодня, мне нужно знать, что ты — хотя бы ты из нас двоих — счастлив и доволен своей судьбой. Петр мог бы сказать ей, что скорее он считает судьбу свою благополучной. Да, это именно то слово! Он был благополучен, потому что у него и впрямь было то, о чем он некогда мечтал: дом, семья. Благополучие придавало ему уверенности в себе, и он был доволен. Можно даже сказать, он был счастлив в какой-то мере. Но вот той страсти, той нежности, которую дарила ему Люба, он увы, так больше и не испытывал. Ни разу. И ему, чего греха таить, не хватало этого. Оставалось лишь пытаться заполнить эту образовавшуюся в душе пустоту. Хоть чем-нибудь. Люба, попрощавшись, как она подчеркнула, скорее всего навсегда, ушла, пожелав Петру на прощание всего наилучшего. — Я очень хочу, чтобы ты был счастлив по-настоящему. Тогда я буду знать, что у тебя все сложилось хорошо, и это подарит мне покой. А ты навсегда останешься моей несбывшейся мечтой, — печально проговорила она. — Но в любом случае, ты — это лучшее, что было в моей жизни. — Прощай же, Люба, — сказал он, — я надеюсь, что и твоя жизнь будет… — Не надо говорить о моей жизни, — перебила его Люба. — Прощай, Петя! От денег, которые предложил ей Петр, Люба отказалась. Сказала, у нее достаточно припасено на черный день, особо нуждаться она не будет. — Все-таки не даром я терпела все выходки пана Шефера, — невесело усмехнулась она. — В Киев вернусь, да и открою там свой кабачок… — Что ж, удачи тебе! — кивнул ей Петр. После ухода Любы Петр быстро собрался, расплатился за номер и поехал домой, не захотел ждать до утра. С одной стороны встреча с нею выбила его из колеи, особенно учитывая то, что она ему рассказала, а с другой — он чувствовал, будто у него гора с плеч свалилась. Люба его не предавала, и только это теперь имело значение. На отца своего Петр вовсе не сердился, поскольку какой в том прок, ведь его уже нет. А кроме того, отец ведь как лучше хотел, о сыне своем заботился, о благополучии его. И Люба хотела как лучше. Да и сам Петр поступил так, как ему казалось правильно, другого выхода, думалось ему тогда, попросту не было. Выходит, ошиблись все понемногу. А дальше уж, как снежный ком, одно цеплялось за другое, и в итоге вышло то, что вышло. Значит, некого теперь винить. Остается лишь смириться и… просто жить дальше.

***

В Червинку Петр приехал на рассвете. В дом он вошел с черного входа, ему вдруг сильно захотелось пить, и он решил заглянуть на кухню, чтобы выпить кружку-другую воды, а может быть, подумалось ему, коров уже подоили, значит, будет свежее парное молоко. Из-под двери кладовки, где Павлина хранила посуду, приправы, наливку и прочие припасы, пробивалась полоска света. Петр остановился у двери и невольно замер, услышав приглушенные голоса. — Светает уж, поди, — проговорил мужской голос. — Пора мне, наверное. — Нет, Степан, рано еще, — отозвался женский голос, судя по всему, это была та самая Соломия Вербицкая, за которую вчера днем вступился Степан Задума. Собственно, с ним она сейчас в кладовке и находилась. — Хватятся если, так беды не оберешься! Лучше спасибо скажи, что в амбаре заперли, а не в погребе, и что у Павлины ключи были. Еще и ей попадет, не ровен час, за то, что ты меня выпустила да сюда привела. — Ничего. До утра не хватятся, не переживай! Тем более и пан уехал. Ох, Степанчик, знал бы ты, как у меня сердце стучало! Я ж его так боялась, как огня… Он так смотрел!.. А вот видишь, есть все же правда на земле! Пан за нас с тобой вступился, а не за аспида этого. — Да уж. Я было подумал, пан за Ефимово отродье заступится, а нам с тобой — батогов, и вся недолга. А он, оказывается, не такая уж и сволочь! Видать, есть сердце и у панов. — Так нешто ж они не люди, а, Степа? Ведь все это глупости, паны али крестьяне. Дело только в том, хороший ли человек, сердечный ли, ведомо ли ему сочувствие. Вон посмотри хоть на Яшку с Ефимом! Не паны, а таких, как они, десятой дорогой обходить надобно. — Твоя правда, ясочка моя! Но хватит уж о них, чего слова-то зря тратить, да и время уходит. Иди ко мне, моя ненаглядная… Соломия, как же ж я люблю тебя, душа моя! — Степан… Я тоже… без тебя мне жизни нет и не будет! Дальше были слышны лишь невнятные шорохи, тихие, сдавленные возгласы, стоны и вздохи. Петр усмехнулся и, позабыв про жажду и голод, пошел к себе в спальню.