Глава 12

Март 1857 г.

Петру редко снились яркие, запоминающиеся потом надолго сны. Может быть, именно поэтому он не верил в «предзнаменования и предостережения», кои они могли бы сулить. Во всяком случае, так говорят, а многие — верят. Помнится, Дарья, случалось, целый день ходила мрачная, ежели ночью ей приснились цветы в вазе. Она все повторяла, мол, это к слезам и горестным переживаниям. Отец посмеивался над нею и говорил, что дескать большей глупости в жизни не слыхивал. В наш-то просвещенный век верить снам — это натуральная бессмыслица. Анна же вообще была страшно суеверной. Она, к примеру, шарахалась от крестьянских девок с пустыми ведрами в руках, ежели тем случалось попасться ей на глаза, или расстраивалась, случайно просыпав соль на скатерть, мол это к ссорам. Будто бы и без того их было мало! То же самое было и со сновидениями, взять к примеру ту историю, когда накануне родов ей якобы пригрезилась покойная мать и попросила назвать сына Григорием. А в тот самый день, когда Григорий уехал из дома на учебу за границу, Анна приказала наказать какую-то нерадивую сенную девку за то, что та затеяла мыть полы в комнатах. Анна кричала, что надо совсем уж ума лишиться, ведь всякому известно, что это одна из самых дурных примет: не будет уехавшему доброго пути. Или же незадолго до приезда сына из военного похода Анна несколько раз говорила Петру, что во сне видела то ли воронов, то ли коршунов, и это непременно должно было сулить беду. Петр советовал ей выкинуть дурь из головы и побыстрее позабыть о глупых снах, но Анна не слушала и велела Павлине окропить углы спальни святой водой. Собственно, Анна ему и приснилась. Во сне Петр будто бы снова был дома, в Червинке. Он спустился вниз, хотел уже выйти на улицу, но тут увидел Анну. Она была одета в свое любимое сиреневое шелковое платье, которое, помнится, пошила к празднеству в честь крестин Гриши. Петра изрядно удивило, что Анна была еще совсем юной, такой, какой он увидел ее в первый раз, когда приехал с отцом с визитом ко Льву Аркадьевичу. На руках она держала ребенка, баюкала его, приговаривая, что все де хорошо, зачем же плакать. Петр опешил, увидев эту картину: он ведь твердо знал, что никакой Анны здесь сейчас быть не должно. Анны нет, ведь уже скоро год, как она оставила этот бренный мир… Меж тем, она обернулась, увидела Петра и, грустно улыбнувшись, приложила палец к губам: — Тшш! — тихо проговорила Анна. — Не ровен час, разбудите его, Петр Иванович! Он хотел было спросить, где она взяла младенца, ведь Гришка-то давно не ребенок, но Анна лишь укоризненно покачала головой: — Вы должны помочь Гришеньке! — сказала она. — Ему ведь так плохо, он так плакал, мальчик мой. Которую ночь ведь уже не спит! Я уж с ног сбилась, но ничем ему помочь не могу. А вы… — она вздохнула, отвернулась и вновь принялась баюкать младенца. Петр пожал плечами и — проснулся. Сквозь небольшую щель между портьерами Петр разглядел, что почти совсем рассвело. Уставившись в потолок, он вновь и вновь вспоминал свой странный сон. Покойная Анна Львовна, ребенок у нее на руках… «Вы должны помочь Гришеньке!» — прозвучал в его голове ее голос. Вздрогнув, Петр, осторожно, чтобы не разбудить спящую Ларису, приподнялся, дабы лечь поудобнее. Однако Лариса спала очень чутко, поэтому стоило ему только повернуться и поправить подушку, как она глубоко вздохнула и открыла глаза. — Уже рассвело? — зевнув, спросила она. — Нет еще, — тихо отозвался Петр, — поэтому — спи! Спи, дорогая, еще слишком рано! Лариса вздохнула еще раз, потянулась и тут же тихонько охнула, закусив губу. — Что такое? — тут же встревожился Петр. — Плохо? — Нет-нет, — быстро ответила Лариса, — все в порядке. Просто он опять толкается, прямо с утра пораньше! Петр придвинулся ближе, положил руку Ларисе на живот и улыбнулся: — Ну вот, — проговорил он, — что такое, Лев Петрович? Не иначе, решил пожелать маменьке доброго утра, верно? Но кажется, сегодня ты немного поторопился! Лариса завозилась под одеялом, наконец она улеглась поудобнее, после чего еще раз зевнула и внимательно посмотрела на Петра: — А… вы почему не спите, Петр Иванович? Что-нибудь стряслось? — Нет, — он обнял ее и поцеловал в кончик носа, — ничего не стряслось. Все хорошо! Ты спи, спи, дорогая! — Да, пожалуй, — Лариса прижалась к нему и кивнула, — вздремну… Не стоит говорить ей, решил Петр, а то ведь Лариса тоже (видимо, это свойственно всем женщинам) чувствительна и немного суеверна. Во всяком случае, в вещие сны она верит, это точно. Не так давно она рассказывала ему о том, что еще в Берлине, как раз накануне отъезда, видела во сне плавающую в прозрачной воде необыкновенной красоты рыбу: — Я будто бы босиком ходила по мелководью, то ли река это была, то ли пруд какой, и под ногами у меня плавали рыбы. И они словно светились… и переливались их чешуйки всеми цветами радуги. Представляете? — Разве ж это дурной сон? — спросил у нее Петр. — Напротив, Петенька! Я помню, что проснулась с той мыслью, что непременно должно случиться что-то очень хорошее. Ну и потом… сам же видишь — сбылось! Ведь как говорят, подобные сны как раз к пополнению в семействе. Так может быть, и сегодняшний сон — вещий? — неожиданно подумалось Петру. Гришеньке нужна помощь… Пожалуй, так оно и есть! Петр не дождался ответа от сына: ни на Рождество, ни к новому году Григорий не прислал ни строчки. От управляющего, что самое странное, тоже не было никаких известий, хотя Петр еще в самом первом своем послании, отправленном из Варшавы, наказывал Якову сразу же сообщить ему, если вдруг возникнут какие-то непредвиденные ситуации. Упорное же молчание с каждым днем все больше настораживало, если не сказать пугало. Выходит, остается одно: срочно телеграфировать сыну, а также, на всякий случай, и свату. Если уж и в этот раз не будет ответа, то придется, видно, собираться в обратный путь. Петр тихо вздохнул и посмотрел на лежащую рядом Ларису, прислушался к ее ровному дыханию. Она, конечно, расстроится, ведь с Червинкой у нее связаны, к сожалению, не самые лучшие воспоминания. А здесь она почувствовала себя такой счастливой, что и неудивительно, ведь больше никто не не перешептывался у нее за спиной: вот мол, поглядите, молодая полюбовница пана Червинского, последнее его увлечение. Ему, пожалуй, была простительна этакая прихоть, кто не без греха, а вот ей, и к гадалке не ходи, пришлось испытать на себе всю «прелесть» худых пересудов. Не дай господи попасться на зубок Нежинским сплетницам. Да и сплетникам тоже!

***

Битых три часа провел Петр на городском рынке прежде, чем выбрал добротный экипаж. Он еще неделю назад пообещал Ларисе собственный выезд; во-первых, ему хотелось порадовать ее, во-вторых, это целиком и полностью соответствовало ее статусу примы и лучшей актрисы Нежина, ну а в-третьих, поменьше будет вокруг нее виться всяких нахалов, желающих «оказать мадемуазель Яхонтовой любезность и провести ее домой». Да и вообще, к чему скрывать, стоило ему представить, как Лариса обрадуется подарку, на душе становилось удивительно легко и тепло. Петр с самой первой встречи понял, что она не какая-нибудь там легкомысленная и легкодоступная, желающая денег и покровительства женщина. Лариса быстро дала ему понять, что ей, безусловно, приятны знаки его внимания, и она весьма дорожит знакомством с ним, но это отнюдь не означает, что она готова сразу же броситься к нему в объятия со всеми, так сказать, вытекающими. Как и всякого охотника, Петра это распаляло еще больше, и он поклялся себе завоевать эту женщину. Он ездил в театр чуть не каждый вечер, дарил Ларисе букеты, отвозил домой. Лариса благосклонно позволяла ему оказывать ей знаки внимания, с радостью соглашалась с предложением составить компанию и проводить до дома, мило беседовала с ним о всяких пустяках, но уже на пороге милостиво протягивала руку, благодарила и выражала надежду, что завтра они вновь увидятся. Один раз Петр приехал к ней днем, когда в театре не было репетиций, и когда у него, по счастью, выдалась свободная минута. Сперва они поехали кататься в городской парк, потом гуляли по летнему саду. Разговор у них зашел о предстоящем спектакле, и Лариса в лицах и красках изобразила ему препирательства между нею, директором Разгуляевичем и мадам Канатоходовой по поводу новой роли и того, как следует ее играть. — Вот я им и говорю: «Вы же понимаете, что героиня тщательно хранит секрет о своем прошлом. Она не хочет, чтобы кто-то узнал о нем, поэтому любой намек заставит ее нервничать. Значит, именно это и надобно показать!» А он мне: «Ах, голубушка, сделайте вот так», — и руки заламывает, точно дурак какой, прости господи! Ну и мадам его не отстает: «Ой, Созон Созонович да о чем тут вообще можно говорить!» Представляете, Петр Иванович? Петр хохотал до слез, так уморительно и, кстати сказать, очень похоже у Ларисы получалось изобразить интонации директора театра. — Не сваришь с ними каши, — посерьезнев, проговорила тем временем Лариса. — Да и вообще… В этом театре господин директор думает только лишь о том, как бы сборы сделать еще больше, чем они есть. Ради этого и покровителей ищет для актрис. Даже для мадам Канатоходовой, а ведь она ему… не чужая! Петр остановился и взял ее за руку: — Что же вас держит там, Лариса Викторовна? Ведь вы… вы совсем не похожи на них на всех! — Вы знаете, Петр Иванович, — задумчиво проговорила она, — однажды… уже очень давно, мне еще двадцати лет не было тогда, мы с мамой Раисой, одной очень милой и доброй женщиной, она тоже была актрисой в здешнем театре, и она очень помогла мне когда-то, не будь ее… Впрочем, я сейчас не о том! Так вот, мы с нею были в Петербурге. И нам довелось увидеть «Короля Лира» с самим Каратыгиным*, представляете! Вот это — театр! Вот как надо играть! Чтобы сердце рвалось, и чтобы в зале все, как один, даже вздохнуть боялись, ловили каждое слово. Он — гений, настоящий актер от Бога. А здесь у нас так, ремесло одно! Ну а насчет того, что меня держит… Просто ремесло это, как я уже сказала, дает возможность женщине, вроде меня, оставшейся совсем одной, без близких и родных, почти без состояния, вести сносную жизнь. И не сгинуть в безвестности. Ну а помимо всего… нет! Это очень долгая история, Петр Иванович. Впрочем, вам я могу рассказать ее, но… чуть позже. — А хотите, Лариса Викторовна, — Петр поднес ее ладонь к губам, — я увезу вас в Петербург? Прямо завтра и уедем, — пылко воскликнул он, — только скажите! А может быть, кто знает, вам повезет, и вы сможете выйти на столичную сцену! — Петр Иванович, — грустно улыбнулась Лариса, — вы же и сами понимаете, что это — несбыточные мечты. — Значит, вы будете первой на здешней сцене, — уверенно кивнул Петр, — и это не мечты, Лариса Викторовна, это — явь, поскольку вы, бесспорно, лучше всех! — О, Петр Иванович, вы мне льстите! — покачала головой Лариса. Ему стало понятно, что Ларисе явно неуютно, она будто чувствовала себя чужой среди всей этой театральной публики. А еще Петру показалось, что за всей этой беспечностью и легким, веселым нравом, Лариса прятала какую-то невысказанную боль. Временами, во время разговора, взгляд ее делался настороженным и печальным, словно она вспоминала о чем-то неприятном, о чем хотела бы поскорее позабыть. Вскоре Петр убедился, что не ошибся: Лариса рассказала ему о том, как в юности ее жестоко обманул какой-то проходимец. Она влюбилась в него без памяти, мечтала о скорой свадьбе, но этот негодяй просто забавлялся ею, а после взял да и бросил. Даже не объяснился! Просто, не сказав ни слова, исчез в неизвестном направлении. А бедняжка осталась одна, с разбитым сердцем. Неудивительно, что Лариса никого к себе не подпускала и, по ее же собственным словам, боялась вновь полюбить, а потом — разочароваться. Петр очень хорошо понимал ее, в конце концов когда-то давным-давно ему также пришлось пережить разочарование в любви, а потом жить всю жизнь с нелюбимым человеком, делая вид, что ровным счетом ничего не произошло… Петр вздохнул: ведь как там ни крути, но и он в какой-то мере причиняет ей боль; ведь об их связи могли узнать, и тогда Лариса окажется легкой мишенью для местных кумушек. Уж они-то расстараются, перемоют все косточки. Нужно непременно найти выход, вот только — какой?.. Тогда-то ему в первый раз и пришла на ум идея уехать как можно дальше — из этого города, от местного общества и от собственной же, опостылевшей в конец, жены. Он хотел одного: стать наконец счастливым. Жить по-настоящему, а не изображать из себя респектабельного господина, верного мужа, отца семейства. Перестать прикидываться, а стать таковым по-настоящему. Чтобы рядом была та, кто так сильно запал ему в сердце. Кто заставил его понять, что вся прошлая жизнь его — просто-напросто какая-то темная, глубокая яма, из которой нужно выбираться как можно скорее. И Ларисе удалось вытащить его оттуда: рядом с ней Петр будто вновь увидел солнечный свет и вздохнул полной грудью. Нельзя, ни в коем случае нельзя потерять ее. Потому что тогда он вновь свалится в яму, и обратно ему уже не выбраться. Оставалось лишь решить один вопрос: как быть с Анной. Но Петр решил для начала дождаться свадьбы сына, а потом уж поговорить с супругой по душам, после чего они и разъехались бы с ней окончательно. Анна, ежели ей захочется, могла бы остаться в Червинке, а что до Петра, то он уехал бы, к примеру, в столицу или же вовсе за границу. Разумеется, Лариса поехала бы с ним. Где-нибудь в Париже или, скажем, на Лазурном берегу никому не будет дела до того, венчаны ли они. Что касается Анны, вряд ли он стала бы возражать. В конце концов, если уж начистоту, она и так уж больше восемнадцати лет не является его супругой. После рождения Катьки, когда Анна решила вдруг облагодетельствовать несчастную сиротку, оставшуюся без родителей, она вместе с этим окончательно отдалилась от мужа.

***

Еще тогда, вскоре после рождения Катьки, Петр спросил у жены, к чему ей возиться с девчонкой, которую прижила крепостная девка. Анна ответила, что они де с Петром в какой-то мере виноваты в том, что бедняжка осиротела: — Я отправила ее родного отца на каторгу, хотя… — она пристально посмотрела Петру в глаза, вздохнула и отвернулась. — Значит, мой долг теперь — позаботиться о крошке. Кроме того, я поклялась Соломии, и бедняжка умерла со спокойной душой, я надеюсь… Я не могу нарушить клятву! — Блажь одна, Анна Львовна, ничего больше! — отмахнулся он. — Но раз вас это развлекает, то делайте что хотите, возражать не стану. Больше он к этой теме не возвращался. Анна возилась с Катькой сама, разумеется, при помощи Павлины и старой тетки Матрены. Первые полгода девчонка находилась у матери Павлины, в селе. Анна распорядилась и кормилицу к ней приставить, и чуть не ежедневно справлялась о ее здоровье. А после взяла Катьку в дом; на первых порах она поселила девчонку вместе со своей кормилицей на половине прислуги, в комнате Павлины, и та милостиво приютила их. Когда же Катька подросла, и кормилица стала ей не нужна, Анна распорядилась выделить ей бывшую Гришкину детскую. Сам сын уже занимал более просторные комнаты; кроме спальни и игровой, у него была теперь еще и классная. Ну а когда Гришка уехал на учебу, тут уж Анна, как говорится, развернулась. Полностью, как говорят, растворилась в своей воспитаннице и крестнице. Казалось, ей вообще больше никто не был нужен, кроме Катьки. С Петром она здоровалась по утрам за завтраком и желала ему покойной ночи после ужина. Обедал Петр, как правило, в Нежине, а вечерами частенько ездил в клуб, вместе они с женой практически никуда не выезжали. Иногда, правда, устраивали приемы по праздникам, но после смерти Александры Дорошенко и Федора Косача, ближайших знакомых Анны и Петра, прекратились и приемы в Червинке. Так вот и шла своим чередом их жизнь — ни шатко ни валко. Словом, на чудачества супруги Петр закрывал глаза, пусть ее тешится. Тем более, что в глубине души он, как ни крути, чувствовал и свою вину за все случившееся. Доведись Петру самому решать то проклятое дело, он бы велел просто отделать Степку по первое число, продержал его пару недель в холодной, а после продал бы от греха вместе с той девкой и их нагулянным ребенком заодно. Но Анна тогда целиком и полностью взяла дело в свои руки, поэтому Степан Задума вместе со всем своим семейством отправился в Сибирь, а Соломия на работу в поле. Когда же выяснилось, что она тяжелая, Анна поселила ее все у той же Матрены и велела заботиться чуть ли не как о пани. «Дабы ребенок родился здоровым», — решила она. Петр не вмешивался. Поначалу ему было не до того, он после той драки со Степаном чуть не полмесяца не выходил из своей спальни, а потом — стало все равно. — Я ведь и ваш грех отмолить пытаюсь! — бросила ему один раз Анна в ответ на упрек о глупости и бесполезности всей этой затеи: холить и лелеять Соломию Вербицкую вместе с ее дитём. Более никаких уговоров она не слушала, и Петр махнул рукой, в конце концов, отчасти-то она была права. Да, конечно, грешен, очень часто Петр вел себя не так, как приличествует примерному мужу, и верность венчанной своей супруге не хранил, как обещался. Что же до Вербицкой-старшей, то коль скоро Анне все известно, она должна была знать еще и о том, что ничего у Петра с той девкой не было. Скорее всего, Анна просто решила поиграть в добрую хозяйку и облагодетельствовать сиротку. Если подумать, то ведь это дело — богоугодное… Опять же, Гришка к тому времени почти совсем взрослым стал, и Анна понимала: скоро он уедет из родного дома да и поминай как звали. Не станет же он, в самом деле, веки вечные подле матушки сидеть. Так что, решил Петр, пусть уж жена развлекается. Сам же он всячески подчеркивал, что ему до Катьки нет ровным счетом никакого дела. Но так или иначе, супружеские обязанности свои Анна с того времени напрочь игнорировала. И по правде сказать, Петр не слишком-то и сожалел об этом. Анна была неплохой женщиной, с ней ему было неплохо, но… увы, он не любил ее. С самого начала он испытывал к ней лишь определенного рода симпатию пополам с жалостью, а еще сюда примешивалось желание досадить бросившей его Любе. Отец и Лев Аркадьевич все решили, как это и было принято испокон веков, и поженили своих детей. Им же с Анной оставалось смириться и надеяться на лучшее. Он бы возможно смирился, но Анна, ко всему прочему, была излишне холодна с ним. Тут уж ничего не попишешь, такова ее натура, и вполне возможно, кому-то по нраву именно такие женщины. Но Петру до невозможности не хватало страстности, пылкости, нежности и ласки. С Анной он не испытывал и сотой доли того наслаждения, как это было с Любой. Вот он и искал, так сказать, утешения. Но увы, ни с одной женщиной он не чувствовал себя таким счастливым, как с бывшей любовницей, и это, надо сказать, удручало. Лишь спустя много лет, встреча с Ларисой заставила его вновь испытать ту бурю страсти и желания, как в молодости. Больше того, на сей раз это было еще ярче, еще сильнее! Может быть, оттого, что в последний раз? Ведь молодость-то давно прошла… Да, именно так: Лариса — его последняя любовь, и оттого самая крепкая и самая страстная.

***

— Я гляжу, вас можно поздравить с удачной покупкой, Петр Иванович? — Петр, полностью довольный новым своим приобретением, собирался уже покинуть базар, когда увидел Никифора Кожемского, почтенного супруга Варвары Егоровны, одной из добрых знакомых Анны. Право слово, после смерти Александры Дорошенко Анна будто вовсе разучилась выбирать себе подруг. О чем вообще можно разговаривать с этой старой ханжой? И супруг ее не отстает от женушки! — Лишний выезд вам ведь не помешает, так? — осклабившись, продолжал меж тем Никифор Лукич. — Да, вы абсолютно правы, любезный сосед, — натянуто улыбнулся Петр. — Прошу покорнейше извинить меня, но… дела! — он чуть приподнял цилиндр и поспешил откланяться. — Конечно, конечно, не смею задерживать! — донеслось ему в спину. «Пошел ты к черту!» — мысленно выругался Петр. Тогда он не обратил внимания на ехидные нотки в голосе «любезного соседа», а когда вечером вновь встретил его в ресторации, то просто сделал вид, что не заметил. Впрочем, и тот, кажется, не обратил на Петра внимания, а равно и на Ларису, в обществе которой Петр и проводил тот вечер. Все-таки, стоит признать, что Петр слишком был ослеплен страстью и совершенно не думал о последствиях. Больше того, ему было попросту наплевать на них, вот он и позабыл обо всякой осторожности. В результате же о его романе с Ларисой не судачил в Нежине, судя по всему, только ленивый. В частности же Никифор Кожемский, и к гадалке не ходи, растрепал своей женушке, что лично видел Петра и мадемуазель Яхонтову в ресторане, ну а Варвара Егоровна, разумеется, тут же прибежала доложить обо всем Анне. Дражайшая же супруга, выждав зачем-то целый день, на ночь глядя явилась к нему в кабинет и закатила сцену. — Мне давно известно, — начала она, — что вы и прежде не отличались безупречными манерами, поэтому я научилась на многое закрывать глаза, но теперь… Если речь идет о чести нашей семьи, то молчать я не стану! — Извольте говорить яснее, Анна Львовна, — спокойно ответил Петр и откинулся на спинку кресла. Он уже догадался, о чем именно пойдет речь, но изо всех сил старался не показывать истинных своих чувств. Анна же окончательно вышла из себя: — Вы думаете, что все эти годы я ничего не знала о каждой из этих… ваших… Авдотий, Глафир, Акулин, Василин и прочих?! — У вас отменная память, — недобро усмехнулся Петр. — И что? — его так и подмывало сказать, что ежели б сама Анна проявляла к нему более пылкие чувства, глядишь, никакие Авдотьи и не понадобились бы. Но покуда ему еще не хотелось быть с ней грубым. — Это трогало мои чувства, — продолжала Анна, — но не задевало моей чести. Но теперь же вы перешли все границы! Лжец! Мерзавец! Я понимаю теперь, откуда взялась эта внезапная страсть к театру, к искусству! — голос ее сорвался. В запале она смахнула со стола на пол чернильный прибор. — Вы думаете, — быстро смахнув слезы, проговорила она, — я не способна на безумства? О, нет! Я… я официально разведусь с вами. И потребую, слышите, потребую возвращения приданого! А вас, дорогой мой герой-любовник, ославлю на всю Черниговскую губернию. — Все? — не меняя ни позы, ни тона, спросил Петр так, словно интересовался у нее, когда же наконец подадут ужин. Хотя на самом деле в ту минуту ему тоже очень хотелось схватить что-нибудь со стола, вон, хоть кожаную папку для важных документов, да и запустить… желательно милой женушке прямо в голову. Анна же метнулась к камину, сняла с каминной полки фарфоровую вазу и с наслаждением расколотила об пол. — Вот теперь вижу, что все, — поднялся Петр. — Так вот, Анна Львовна, все, что вы мне только что тут наплели — чушь полная, ни со мной, ни с действительностью не имеющая ничего общего. — У меня была Варвара Егоровна. Ваш роман — главная Нежинская сенсация! А вы, господи, какой позор, герой пошлых анекдотов и сплетен. И я вместе с вами! Ну, скажите же мне, зачем ей это придумывать?! — Да откуда я знаю! — взорвался Петр. — От скуки, от зависти, мало ли отчего! Я не собираюсь разбираться, почему эта старая перечница вдруг рехнулась и нагородила вам черте чего. Так что не извольте беспокоиться, никакого скандала не будет. Все, — он вышел из-за стола и направился к двери. — Мне пора ехать! — Ехать?! — донеслось ему в спину, а вслед за этим полетели на пол и оставшиеся на столе бумаги и серебряный колокольчик для вызова прислуги. — Куда? К ней, да, в Нежин? — Дорогая моя! — резко развернувшись, Петр в два шага преодолел расстояние между ним и женой. Теперь он стоял к ней вплотную. — Я всю жизнь, — медленно, тщательно выговаривая каждое слово, проговорил он, при этом не отрывая взгляда от Анны, — ездил куда хотел и как хотел! А для подобных сцен, сдается мне, вы слишком много пожили, так что давайте-ка без этих пошлых драм! Я ни перед кем не собираюсь отчитываться, понятно? Анна чуть вздрогнула и отпрянула от него, словно боялась удара. Но Петр уже не обращал на нее никакого внимания, он вышел, хлопнув со всей силы дверью и поехал в Нежин, несмотря на поздний час. Да, он был, пожалуй, слишком груб с Анной, все же, если начистоту, в одном она была права: об адюльтере Петра стало известно. И если бы жена не принялась кричать на него, возможно, он воспользовался бы поводом, повел разговор по-иному, и в итоге все решилось бы так, как он себе и представлял. Но его вывел из себя надменный тон Анны, а равно и ее претензия на роль строгой хозяйки и ревнивой жены. Где она, спрашивается, была раньше? Двадцать лет без малого она живет в отдельных комнатах и требует после этого от него верности? Это же просто-напросто смешно! Или она испугалась, что Петр и в самом деле может уйти от нее навсегда? Раньше-то Анна закрывала глаза, как она сама выражается, потому что чувств там не было никаких, кроме, давайте уж трезво на вещи смотреть, похоти? Нынче же… да, тут вы снова правы, Анна Львовна, это не просто «любовь к искусству». Это… любовь. Самая что ни есть настоящая. Та самая, которую вы мне дать так и не смогли. Впрочем, конечно, Анна-то в этом не виновата. Никто не виноват — вот в чем дело. Ко всему прочему, Петр не забыл и недавнюю размолвку, когда Анна отказалась продавать Катьку Алексею Косачу и расстроила таким образом их союз. Петр, помнится, принялся выговаривать ей, мол, какой в том смысл, ведь Косач принес деньги для выкупа, стало быть, он становится хозяином Катьки и волен поступать с ней как ему вздумается. Стоит сказать, Петру очень импонировал поступок Алексея. Вот чему бы Гришке-то поучиться было: увидел девку, воспылал страстью, пообещал в лепешку разбиться, но добиться своего. Причем не под кустами с нею тайком обжиматься, а на законных основаниях. И как сказал — так и сделал. Петр был поистине восхищен этим, чего греха таить, ведь и он сам в молодости готов был ровно на то же самое. И у него, как и у Лешки, все сорвалось в последний момент… Словом, вот таким сыном можно и впрямь гордиться, повезло Федору Семеновичу, жаль, не дожил, бедняга, до светлого часа. А Гришка только и может, что ныть, как ему денег мало, да тайком все на ту же Катьку слюни пускать. Тьфу! И в кого только такой малохольный уродился, господи прости. И как он только войну-то прошел, вот что удивительно! Да еще и героем стал, с его-то характером, Петр не удивился бы, коли узнал, что Гришка где-нибудь при штабе тихо отсиделся, а пороху и не нюхал вовсе… Словом, Анна не позволила Алексею утолить свою страсть с Катькой. Петр попытался было возразить, мол, не след ей идти наперекор и чувствам молодых, а самое главное — его желаниям. В конце концов, он хозяин у себя в поместье! Анна же на это заявила ему, что дескать, может быть, крепостные, а в частности Катерина, и принадлежит формально Петру, но вот дом — ее, Анны. Каково? Вспомнила, называется! Однако же, у супруги весьма избирательная память, ведь когда они только-только приехали в поместье, дом этот «фамильный» грозил рухнуть им на головы. И лишь его стараниями, а равно и деньгами его отца Червинка стала тем, чем стала! — Неблагодарная дрянь! — выругался про себя Петр, забираясь в экипаж. Недолго думая, приказал он кучеру ехать в Нежин, к Ларисе. Полночи он не мог успокоиться, до того его разозлил разговор с Анной, ее высокомерие и поза вечной терпеливой страдалицы. А ведь, если вспомнить, так оно все и шло с самого начала. И опостылело Петру уже давным-давно, но вот, видимо, время пришло, и «нарыв» прорвался. Требовалось срочно что-то решать, он даже думал уехать той же ночью, но останавливало лишь одно: нежелание оскорбить будущего свата и усугублять скандал. Что ж, решил Петр, на свадьбе он присутствовать будет, а дальше — простите, Анна Львовна, но вы сами же и заговорили о разводе. Вот только поглядим еще, с чем вы останетесь, и кто на самом деле окажется «ославленным на всю губернию». Злость и раздражение завладели им целиком и полностью, ему хотелось укорить Анну, поставить ее на место, дабы зареклась впредь строить из себя «настоящую хозяйку». Сейчас он, конечно, поступил бы иначе. Но задним умом, как говорится, каждый крепок. Ему все-таки удалось убедить Ларису приехать в Червинку и выступить на свадебном торжестве, спеть романс. Она отговаривала его от этакого безумия, но Петр стоял на своем. — Ларис, ты поверь, бояться нечего, никто тебе и слова не скажет. Это мой дом! И я буду приглашать туда тех, кого хочу видеть. Приезжай, а, — он взял ее за руку, — хоть один человек там будет, на которого приятно посмотреть! — Ох, Петр Иванович, — покачав головой, вздохнула Лариса, — не кончится это добром! Анна почти и не видела Ларисы в тот день… Она застала разгар отвратительного скандала, который устроил Петру Григорий. Что ж, приходится признаться, за дело устроил… Когда Анна упала замертво, Петр тут же позабыл и обо всех ссорах с нею, и о недавней драке с сыном, он думал только о том, что все должно было окончится не так. — Даже не подходи! — сцепив зубы, процедил ему Григорий, когда тело Анны уже перенесли в комнату, а гости разъехались. — Не смей! Это все ты, ты один виноват! Всю жизнь ты над ней измывался, а под конец еще унизил, ненавижу тебя! Ты — убийца! — Да как ты… — начал было Петр, но так ничего больше и не смог сказать. — Я ж не знал, что вот так оно все… Не думал такого! — жаловался потом хмельной Петр сердобольной шинкарке, которая заботливо подливала ему горилку и пододвигала тарелки с солеными огурцами, помидорами и квашеной капустой. — А он говорит — убийца. Родной-то сын… А впрочем, и правда: убийца. Как жить?.. — На все воля божия, — вздохнула кабатчица. — Не надо так, Петр Иванович! Возвращаться домой он не хотел, вспоминать лишний раз обо всем — тоже. На другой же день он велел крепаку Гнату отвезти его в Нежинскую гостиницу, а после — прислать ему чистое платье. Ночью он почти не спал, думал о том, что в словах той простой деревенской бабы была доля истины: жить дальше ему отныне придется с этим грехом на сердце. Но тут уж никуда не денешься. А жизнь, как ни крути, продолжается…

***

Наверное, Григорий до сих пор так и не простил ему до конца всего, что случилось с Анной. Мысли Петра раз за разом возвращались к одному и тому же. Он сыну об этом и написал в последнем письме, которое отправил еще в ноябре. Если Гришка и сам уже стал отцом, то ему должно быть под силу теперь окончательно простить своего отца?.. Ведь не только же плохое было в их жизни. Когда-то Григорий и впрямь любил и уважал его, был привязан. Петр на все был готов, чтобы вернуть доверие сына. И чтобы то дитя, которое носит сейчас Лариса увидело свет на родной земле, в доме, что служил настоящей крепостью и отцу его, и брату. И чтобы у них была одна большая и счастливая семья. А если с Гришкой и впрямь беда? — вновь вспомнился Петру давешний сон, никак не дававший ему покоя. Иначе и быть не может, наверняка вляпался в какие-то неприятности, и ему действительно нужна помощь. Никакие ссоры и обиды не заставили бы его молчать. Хотя бы даже и для того, чтоб послать любезного papà к черту, написал бы пару строк, не отказал себе в удовольствии. Да и денег попросить опять же не преминул бы. Выходит, надо собираться в дорогу: одного Гришку бросать Петр не собирался. Пусть уж такой: непутевый, обидчивый, упрямый, мот и транжира, но он — его сын, плоть и кровь. Ежели с ним случится что нехорошее, то Петр не простит себе. Нет, второй такой груз на душу свою он не возьмет. Нужно подготовить все к отъезду, но прежде — посоветоваться с доктором: перенесет ли Лариса долгую дорогу, и не повредит ли это их ребенку. Правда, Лариса носит, слава богу, очень хорошо, да и доктор уже не раз говорил, что все идет просто превосходно, но все-таки нужно быть уверенным до конца. Не хватало только, чтобы с ней и ребенком что-нибудь случилось! Такого удара Петр точно не перенесет, это он знал точно. В раздумьях Петр провел все утро. Когда они с Ларисой спустились к завтраку, то стол был уже накрыт. Что ж, откладывать дело в долгий ящик ни к чему, следует поговорить обсудить все прямо сейчас. — Петенька, — Лариса подвинула ему масленку, — я говорю, что сегодня, кажется, потеплело… Я так люблю весну! Но это не главное, — тут же перебила она саму себя, — я ведь не о том совсем! Я тут подумала, — Лариса помешала ложечкой чай с молоком, к которому пристрастилась с недавних пор, — мы могли бы устроить детскую в той комнате, что напротив спальни. Сюзетт говорила, раньше там была гостевая, но зачем она нам, правда? Мы бы там все обустроили, чтобы было уютно. Пора ведь уже позаботиться об этом, не так уж долго осталось ждать. Петр поднял глаза и улыбнулся ей: — Лариса, — Петр привстал, протянул через стул руку, накрыл своей ладонью ладонь жены, — послушай… Словом, я думаю, нам с тобой в скором времени придется уехать. — Вернемся в Нежин? — подняв на него чуть грустный взгляд, спросила Лариса. Петр кивнул: — Ты понимаешь… все-таки неспокойно у меня на сердце, я говорил уже. Чем дальше, тем больше! А кроме того… Лариса поднялась, обошла стол и встала у Петра за спиной: — А кроме того, твои дела, поместье, завод, твои сын и невестка, — за всем нужен глаз да глаз, да? — спросила она, положив руки ему на плечи. — Сама понимаешь, — улыбнулся он, обернувшись к ней. — Понимаю, — кивнула Лариса и вздохнула. — Праздная жизнь, что мы вели тут — это, с одной стороны, прекрасно, но… Она ведь не могла длиться вечно, верно? — Ты только не переживай, Лариса, я тебе обещаю, что все у нас с тобою будет как должно! Больше на тебя никто косо не посмотрит. Не посмеют! Лариса наклонилась, обняла его за шею: — Вы приняли решение, Петр Иванович, а мой долг отныне — поддерживать вас в ваших решениях и начинаниях. Я с тобою, — прибавила она, целуя его, — надо будет — на край света пойду, куда скажешь! — Ну, так далеко все же не придется! — облегченно вздохнув, улыбнулся ей Петр.