Глава 21

Апрель 1846 г.

В общем и целом Петр остался доволен отчетом Якова о севе, однако же, само собой разумеется, он не преминул сообщить управляющему, что завтра же лично поедет и проверит все сам, дабы убедиться в том, что все идет как должно. — Конечно же, Петр Иванович, как иначе-то, — подобострастно взглянул на него Яков, — вы же всегда лично изволите контролировать… — Что там еще на сегодня? — перебил его Петр, пододвигая себе документы, присланные утром с судостроительной верфи. Требовалось просмотреть отчеты и все тщательнейшим образом сверить, поскольку не так давно появилось у Петра подозрение, что тамошний управляющий нечист, увы, на руку. — Так… по поводу хозяйства все, вроде, пане, — поклонился Яков. — Только Анна Львовна еще третьего дня просила вам напомнить, что должна приехать новая гувернантка. Для Кать… мадемуазель Китти, — тут же поправился он, и от взгляда Петра не ускользнула язвительная усмешка. Он вздохнул: вот, пожалуйста, прислуга уже начала за спиной шептаться о чудачествах хозяйки, но Анне что горох о стену. Она, кажется, возомнила себе, что эта девчонка и впрямь ее дочка. Эдак не оглянешься, и соседи начнут шушукаться, не все же разгульный нрав Шеферчихи-то обсуждать, сие им, пожалуй, давно прискучило. Впрочем, и сама мадам, справедливости ради, немного поутихла. Прекратились, во всяком случае, ее скандальные выходки, вроде той, что она устроила тогда у Дорошенко или же вскоре после этого — в театре. В день бенефиса Алевтины Канатоходовой, видно, с того самого вечера у Дорошенко мадам Шефер так и не успокоилась, она выкупила весь партер и… несчастная актриса оказалась вынуждена играть перед пустым залом. Занята оказалась лишь галерка, которая, к слову, приветствовала свою любимицу оглушительными овациями. Директор тут же распорядился, чтобы зрителям галерки позволили переместиться в первые ряды, и таким образом бенефис был спасен. Этого неугомонной Серафиме Павловне показалось мало, и в другой раз она вновь выкупила довольно большое количество мест, наняла каких-то бродяг, которые освистали приму и забросали ее тухлыми яйцами. Разумеется, спектакль был остановлен, явился городовой, и вскоре нарушителей порядка задержали и препроводили в участок. Поначалу они возмущались, говорили, что де это единственный способ дать понять директору театра: «Канатоходова — актриса хуже некуда». Именно так в один голос твердили все задержанные, но потом один из них, испугавшись тюрьмы, проговорился, что на самом деле им щедро заплатила пани Шефер. Актрисе тут же были принесены извинения, а пани Шефер довольно зло и резко высмеяли в газете. Она рвала и метала, грозилась убить «ничтожного бумагомараку», однако же очень скоро общество сладострастно обсуждало новый фортель Шефер: «бумагомарака», он же молодой писатель-фельетонист Ипполит Бондаренко, сделался ее любовником и писал теперь исключительно разгромные статьи все о той же Канатоходовой. Впрочем, зная превосходно о том, кто за ним стоит, на статейки те никто не обращал внимания, а Алевтина Прохоровна по-прежнему блистала на подмостках, к вящей радости своих обожателей, коих было предостаточно. — Так я позову их? — вопрос Якова вывел Петра из задумчивости. — Кого? — переспросил он. — Так говорю же, — пожав плечами, отозвался Яков, — Серчиху и Филиппа Кобзаря. Они опять там чего-то не поделили, а дурная баба даже дочь с собой притащила. Но ежели вам недосуг, то я их враз с крыльца-то провожу! — Да нет, зови давай, — вздохнул Петр. — Но предупреди… Впрочем, нет, я сам. Зови-зови!.. Обычно Петр принимал людей по понедельникам, так уж повелось у него: выслушивал разные споры и раздоры, что нет-нет да возникали у крестьян промеж собой, и они, не в силах разобраться сами, шли к пану на поклон. Он старался разобраться в том, что, собственно, произошло, и рассудить спорщиков по справедливости. Однако же, Серчиха, она же Прасковья Никитична Серко, вдова бондаря Ефрема, повадилась ходить к Петру чуть не каждую неделю и каждый раз с новой бедой. То у нее козы старой Ненилы Кротовой «всю капусту на огороде пожрали, нехристи», то сыновья Игната Ярко яблони обломали, «отходить озорников за то розгами так, чтоб полгода сидеть не могли», а то «старая карга», и «ворожейка треклятая» тетка Матрена напустила порчу на ее корову, отчего та молока стала давать втрое меньше. Поначалу Петр, как водится, пытался помочь решить те свары миром: приказал виновникам возместить Прасковье понесенные убытки, но на заявлении про порчу, наведенную якобы на корову, у него лопнуло терпение. — Что за глупости, — воскликнул он, — какая еще, к чертям, порча? Ты что, Прасковья, белены объелась? — Вот! — кивнула Матрена. — Совсем страх потеряла, дурная баба, да ты сама… — Мать моя всегда всем помогала, бесстыжие твои глаза, — встряла дочь Матрены Павлина, которая также присутствовала при разговоре. — Детей твоих приняла в свои руки! Тебя вылечила, когда спину у тебя прострелило, забыла нешто? — Да кто ее знает, чем она лечила, ведьма несчастная! Может быть, в доверие втиралась, а теперь… Днем-то она одной рукой лечит, а ночами другой рукой ворожит, хворобу насылает. Не на люд честной, так на скотину! А не то и на помеле летает на шабаши свои, с нечистым миловаться. — Да чтоб у тебя язык отсох, черноротая! — сплюнула Павлина. — Вы глядите за ними, пан, — стояла на своем Прасковья, — а не то они и вас… Берегитесь ее, вот я что я вам скажу! — А что, Матрена, — усмехнулся Петр, — неужели и правда на помеле летать можно? Я бы, честно признаться, полюбопытствовал. — Да Христос с вами, пан! — перекрестилась Матрена. — Вот, — она повернулась лицом к иконе в красном углу, — истинный крест, никогда я такого даже и не умышляла. — Видала? — прищурившись, спросил Петр у Прасковьи. — Была бы она ведьма, с нечистым зналась, так рука у нее не поднялась бы на святой образ креститься. Так что… поди-ка ты прочь с глаз моих, и ежели еще раз с подобной ерундой вздумаешь беспокоить, велю Якову подол тебе задрать да высечь, чтоб неповадно в другой раз было глупостями разными от дел меня отвлекать. — Поняла? — повернулся к ней Яков. — Давай, ступай отсюда! — Благодарю вас, пан, — поклонилась ему Матрена, — от стыда избавили, она ж, гадюка эта, по всему селу меня позорить вздумала! А корова — кабы она ее вовремя выгоняла в поле да… — Ладно уж, — кивнул Петр, — в другой раз не станет ерунду всякую городить, поостережется. И вот опять у «чертовой бабы», как выражался Яков, что-то стряслось. Прасковья, оттолкнув с дороги Якова, ввалилась в кабинет, таща при этом за шкирку Филиппа Кобзаря, хлипкого, тщедушного мужичонку с растрепанным соломенным чубом, да свою собственную дочь, невзрачную, худенькую, веснушчатую девицу. — Ну, что на этот раз? — строго взглянул на них Петр. — Пан великий, — отпустив Филиппа и девицу, Прасковья заломила руки и бухнулась на колени, — не губите только, смилуйтесь! Я же одна одинешенька, — запричитала она, что плакальщица на погосте, — вдовою осталась, никому не нужная, всяк в меня теперь плюнуть может. Вот и этот… — кивнула она на Филиппа, — унизил, погубил!.. — Что стряслось, говори ты толком! — прервал ее излияния Петр. — И встань, не ползай! — Этот негодяй, — поднялась Прасковья, — обесчестил мою дуру, — пальцем она указала на девицу. — Хоть бы седин своих постыдился, охальник, ведь сам-то уже вдовый, у него дети выросли, а туда же — пакостить удумал, девку молодую захотел, ишь ты! — Да я, — начал было Филипп, — и близко не подходил… — Помолчи уж! — прикрикнула на него Прасковья. — Сама их застигла прямо, можно сказать, за энтим делом. В коровнике! Тьфу, срамота какая, господи помилуй! Пане, — она умоляюще посмотрела на Петра, — велите ему жениться! А то он уж вон, вокруг дочки Степаниды гоголем стал ходить… Нет уж, пускай женится на моей дуре, а то хорошо устроился, хрыч старый! — Вот тебе здравствуй, — рассмеялся Петр, — сватом у тебя я еще не был! — Петр Иванович, да ведь в вашей власти, приказать ему прекратить безобразить и не позорить девку. Кому ж я ее теперь спихну-то, порченную! — А я не пойду за Фильку, — подала тут голос девица. — Не хочу за него, не люб он мне! Да и голодранец к тому же, хата вот-вот развалится у него! — В коровнике валяться, был мил, а теперь уже нет? — вскинулась Прасковья. — Любишь кататься, люби и саночки возить, вот что! — Да надоел он мне! — выдержала взгляд матери девица. — Пане, вы ее не слушайте, она у меня дюже дурная! — махнула рукой Прасковья. — Да и я не хочу на ней жениться, — вновь подал голос Филипп, — больно мне нужны надкусанные яблочки, она ж до меня с Захаркой-ковалем путалась, все про то знают! — Да как ты смеешь, сморчок дохлый, наговаривать?! — накинулась на него с кулаками Прасковья. — Так, ну-ка хватит! — стукнул кулаком по столу Петр. — Пане, а давайте я им всем троим батогов пропишу, а? — проговорил молчавший до сих пор Яков. — Успеется еще, — отмахнулся Петр. — Погоди покуда. Ну вот что, Прасковья, я тебя предупреждаю в последний раз: еще одну свару с кем затеешь, Якова дважды просить не надо, сама знаешь, он уж тебя попотчует. Теперь с тобой, — взглянул он на съежившегося под его взглядом Филиппа. — Эту, допустим, в жены ты не хочешь, а девок портить по деревне, гляжу, ты первый? — Я… я, — залепетал Филипп, — даже и не думал. Я, пан, с ней только потому, что она сама меня позвала, а так-то я никогда и не пошел бы, больно надо! — Яков, — вновь позвал Петр, — кто там у нас не так давно жалился, что одной хозяйство не потянуть, без мужика все в упадок придет? — Верка-солдатка, — подсказал Яков. — Она баба хорошая, работящая, да одна осталась, тяжко ей без хозяина. — Ну вот, совет да любовь, коли он ей приглянется. — Да Верка давно уж глазки строит, завлекает, — хмыкнул Филипп, — еще когда Михей, мужик ее, живой был… Лет пятнадцать тому уж. — Вот и славно. — Петр поднялся, вышел из-за стола и приблизился к дочери Прасковьи, которая стояла, глядя в пол, тщательно изучая узоры на ковре. — Тебя как звать-то? — спросил он, взяв ее за подбородок. — Фрося, пан, — подняла глаза девица и тут же потупилась, опустила взгляд. — Евфросинья. — Она вновь быстро вскинула голову, встретившись с Петром взглядом, робко улыбнулась и закусила губу. Если так присмотреться, то не такая уж она дурнушка, как показалось поначалу, подумал он. — Вот что, Фрося, — сказал Петр, — в девки комнатные, в прислужницы к моей жене пойдешь. Ей как раз горничная нужна, прежнюю она распорядилась замуж выдать. — Пойду, пан, коли ваша ласка, — исподлобья глянула на него Фрося, еще раз украдкой улыбнувшись при этом. — Ну, значит, решено. — Ох, пане, — обрадовалась Прасковья, — спаси Христос! Хоть глаза мозолить мне не будет… — И помни, что я сказал про свары с соседями. — Батоги за тобой уж соскучились! — прибавил Яков, выпроваживая посетителей. Анна, как Петр догадался, была в гостиной: развлекалась со своей так называемой воспитанницей. Звуки терзаемого Катькой рояля Петр услышал сразу же, как только вышел из кабинета. После того, как просители ушли, он решил пойти и обрадовать дорогую супругу известием о новой горничной. Кто знает, усмехнулся он про себя, не окажется ли она такой же горячей да страстной, какой была покойница Акулина. Девица-то, видать по всему, себе на уме, и до ласк мужских дюже охоча, а он, признаться, тоже по женскому теплу соскучился. Законная жена уже который год его будто и не замечала, жила по-прежнему в отдельной спальне, к Глаше он давно охладел, а больше как-то никто ему до сего дня не приглянулся. Вот разве что эта Фрося… Ну не в дом же терпимости идти, право слово! Это Суслов вон любит хвастаться своими «подвигами» со жрицами любви, а Петр, честно говоря, подобными развлечениями брезговал. Ему нужно было хоть чуть-чуть, но увлечься очередной своей пассией. Музыка смолкла сразу же, стоило ему только переступить порог комнаты. Катька прервала свое мяуканье, ах, простите! — песню, что она так тщательно разучивала, вскочила, точно ужаленная, склонила голову и сделала книксен: — Bonjour, monsieur! — тщательно выговаривая каждое слово, произнесла она. Анна так и засияла от умиления, но Петра сии экзерсисы мало впечатлили: — Поди-ка отсюда, — буркнул он, — думаю, хватит на сегодня пения вашего. Катька сникла, потупилась и торопливо кивнула. — Китти, детка, — Анна ласково улыбнулась и погладила девчонку по голове, — иди пока к Павлине, она тебе даст молока с медом. — Хорошо, крестная! — отозвалась мигом повеселевшая Катька и, радостно приплясывая, выбежала из комнаты. — Петр Иванович, — укоризненно покачала головой Анна, — ну неужели же вам трудно хотя бы сделать вид, будто успехи девочки в музыке и французском вас радуют? Она так старалась, готовила урок, да и месье Анри ее хвалит, говорит, у нее истинный талант! — Мне какая печаль? — пожал плечами Петр. — Это ж вы с нею носитесь, точно с писаной торбой. Только перевод деньгам эти ее песенки, пляски и прочее. В актерки, что ли, ее готовите? — ехидно осведомился он. — Вот еще, — передернула плечами Анна. — Хотя, кто знает, вдруг она и впрямь сможет сделаться настоящей звездой, даже и на Парижской сцене, чем черт не шутит? — Ежели ей повезет найти богатого любовника, то, безусловно, сможет, — согласился Петр. — Как вам не совестно говорить этакие вещи о несчастной девочке?! — тут же возмутилась Анна. Петр махнул рукой: — Ладно, хватит уж о вашей милой протеже, я не за этим вас искал. Вы мне лучше скажите, не было ли письма от оболтуса нашего? Анна ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула и поспешно отвела глаза. — Так! — вновь начал заводиться Петр. — Опять он там учудил чего-нибудь непотребное? — спросил он, нахмурив брови. — Петр Иванович, вы… только не переживайте так, но просто… Гришенька наш пишет, что в скором времени приедет домой. Но ему нужны деньги. — Сколько? — закатил глаза Петр. — Две с половиной тысячи, — еле слышно прошептала Анна. — Но я вам клянусь, что… — Он что, — вскричал Петр, — в золотой карете домой едет, как государь император?! В сопровождении двора и иностранных послов?! Куда он опять умудрился спустить такую прорву денег, проигрался снова? — Наверняка его обманули! — принялась нервно хрустеть костяшками пальцев Анна. — Он такой доверчивый у нас! — Олух он у нас царя небесного, — парировал Петр. — Пятнадцать лет обалдую, а он уже, глядите-ка, наладился семейные капиталы разбазаривать! Что дальше-то будет? — Именно потому, что ему всего пятнадцать, — вновь бросилась на защиту своего драгоценного чада Анна, — и он столь чист и наивен, его так легко обмануть. Тем паче, что в столице много соблазнов, буквально на каждом шагу, будто вы не знаете! — Вот значит, пока ума не наберется, нечего ему в столице делать, раз не впрок ему наука, все равно вон от учителей одни жалобы, — проворчал Петр. — Когда он приедет? — К лету, должно быть, — вздохнула Анна. — Как ни крути, долг-то все равно надо выплатить… Но умоляю вас, не будьте с ним слишком строги и не хватайтесь сразу за розги, как в прошлый раз. Гриша так переживал, когда вы его наказали! — у нее выступили слезы на глазах от волнения. — Строг… Я с ним слишком мягок, Анна Львовна, вот что! Что ж, в Лейпциг когда поедет, — решил Петр, — выделю ему содержание рублей в двести — на месяц. И больше ни гроша не получит! Хватит! Профукает все в два дня на карты ли, на девок или еще на что — будет голодом сидеть до следующего месяца! Может быть, хоть так поумнеет. — Зачем же так сурово с мальчиком? — взмолилась Анна. — Ведь он же наш сын! — А я не джин из восточной сказки, Анна Львовна, и колдовать не умею, и деньги те не из воздуха достаю! — Я все понимаю, но… — Анна Львовна, прошу, давайте покуда сменим тему. Ибо все уже сказано. Она недовольно поджала губы, как делала всегда, когда желал показать, что обижена и рассержена: — Как скажете, Петр Иванович! — Я, собственно, собирался вам сказать, что нашел вам новую горничную. Завтра она явится, и коли вы останетесь довольны ею, пусть остается при вас. Анна еле заметно усмехнулась, будто вспомнила о чем-то не слишком приятном: — Чрезвычайно признательна вам, Петр Иванович. Надеюсь, она окажется расторопной и благовоспитанной. Петр не успел ей ответить, поскольку их разговор прервал Фрол, явившийся доложить, что прибыла Серафима Павловна Шефер. — Говорит, у нее к вам, срочное дело, Петр Иванович. — Что ж, проси!

***

Анна сжала кулаки, почувствовав, как злость и раздражение вновь охватили все ее существо: да будет ли когда конец этому бесстыдству! Что этой ужасной женщине понадобилось на сей раз, мало ей было скандала у Александра Дорошенко и всех тех бесчинств, что она вытворяла и продолжает вытворять. Вон, с каким-то юнцом, говорят, в сыновья годящимся, сошлась, ну куда это годится! Анна помнила, разумеется, разговор с Варварой Кожемской и Валентиной Лопушинской и решение, к которому они тогда пришли: не общаться с пани Шефер. Петр Иванович, помнится, поддержал ее, а теперь, изволите видеть, распорядился впустить ее. — Как вы можете, Петр Иванович, — бросила она, — принимать эту… в нашем доме, особенно после всего, что она устроила? — Ну, согласитесь, Анна Львовна, что если просто закрыть дверь у нее перед носом — это будет верх неучтивости, так что из двух зол: коли мы не хотим прослыть невежами, следует принять ее. Хотя бы затем, чтобы выставить из дома под тем или иным предлогом. — Хорошо, но я останусь. Потому что хочу знать, что ей понадобилось от вас. — Как угодно, Анна Львовна. Серафима Павловна на сей раз вырядилась в ярко-красное платье с открытыми плечами. Интересно, она не замерзла? Как-то, мягко говоря, не по погоде, все-таки до лета еще довольно далеко. Или это для того, чтобы продемонстрировать колье с рубинами да бриллиантами, опять-таки, надетом явно не к месту и не по случаю. Все же она приехала с деловым визитом, как во всяком случае, она велела сказать лакею, а не на бал. И что ей, ради всех святых, надо от Петра Ивановича? Неужели все-таки решила и его заманить в свои сети, бессовестная кокотка. Тогда, пожалуй, стоит поволноваться, ведь можно сколь угодно сетовать на то, как нахально ведет себя пани Шефер, но, увы, Петр Иванович слишком падок на подобного рода доступных женщин. Впрочем, как и все мужчины, много ли им надо: подмигнет разок-другой такая вот бесстыдница, улыбнется, даст тем самым понять, что на все согласна, и он уже у ее ног. Анна вздохнула: ну почему нельзя за подобное поведение посадить нахалку в тюрьму? Ну или как-то иначе наказать, чтобы подобные особы зареклись впредь смущать покой женатых мужчин. Да и самих мужчин бы тоже хорошо призвать к порядку, дабы научились вести себя прилично! Впрочем… что толку рассуждать об этом?.. — Петр Иванович, дорогой, Анна Львовна, голубушка, приветствую вас! — проговорила Серафима Павловна, входя в гостиную. — Вы извините меня, что я так, запросто, но у меня прямо-таки срочное дело! — Прошу, пани Шефер, — Петр Иванович указал ей на кресло. — Располагайтесь. — Благодарю, — улыбнулась она и огляделась по сторонам. — Чаю, может быть? — спросила Анна таким тоном, будто она хотела велеть пани Шефер убираться на все четыре стороны. — Не откажусь! — как ни в чем ни бывало отозвалась та. — Так что же за дело привело вас к нам? — спросил Петр Иванович, когда Павлина принесла чай. — Очень вкусно! — похвалила пани Шефер, отпив из своей чашки. — У вас отменная кухарка, мои поздравления! Так вот. О деле. Я, Петр Иванович, к вам с предложением. К Косачу я уже заезжала, да ему недужится сильно, поэтому разговора не вышло, так что я сразу к вам. Видите ли, вознамерилась я поставить в нашем городе фарфоровый завод. Да, вы не ослышались, не какую-нибудь там лавочку жалкую, а завод — под стать императорскому! И здесь, в нашем краю, он должен стать первым. — Отличная идея, — кивнул Петр Иванович, — но… боюсь, вам потребуется очень много средств. И не факт, что прибыль вы получите сразу же, Серафима Павловна. — Вы совершенно правы, дорогой Петр Иванович. Поэтому-то я и пришла. Я хочу предложить вам объединить наши капиталы, и вместе владеть этим предприятием. Из-за границы мастеров выпишем… Вот увидите, мы станем богатейшими людьми! Анна чуть не задохнулась от такой наглости: да можно ли представить себе что-нибудь подобное! Эта женщина рехнулась, не иначе. — Боюсь, — усмехнулся Петр Иванович, — я уже не в том возрасте, да и не тот характер у меня, чтобы эдак рисковать. Ставить на кон все, что у меня есть, ради призрачной весьма выгоды… Я не рискну. Уж извините меня, Серафима Павловна. — Вы не совсем верно поняли, сдается мне. Когда я сказала об объединении капиталов я имела в виду нечто иное, а именно: у меня, как говорится, товар, а у вас купец. Женим вашего Гришу на моей Лидке, и дело в шляпе. Я за ней дам все, что ей завещано Ванькой моим покойным, он же ей все, считай, оставил, ну а вы тоже сына своего не обидите. Вот и станем мы с вами всем заправлять! Что скажете? — Грише всего только пятнадцать лет! — воскликнула Анна. — О какой свадьбе может идти речь?! Пани Шефер рассмеялась: — Ну так и что же в этом такого? Лидке моей шестнадцать уже, пора ее замуж выпихивать. Я в ее годы как раз вот за Ваньку и вышла. Но если уж вы печетесь о его службе там, али о чем еще, я же и не говорю, что свадьба прямо завтра. Пусть погуляет еще вольным казаком годика два. А покуда обручим их. — Ну уж нет! — Анна Петру Ивановичу даже рот раскрыть не дала. Наплевать, пусть потом он станет ругаться, но она не позволит этой… «паучихе» заманить в свои сети Гришеньку! А она-то грешным делом подумала, будто Шефер зарится на Петра Ивановича, а эта дрянь вон куда метит: хочет дочку свою пристроить, сделать женой наследника уважаемой фамилии. Не бывать этому! Шефер явно не может похвастаться ни древностью рода, ни безупречной репутацией; разумеется, ни один уважающий себя человек не возьмет в жены дочь этаких родителей. Да, конечно, Червинские тоже не Рюриковичи, если говорить о знатности и древности рода, но Петр Иванович, надо отдать должное, трудился всю жизнь, чтобы у его жены и сына было все необходимое, чтобы их знали и уважали в свете. Он всю жизнь гордится подвигами своего деда, и опять-таки — за дело, потому что Лев Петрович Червинский заслужил, как говорят, своими ратными делами почет и уважение. Про ее родственников и говорить не приходится: мать Анны принадлежала к древнейшей и уважаемой во всей округе фамилии. Да и род отца не менее древний и благородный! И вдруг запятнать себя связью не пойми с кем? Только через ее труп! — Гришеньке слишком рано думать еще о свадьбе, — отрезала Анна, в упор посмотрев при этом на мужа, — кроме того, он должен сам выбрать себе невесту, ту, кто придется ему по сердцу. Так что со сватовством вы пришли не по адресу, Серафима Павловна! — Боюсь, — откашлявшись, проговорил Петр Иванович, — Анна Львовна абсолютно права, и я с нею полностью согласен. Что касается свадьбы, то тут и впрямь речи быть не может: у Гришки еще ветер в голове, как и у всякого в его годы. А что до вашего прожекта, Серафима Павловна, то… по сути, мне нечего прибавить к тому, что я уже сказал. Вряд ли дело стоит таких рисков. — Это ваше последнее слово? — помрачнела Серафима Павловна. — Решительно, — кивнул Петр Иванович, и Анна посмотрела на него с безграничной благодарностью. — Смотрите, не раскайтесь, Петр Иванович! — покачала головой Серафима Павловна. — Что ж, предложу Лидку пану Горшенину. Может быть, он окажется поумнее да посговорчивее. — Как угодно! — улыбнулся Петр Иванович. Серафима Павловна резко поднялась, поставила на стол чашку и, не попрощавшись, ушла. — Ну и как вам это нравится, Анна Львовна? — усмехнулся Петр Иванович, поудобнее устраиваясь в кресле. — Завод фарфоровый. Мастера из-за границы… Нет, если подумать, то предложение заманчивое, но… боюсь, таких денег ни у нее, ни у нас все же нет, чтобы наладить дело так, как она тут расписала. А пока все это строиться будет, пока дождешься прибыли, да еще и не факт, что удастся покрыть все расходы. Чай к царскому-то двору поставки вряд ли получится наладить, там поди и своего добра хватает. — Да при чем тут все это?! — возмутилась Анна. — Она вообще из ума выжила, кажется, вы что, не поняли, она хотела по сути продать свою дочь за какие-то там заводы! При этом еще и лапу наложить на наше состояние. — В любом случае, я не думаю, что у нее что-нибудь путное из той затеи выйдет. Ну а Гришке нашему жениться… Нарочно не придумаешь! Куда ему, балбесу, пусть подрастет еще, ума наберется. Анна довольно кивнула, хорошо хоть в этом они на сей раз совпали. — Вы говорили, — Петр Иванович решил сменить тему, — что там какая-то гувернантка должна прибыть? Анна пожала плечами: — Она, как оказалось, прежде служила у Кожемских, и Варвара Егоровна осталась ею недовольна. Она плохо говорит по-немецки, и непочтительна к хозяевам. Так что я написала ей вчера, что мы передумали, а место уже занято. Я хочу выписать для Китти гувернантку из Харькова, настоящую француженку. Прежде она служила в доме сестры губернатора, и у нее безупречные рекомендации. Что скажете? — Делайте как знаете, — отмахнулся Петр Иванович. — Меня больше волнует, что случилось с Федором Семеновичем. Вы слышали, что сказала пани Шефер? Захворал он… — Надобно справиться, что стряслось, — кивнула Анна. — Даст бог, ничего серьезного. — Прямо сейчас и отправлюсь, — Петр Иванович поднялся и направился к выходу. — К ужину, пожалуй, не ждите. После визита к Косачам я в клуб поеду. Вздохнув, Анна посмотрела ему вслед и отправилась в комнату Китти. Нет худа без добра, пока Петра Ивановича дома нет, они с Китти закончат урок музыки, а после она почитает девочке что-нибудь поучительное. А после ужина следует написать Гришеньке, узнать, как он там, соскучился ли по дому. Сама Анна уже просто извелась от тоски, поскорее бы уж милый сын вернулся домой.