День пятый: В гробу (R)

[Комментарии к зарисовке: изменению подвергнуты события 7-8 тома (хотелось бы сказать: «Осторожно, спойлер!», но это будет нецелесообразно] Стоило лишь задвинуть плиту саркофага на место, как внутри него установилась кромешная темнота, полнящаяся лишь тихим гулом песка, врезающегося в стенки снаружи. Муан облегчённо выдохнул, но тут же оторопело замер, слишком резко осознав, что буквально лежит на Шене. И в это же самое мгновение окружающая тьма из спасительного полога обернулась нежным кружевом соблазна, сплетаемого из сотен таких неважных и прежде неразличимых мелочей – жаркого дыхания возлюбленного у самого лица и его звучания, затапливающего сознание фантазиями о том, сколь соблазнительно оно бы оказалось, перейдя в несдержанный тихий стон. Тепла чужого тела, ощущаемого даже через несколько слоёв разделяющей их одежды, мягкое шуршание которой проходилось по оголённым нервам искрами возбуждения, заставляя мелко дрожать от томительного желания. Заполошном биении собственного сердца, кажущегося столь громким – буквально оглушающим. Стеснённой пространством близости, делающей малейшее движение невообразимо откровенным и чувственным, и заставляющей с новой силой разгораться в душе неугасимый огонь страсти, толкающей на откровенное безумство… От вороха непристойных мыслей лицо прославленного мечника против воли опалило жаром смущения, а уши предательски покраснели от неловкости (и опасности) сложившейся ситуации. Понадеявшись хоть немного исправить положение, прежде чем проклятый старейшина успеет хотя бы предположить о терзающих его сердце и разум искушениях, Муан приподнялся, пытаясь увеличить дистанцию между ними, но вместо этого лишь стукнулся о каменную крышку головой и навалился ещё сильнее. Разве могло хоть что-то сделать их положение ещё более отчаянным?.. «Я… не слишком тяжёлый?» Виноватый тон, с которым мечник обратился к нему, позабавил Шена, вызвав на губах лукавую улыбку, абсолютно неразличимую во тьме саркофага – нисколько не подозревая об истинной причине, хозяин Проклятого пика даже нашёл его немного стеснительным и оттого невероятно милым. В подобные моменты в глазах и воображении проклятого старейшины его любимый братец Гай представал не прославленным мечником – сильнейшим воином ордена РР – а большим белоснежным котом. Невозможно красивым и безумно ласковым – влекущим всем своим видом, чтобы его приласкали, аккуратно почесав за ушком и пригладив по гладкой шёрстке. Но Шен никогда не обманывался. Он также отчётливо видел перед собой мужчину – сильного и отважного, честного в своих желаниях и поступках, прямолинейного, готового идти до конца к поставленной цели. На таком фоне собственные робость, неловкость, а также лукавство и нерешительность казались такими жалкими, что всякая попытка сильнее сблизиться с возлюбленным была заведомо обречена на провал – иной раз Шен и вовсе не находился с тем, как обратиться к Муану, не смущаясь при этом своих откровенных мыслей. И справедливо (как ему казалось) считал, что томится в этом котле вожделения в одиночестве… и оттого в нём сильно было желание подразнить мечника – вынуждая отвечать на невысказанные чувства. Чуть-чуть поёрзав и вытянув из-под поясницы истлевшие останки, проклятый старейшина, недолго думая, спихнул их в сторону – Муан, различив его действия, помог, убрав их к самой стенке каменного гроба. «Мы, конечно, укрылись от песка, но спаслись ли? Воздуха надолго не хватит…» Оба старейшины напряжённо прислушались. Снаружи саркофага, как и прежде, доносились легко различимые завывания порывов ветра, а песок с грохотом нисходящего горного потока продолжал ударяться о стенки гроба. «Если хочешь, можем поменяться местами» - просьба пусть и могла показаться на первый взгляд запоздавшей, но только не для прославленного мечника, к собственному стыду и ужасу ощутившему, как его тело начало реагировать на острую близость столь желанного старейшины… Шену пришлось призадуматься, о чём Муан беспокоится сильнее: о том, что воздух в гробу может закончиться в скором времени или о том, что зажимает его всем своим весом в кромешной темноте внутри чужого саркофага… И стоило лишь ему осознать пикантность их вынужденного положения: интимный мрак окружающего пространства и его ограниченность – не оставляющая ни единой возможности хоть сколь-нибудь отдалиться друг от друга и скрыть нежелательные проявления тёмных желаний, и все ехидные ответы тут же растворились в волнах подступающего возбуждения. Словно обычной близости его любимого братца Гая для этого было недостаточно… Приняв молчание за знак согласия (и не сумев совладать с собственным естеством), мечник постарался сдвинуться вбок, но… Муан, правда, не смог бы сейчас сказать, как всё обернулось подобным образом, но он вновь навалился на Шена (кажется, во всём была виновата подвернувшаяся под руку кость). И, быть может, всё обошлось бы безобидным подначиванием и ехидством проклятого старейшины, но вопреки всему тот не удержался и чмокнул возлюбленного, куда пришлось – получилось в самый уголок губ, и от подобной неожиданности они оба на мгновение потрясённо замерли. Муана буквально парализовало. Он застыл, как был – поверх Шена – в ожидании, не веря в происходящее, чувствуя, как сердце сильнее забилось в клетке рёбер, словно пытаясь разбить их на осколки и выпрыгнуть из груди; думая-думая-думая… и ощущая. Разлитый в царящей темноте саркофага соблазн, проходящийся по натянутым нервам яркими вспышками чувственного влечения и опаляющий вмиг пересохшее горло порочной жаждой; шепчущий на ухо шёлковым голосом непристойности, которые можно воплотить здесь и сейчас… собственное возбуждение, которое станет очевидным для проклятого старейшины, стоит им позволить себе малейшее неловкое движение. Но мгновение оцепенения прошло – мир не рухнул – а гроб и вероятность скорой смерти внезапно отодвинулись на задний план. Мечник наклонился, и больше их с Шеном не разделяло ничего – на жадный, требовательный поцелуй решительно отвечали открытые, жаждущие губы. И те обрывки мыслей, которые у него ещё были, полностью истлели в жаре возбуждения, огненной волной затопившего сознание и вместе с кровью неудержимым лавовым потоком распространившегося по телу. Ещё никогда раньше прославленный мечник не чувствовал так остро связь, что они образовали у священного источника, ещё никогда он не желал его так сильно и отчаянно. Муан нетерпеливо застонал и облизнулся, вновь потянувшись к возлюбленному. Его лицо было так близко. Полное томления и страсти дыхание опаляло, заставляя их обоих дрожать от удовольствия, цепляться друг за друга. Руки проклятого старейшины без конца проходились по плечам и спине прославленного мечника – точно искали что-нибудь, за что можно было бы ухватиться – но вместо этого лишь беспомощно скользили по шёлку верхних одежд, оглаживая твёрдые линии мышц, наполняя замкнутое пространство будоражащим фантазию шелестом ткани и тихими стонами, тонущими в непрекращающихся поцелуях. Удовольствие не давало ясно мыслить, сладкой дрожью распространяясь по телу вместе с огнём, рождённым острой потребностью в близости с возлюбленным. Шен медленно и с большим трудом осознавал происходящее – то, что они целуются с Муаном так безудержно и влажно, будто завтра никогда не наступит, а им самим осталось жить часа два, а то и меньше. Ему было плевать на такие мелочи, как гул ураганного ветра и грохот засыпающего каменный саркофаг песка, что перекрывали своим шумом срывающиеся с губ свидетельства сокрытого от посторонних глаз разврата. Не хотелось думать и об опасности их вероятного погребения заживо. Для него во всём мире сейчас существовал лишь его братец Гай, что настойчиво притягивал к себе и целовал взасос – страстно впиваясь в губы, изредка прикусывая их, сплетаясь с ним во рту языком – глотая низкие стоны, вместе с тяжкими вдохами, точно каждый в этот момент был для него великим достижением. Опьяняющая истома кружила голову и сладким ядом разливалась по всему телу, лишая сил – позволяя прославленному мечнику вовлекать его во всё новые поцелуи, держать в таких неправильных объятиях и направлять его. «Мы должны это прекратить… если так продолжиться, то мы…» – Шен пытался очнуться от пленительного дурмана похоти и восстановить сбившееся дыхание, но ничего не выходило. Вопреки собственным мыслям и благим намерениям, он всё больше выгибался под мечником, с затаённым трепетом и с всё возрастающим возбуждением встречая каждое его прикосновение и вместе с тем ощущая, как нечто настойчиво упирается в него. И это… никак не могла быть рукоять бессмертного клинка. «Муан… неужели ты… сейчас..?» «Я не… просто… но я действительно…» Было так много способов успокоить его, убедить в правильности происходящего и полной взаимности (если у прославленного мечника ещё остались хоть какие-то сомнения), но проклятый старейшина решил поступить проще. И просто немного сдвинулся, оказываясь ровно под возлюбленным. Чувствуя и позволяя прочувствовать. «Просто… я тоже…», – в то же мгновение раздвигая ноги шире – позволяя возлюбленному придвинуться ещё ближе, прижаться сильнее – и, не сдержав влажного стона, решительно поддаваясь бёдрами навстречу. «О-… Ох!» И в это же мгновение Гай рассыпался на части. Сломался. Рухнул в бездонную пучину страсти и соблазнительной похоти. И всё прочее перестало иметь значение. Руки безудержно блуждали по телу возлюбленного – жадно вбирая каждый цунь трепещущего от ласки тела, извивающегося под ним, выгибающегося насколько только позволяло пространство и поза, вновь и вновь подающегося навстречу бёдрами... потираясь, зарождая искромётное ощущение удовольствия и глубокого удовлетворения. «Да, да... именно так – и никак иначе!» Ближе, яростней, окончательно сводя с ума. Прижимаясь, будто и вовсе внутренне мечтая оплестись подобно повилике – отнять все чувства, все мысли – оставляя место лишь инстинктам и желанию безостановочно двигаться. Вновь и вновь проводя по обнажённому телу рукой, чувствуя, как трепещет под кончиками пальцев сердце проклятого старейшины, заходясь в бешеном, загнанном ритме; жар чужого тела, точно усиливающийся под незатейливыми касаниями; этот шелковистый бархат кожи – такой нежный и мягкий... по которому хочется провести языком. От талии до груди, не забыв лизнуть соски – наверняка вырывая из любимого старейшины громкий чувственный стон наслаждения – и продолжая движение до шеи, такой открытой, манящей идеей оставить на ней россыпь поцелуев и рдеющих меток – заявляющих и подтверждающих его право на Шена. Чтобы каждый, увидевший их в вороте одеяний, не допуская ни единой иной мысли, осознал – хозяин Проклятого пика принадлежит только ему – Муан Гаю. И никому больше. Поначалу неловкие движения, сделанные точно на пробу, очень скоро стали более уверенными, обретая подобие общего ритма, которому вторили проходящийся по нервам сладкой дрожью шорох их одеяний, сбившееся от влажных поцелуев дыхание... и тихие стоны, которыми они оба поили друг друга, точно священным эликсиром. Боясь упустить хоть один. Позволить услышать хоть одной душе, насколько им было сейчас хорошо в этих неправильных, но столь отчаянно желаемых объятиях. Напряжение накатывало точно снежный вал, грозясь похоронить под собой последние остатки благоразумия. Развести приоткрытые полы одеяний проклятого старейшины, проводя рукой вниз от нежно наглаживаемого лица, задевая самыми кончиками дрожащий кадык, по вздымающейся груди – до самого края штанов, пробираясь пальцами к завязкам, мечтая распустить их и пробраться дальше – к чужому стояку, чтобы... – ... хоть кто-нибудь! Где вообще их носит? – чужой голос ворвался в сознание неожиданно, заставляя очнуться. Медленно, неохотно из-за возбуждения, готового перелиться через край, рассеянное сознание принялось собирать воедино осколки ощущений и чувств в пестрящий эмоциями витраж, позволяя оценить картину более полно. На поверку оказалось, что не все тёмные фантазии Муана были такими уж... бесплодными. На вытянутой (насколько позволяло пространство саркофага) руке он возвышался над телом возлюбленного, имея возможность ощущать под свободной ладонью в чуть разведённых краях обоих слоёв чужих одеяний тот самый бархат обнажённой кожи… Насладиться нежностью которого мгновения назад грезил иным – более откровенным и влажным – способом. Мечник не мог разглядеть в кромешной темноте лица Шена, но предположил, что он лежит, откинув голову и, подобно ему самому, с трудом пытается успокоить сбившееся дыхание, и оставалось лишь молиться, чтобы свет пространства за пределами саркофага не явил всем следы несдержанности старейшины пика Славы. Оправдать подобное сейчас было бы решительно невозможно – все тут же всё поймут (как же Муан хотел, чтобы об этом узнали)... – Шен, где тебя демоны носят? – голос Лева не звучал хоть сколь-нибудь обеспокоенно… вопреки воплям Ера, которые раздавались неподалёку. – Мастер Муан! Отзовитесь уже! – Мы в порядке! – голос проклятого старейшины был глухим и чуть хриплым, но это легко можно было списать на что угодно – от песка и нехватки воздуха в гробу до искажения закрытым пространством каменного саркофага. – Сейчас выберемся! «Кажется… нам пора…» – Шен, дико смущаясь, отпустил руки с задницы мечника, которыми, как оказалось, держался за него всё это время, притягивая того ближе к себе и позволяя им с большей самоотдачей тереться друг о друга, подбираясь к самому пику наслаждения. Пользуясь возможностью, он принялся торопливо оправлять растрёпанные одежды, пытаясь вернуть своему внешнему виду хоть какое-то достоинство заклинателя… которое он только что растерял перед своим мечником безвозвратно. «Ты… в порядке?» – Муан почувствовал чужое смущение… и ему резко захотелось провалиться под землю. Он всё ещё никак не мог осознать и поверить в произошедшее. Что он… с Шеном… в этом самом гробу… – «Я… я не знаю… что… нашло…» «…прервали…» – мысль проклятого старейшины донеслась подобно слабому эхо, которое мечник слышал каждый раз, когда тот слишком «громко» думал, и прямо сейчас он совершенно не знал как должен реагировать на этот отголосок. Но уточнить отчаянно хотелось… «Что?» «Нас… прервали…»