День торговли и ярмарки

      Ярмарки с высоты крыши ближайшего монастыря всегда напоминали причудливый, но слаженный механизм со всеми своими яркими шатрами, флагами, разноцветными тканями, стеклянными вазами, тёплыми мехами и людьми в пёстрых одеждах. Наверное, за это Путеводный Свет ярмарки и любила. Ей нравилось наблюдать за всем сверху, сидя на крыше какого-нибудь здания, болтая ногами, пока её светлые волосы развивал ветер. Горожане как всегда шумели; в воздухе пахло шёлком, кожей и деньгами.       Вроде бы ничего необычного, а душа всё равно наполняется атмосферой праздника. Наверняка в этот день родятся новые картины и поэмы, баллады и серенады. Как подтверждение этой мысли меж людьми летали мелкие огонёчки, называемые музами, которые и вдохновляли людей на творчество. Вон небесно-голубой огонёк следует за юношей с лирой в руках, а вон там пара розовых огоньков пролетают мимо прилавков с украшениями, чтобы найти начинающих художников.       Но вот недалеко от монастыря Свет увидела ту музу, которую увидеть особенно надеялась. До богини искусств дошли слухи о том, что Стас и Анастасия давно не появлялись в Пантеоне. Не то чтобы этим кто-то прям всерьёз был взволнован, и не то чтобы до этого Стас никуда не пропадал. Да даже нельзя сказать, что сама Свет о нём беспокоилась! Она просто надеялась увидеть его снова. К счастью, её надежды оправдались. Поэтому, завидев божество разврата возле монастыря, Свет радостно взлетела на своих белых крыльях.              Стас в это время мирно себе прогуливался и явно не ожидал, что к нему кто-то подлетит.       — Угадай кто! — Подлетев за спину Стаса, Свет тут же закрыла его глаза руками, тихо хихикая. И тут либо Свет не рассчитала силу, либо Стас настолько сильно опешил, что повалился назад в объятия богини с громким оханьем. Богиня искусств рассмеялась громче.       — Понятия не имею… — Растерянно прозвучал голос Стаса.       — Ну как же! — Богиня переместила руки на плечи Стаса, обнимая его. — Это же я!       — А-а-а, — протянул Стас. — Как же я сразу не догадался! — Тут его голос звучал уже гораздо увереннее.       — Ну не знаю, не знаю… Как вообще поживаешь? Что у тебя нового? — Мягкой ладонью Свет провела по оголённому плечу Стаса.       И вот он открыл рот, чтобы что-то ответить, как вдруг возле богов пронеслась повозка, которую яростно пытался догнать шустрый пёс. По виду псинка была уличной и совершенно дикой: глаза навыкат, половина одного уха оторвана, мокрая шерсть спутана. Собачий лай звучал на всю улицу, резал уши на части. На него оборачивались прохожие, некоторые из них что-то так же громко кричали псинке в след. За той повозкой шла ещё одна повозка. Вскоре псинка начала лаять и на неё. По итогу дикую собачонку чуть ли не сбили, а какой-то мальчик кинул в неё камень, после чего собака лаяла уже на всех.       — Откуда такие только берутся?! — Послышался голос из толпы.       Свет повела носом. Вот есть же такой тип собак, которым лишь бы полаять, лишь бы шуму навести. Поэтому богиня не стала дожидаться реакции Стаса и взлетела обратно на крышу, удерживая приятеля за подмышки. Уж на крыше точно будет не так шумно.

***

      Конечно же со Стасом за всё время его отсутствия ничего не произошло. Как он сам признался, он просто ходил по пятам за самыми обаятельными европейскими красавицами и пытался добиться хоть каплю их внимания.       — Женщины такие женщины… — Вздохнул Стас, подпирая руками голову. — Все они принадлежат мне, но ни одна из них об этом не знает…       Свет улыбнулась. — Они просто не знают, что упустили. Дурочки, вот и всего лишь.       — Да вот именно! Жалко, что многим не дано иметь хороший вкус…       — Ну не расстраивайся так, — Свет нежно приобняла Стаса. — Не везёт с женщинами, повезёт с мужчинами! На твоём месте я бы написала грустную-грустную поэму о своём разбитом сердце. Или, может быть, гневную… Может быть, вообще любовную… Но, наверное, лучше всего изобразить это на полотне, — богиня неожиданно стала вертеть рукой в воздухе, словно намечая невидимые контуры картины. — Можно залить весь холст синим цветом, а оранжево-жёлтыми пятнами выделить размытый женский силуэт. И я бы добавила ещё немного чёрного, чтобы подчеркнуть глубину своих чувств…       Стас смотрел на неё широко распахнутыми голубыми глазами. — Я каждый раз всё больше и больше восхищаюсь тобой. Вот так на ходу придумывать образы — немыслимо!       — Да ерунда! — Свет резко встала со своего места, а после наклонилась в сторону бога. — Идеи и образы окружают нас всюду, нужно только уметь их поймать! Нужно просто посмотреть вокруг себя. Или же вглядеться в то, что находится рядом с тобой.       Богиня вдруг наклонилась к Стасу ещё ближе и взяла его за плечи. В глазах её горел озорной огонёк.       — А ты бы не хотел побыть моим натурщиком как в тот раз? Мужскую твою версию я ещё не изображала. Мне нравится твой образ. Одновременно мягкий и плавный, одновременно горячий и непостоянный. Меня такое вдохновляет…       Рука Путеводного Света скользнула на грудь Стаса, чуть её сжимая. Под лучами солнца его пряди волос отливали тёплым рыжим. Губы спелого вишнёвого цвета были слегка распахнуты. И Свет бы придвинулась совсем близко, если бы в глазах Стаса не было лёгкого недоумения. Будто бы это не он бог похоти с ветром в голове и жаром в действиях.       Бог сжал её запястье. Свет насторожилась. Она силой вырвала руку и пальцами сжала щёки Стаса: его лицо осмотрели сначала с одной стороны, потом с другой. Ничего необычного, всё тот же Стас.       — С тобой точно всё в порядке?       Стас активно закивал головой. Свет на секунду задумалась и наклонила голову в сторону.       — Ну ладно, я тебе поверю… Мне всё равно пора лететь, до встречи!       Свет развернулась, взмахнула крыльями и улетела прочь. Правда, крылом она случайно дала Стасу по носу. От такого тот чуть ли с крыши не свалился, но Свет этого уже не видела.              — Сволочь… — Произнёс Стас сквозь зубы, валяясь на крыше и потирая нос. К счастью, Свет этого тоже не видела и не слышала.

***

      Произошедший казус даже спустя день — по человеческим меркам — покоя не давал. Возникшая трещина смотрелась на статуе совершенно неуместно и негармонично. Придавать этому какое-либо значение прямо сейчас было бы глупо, но факт того, что Свет все еще находится на ярмарке, слегка нервировал. Конечно, Ника не будет никого из божеств вытягивать из праздника и заставлять на нее работать, — хотя такие полномочия у нее, безусловно, были, — но поговорить с богиней искусства очень бы хотелось. Все-таки это дело не первой важности, в конце концов: старые боги давно сгинули, так что ни с Пантеоном, ни с людьми ничего не случится, если всего-навсего какая-то трещина побудет на памятнике еще немного. Скорее всего, такая озабоченность этим недоразумением была вызвана желанием Ники стремиться во всем к идеалу, как это делали в свое время и древние божества. Раз она главная богиня, то ей в обязательном порядке необходимо равняться на них, верно? А трещина — настолько огромное допущение, что… Что ее по голове явно бы никто не погладил, а вероятнее всего, ее бы просто заковали в, например, магические цепи или отправили бы к стражу Царства Мертвых. Ах, если бы она в действительности помнила, какие наказания следовали за определенные проступки…       — Я тебя по всему Пантеону искала! Даже заглянула в твой мир, но тебя там тоже не было! — Богиню правосудия из мыслей вывела Эмили. Это Ника, даже не оборачиваясь, определила по её громкому и стальному голосу, который и соответствует богине войны. Если говорить откровенно, то главной богине проще простого опознать своих подопечных — остальных божеств — и по тону голоса, и по жестам, и по походке, и по прочим вещам. Видеть при этом даже не надо. Здесь ее обмануть очень трудно. — Что ты постоянно тут стоишь? Прожечь взглядом статую хочешь? — Эмили встала рядом с Никой, убирая свой меч в ножны.       — Ты видишь? — Спросила богиня правосудия, все продолжая глядеть в одну точку. Богиня войны проследила за ее взглядом и тоже попыталась что-то разглядеть на памятнике, но ничего, кроме блестящего и гладкого камня, она не заметила. Впрочем, как и все десятки тысяч лет до этого…       — Не знаю, что я там должна заметить, но я явно ничего не вижу… — Сообщает Эмили, скрепя доспехами. Ее вид, особенно усеянное шрамами лицо вселяли и страх, и уважение среди и божеств, и людей. Не зря же богиня из Кровавого Круга все-таки. От Эмили так и веяло статностью, суровостью и уверенностью. Перед началом любой битвы смертные направляют свои молитвы к ней, прося благословения, помощи и покровительства. В любом случае кровавые руки Эмили, которые хранят в себе историю всех почивших воинов, говорят сами за себя. — Статуя как статуя. Идеально отполированный камень… Я бы даже сказала, что слишком отполированный… И чистый, — богиня войны не совсем понимала, чего хочет от нее главное божество, а поэтому высказала свое честное мнение.       Все же Ника наконец выходит из транса и, обращая внимание на Эмили, укоризненно смотрит на нее, намекая на что-то неправильно сказанное. Во взгляде богини правосудия не было никаких эмоций. Просто нейтральное полотно. Но, наверное, в этом и суть: от такого строгого и холодного взгляда становилось неуютно многим. Правда, на Эмили, это, конечно, не действовало, иначе бы она покровительствовать войне бы определенно не могла, однако так она запросто понимала, что Нику что-то не устраивает.       — Ладно-ладно, извини, — закатывая глаза, произносит Эмили. От нее редко можно было услышать слова искреннего раскаяния и просьб о прощении. И, по правде говоря, вряд ли эти извинения были искренними.       Невольно тяжело вздыхая, Ника прекращает свою пытку и спешит рассказать о происходящем: — Там… — богиня правосудия указала целой рукой — показывать на что-либо пальцем было дурным тоном в том числе и у божеств — на статую, — появилась трещина. И мне это не нравится.       — Где ты эту трещину-то разглядела? — Эмили прищурилась, пытаясь найти то, о чем Ника все время говорила. Тщетно. Богине войны все же пришлось приблизиться к статуе, чтобы рассмотреть её повнимательнее. На лице Эмили хоть и читался откровенный скептицизм, но она знала наверняка, что Ника врать никому не будет. Слишком забот много, чтобы и таким промышлять.       Стоило Эмили выйти на солнце, так ее тяжелые доспехи заблестели. Может, на первый взгляд и не скажешь, но за ее броней скрывается рельефная фигура, которая сообщает о себе во время различных боев и нападений. Сколько же было создано легенд о подвигах богини войны; скольким мужчинам и женщинам она служила примером для подражания, будучи символом храбрости и силы; сколько жертв в её честь принесено, лишь бы она помиловала те или иные войска… Физически Эмили сильнее всех взятых богов в Пантеоне, и Ника это понимает и признает. Война — неотъемлемая часть человечества, однако же при этом военные конфликты — самый худшая попытка восстановить справедливость. Богиня правосудия такое никогда не жаловала и не будет. Порой смертные пытаются искать равновесие там, где его нет и никогда не было.       С такого расстояния богине войны наконец удалось разглядеть то, о чем ей Ника говорила. Небольшая трещинка, прошедшая по ноге скульптуры, Эмили совсем не удивила. Более того, она совсем не понимала, почему главную богиню, которая видела куда больше, чем любая ныне существующая живность в мире, так колышет эта статуя и трещина. Абсурд! Ника всегда была нездорово помешана на памятнике старых богов, но чтобы настолько… Рассказывала бы она еще хотя бы о чем-нибудь. А то так и получается: главное божество в Пантеоне есть и самое скрытное.       — Ты это серьёзно? — брови богини войны поплыли наверх от молчаливого изумления, — я думала, что случилось действительно что-то весомое, а тут малюсенькая трещинка, которую еще и заметить нужно. Ты уж извини, но я не понимаю твоей паники по этому поводу.       — Так и думала, что тебе об этом говорить тоже не стоило, — сухо отрезает богиня правосудия, скрещивая руки на груди. В этот момент в саду Пантеона поднялся легкий ветерок. И вот опять. Это место периодически считывает настроение божеств.       Эмили недовольно цокает: рядом с Никой вечно приходится подбирать правильные слова, чтобы она резко не отвернулась и окончательно не закрылась. Богиня войны, будучи свободолюбивым и прямолинейным божеством, особо ни с кем в Пантеоне не общалась, даже несмотря на то, что входила в Кровавый Круг. Сплетни она не жаловала, от слишком активных божеств уставала, а Ника, к которой она тянулась, просто держала на расстоянии абсолютно всех подчиненных. Либо дружба со всеми, либо холодный взгляд на всех — выбрать можно было только одно. В любом случае богини войны и правосудия были между собой чем-то схожи, отчего, наверное, Эмили и удалось добиться какого-то расположения с ее стороны.       — Ладно, зайдем с другой стороны, — богиня войны разворачивается лицом к главному божеству, — Ника, эта статуя старее Чая! Разумеется, она рано или поздно придет в негодность. Не в обиду Свету.       — Ты не осознаешь всех последствий, которые могут за этим последовать, Эмили, — строго и в какой-то мере нравоучительно проговаривает Ника.       — О каких последствиях идет речь, Ника?! — Тут богиня войны уже вспылила, — второе падение богов? Смертные в нас верить перестанут? Имбирка и Тулина местами поменяются? И все из-за маленькой трещины? Ника, я понимаю, что тебе дорога эта статуя; что к тебе и днем, и ночью смертные в молитвах обращаются и что это очень несправедливо, что старые боги просто взяли в один момент и исчезли, оставив тебя одну, но всему должен быть предел! Трещина говорит о старости. Всё! Свет, я уверена, должна решить эту проблему.       Богиня правосудия молчала, решив на выговор Эмили ничего не отвечать. В этом и была вся разница между Никой и остальными богами: и ей, и им очень много лет, но главное божество куда старше и опытнее других. А это означает одно: многих вещей новые боги совсем не понимают. Да, своей сфере покровительствовать они умеют, потому что в них подобные знания заложены изначально, но этого недостаточно, чтобы поистине осознавать, кто ты такой и кто такие люди. Не всем дано.       — Извини, Ника, — все же выдает богиня войны, не найдя во взгляде Ники одобрения, — тогда поговорим позже, — она кланяется — так было принято делать перед главной богиней — и, разворачиваясь, уходит. Сначала был слышен скрип доспехов, но вскоре и он затих.       — Ты совсем ничего не знаешь, — шепчет богиня правосудия, в последний раз окидывая взглядом и статую, и трещину. Ей просто стоит смириться.

***

       Пока кровь закипала внутри маленького тельца, сердце стучало словно сумасшедшее. Чёрные пушистые лапы двигались сами собой. Они бежали зигзагом мимо шатров, сгибались под низкими колесницами, ускорялись меж узких щелей, было пускали когти, когда перед кошачьими глазами появлялось хоть что-то похожее на ткань.       Вот зверёк скользнул за угол. Впереди ехала деревянная тележка с товаром. Значит, нужно ускориться ещё больше, чтобы успеть проскочить под ней. Вот он: настоящий азарт и звериный дух; игра, которую ты задаёшь сам себе.       Когда кот прошмыгнул под тележкой, он чуть ли не наткнулся на неожиданное препятствие: какая-то дама в пышной юбке мило беседовала с купцом и звенела монетами. Всегда эти люди преграждают дорогу.       Резкое шипение. Испуганный вопль дамы. Всё её тело наклонилось в сторону, а вот правая нога осталась на прежнем месте. И кот бы мог успеть проскочить между её ног, если бы даме с какого-то перепугу не понадобилось бы переставить свою конечность и наступить зверьку на спину. Вот же!       С боевым кличем кот бросился с острыми когтями на женскую лодыжку. Снова этот протяжный дамский крик. Женщина с грохотом валится на прилавок, стонет от боли. Кот же в это время оглушительно рычит. Запах крови сводит с ума. Он слабый, но от него всё ещё срывает голову. Ярость плещет изнутри. Чтобы хоть ещё какой-то человек посмел стоять на кошачьем пути!       — Да уберите его с меня кто-нибудь! — Пусть кричит сколько хочет, ей это не поможет. Кот кричал ей в ответ.       — Мадам, осторожнее! Чёрные коты же к неудаче!       — Осторожнее?! Пусть тогда это отродье ко мне не цепляется! — Женщина неожиданно особенно сильно махнула ногой, отчего кот с пронзительным мяуканьем отлетел в сторону. — Брысь отсюда!       Зверь лишь отряхнулся и промурчал что-то нелестное. А затем вновь пустился в бега. Минута возбуждения всё ещё не закончилась, зверьку ещё не время останавливаться.

***

      А тем временем Чай расставил руки в стороны и зажмурил глаза от солнца. С шеи его свисали золотые цепи, с плеч — бархатная накидка, а на пальцах блестели разноцветные перстни. Всей своей позой бог показывал открытость к миру.       — Пускай богатства струятся реками по вашим ладоням, роскошные полотна украшают ваши тела, угощения лежат на ваших блюдах, а монеты звенят в ваших кошелях…       Спокойствие смешивалось с блаженством в сердце Чая. Да пусть смертные богатеют! Пускай они дальше не отказывают себе в удовольствиях! Чай был готов одарить своим благословением всех. Всех одарить гармонией.       Да только самого бога никто гармонией одаривать не собирался. На прилавок, возле которого Чай и стоял, неожиданно взобралась чёрная пушистая тушка, царапающая гобелены и стенку прилавка. Чай чуть ли не повалился с ног только от одного кошачьего шипения.       — Глазастик! — Воскликнуло божество. Вот же… Нет, нужно сделать глубокий вдох и успокоиться. Надо досчитать до трёх и настроиться на правильный лад.       Один…       Два…       Вдруг возле уха Чая что-то со свистом пронеслось. Бог распахнул глаза и откинул голову к верху. Над головой его взлетел белый голубь с окровавленным брюхом. Чай сжал руки в кулаки. Нет, так не может продолжаться! Он всё же досчитает до трёх!

***

      Очередной ловкий кошачий пируэт. Возбуждение в теле Глазастика смешалось с лёгкостью и желанием покорить мир. Божество в теле кота сделало ещё пару рывков вперёд, пока перед глазами не появился голубь. А вот и добыча!       Глазастик плотоядно облизнулся. А вот и первая стадия покорения мира! Столкновение двух разумов! Кровопролитие неизбежно! Охота началась!       Жёлтые глаза бога хищно блеснули. Первая атака — Глазастик бросается вперёд. Голубь уклоняется, взлетает чуть выше. Но Глазастика не проведёшь. Он расставляет лапы в прыжке, готовится снова напасть. Но голубь резко меняет направление полёта в обратную сторону. Глазастик не сдаётся. Он совершает ещё серию прыжков, перебегает с крыши на крышу.       Но тут птица ловко уклоняется от очередного нападения и лавирует вниз. Глазастик прыгает за ней. Точнее, катится кубарем, пока не становится лапами на землю и не делает очередной рывок.       Вот только рывок этот для Глазастика последний. Чьи-то липкие руки подняли кошачью тушку в воздух. Глазастику остаётся лишь непонимающе мяукнуть.       — Поймала.       Глазастик повернул голову назад на голос. И возмущению его не было предела.       — Так это ты! — Произнёс Глазастик человеческим тоном.       — Тише, тише… — голос этот принадлежал богине любви — Дженд. Именно она удерживала Глазастика в своих руках, и именно она успокаивающе поглаживала его по голове и почёсывала за ушком. — Не слишком ли ты развеселился? Нельзя же так.       Глазастик угрожающе рыкнул. Он чувствовал, как на его шерсти отпечатываются свежие следы крови. Ох уж эти богини Кровавого Круга… И ладно если бы Глазастик получил боевое ранение в битве с другим животным, с тем же самым голубем, к примеру, а тут его просто запачкали!       — Убери от меня свои руки! После тебя ещё шерсть вылизывать!       Дженд же с невозмутимым лицом продолжала поглаживать кота. Руки её были в маленьких ранках, царапинах и укусах. Никто точно не знает, откуда у неё все эти увечья, но от богини Кровавого Круга ответов никто не ждал.       Чай, который стоял неподалёку, облегчённо стёр испарину со лба расшитым цветами платком. Можно сказать, что беда временно миновала.       — Спасибо… — Негромко сказал Чай.       В ответ Дженд ему подмигнула. И в этот же момент Глазастик цапнул её за палец, отчего богиня с ойканьем выпустила зверя из хватки.       Глазастик снова ринулся в путь, а Чай закатил глаза.

***

      В центре ярмарки было особенно шумно. Отовсюду так и веяло жизнью: человеческие разговоры, смех, радостные возгласы и даже молитвы, возносимые в честь бога богатства. Мимо красочных прилавков проходили люди самых разных возрастов, которым тоже хотелось внести свою лепту в такой важный праздник и отдать дань уважения Чаю. Бог торговли эти празднества любил. На лице то и дело появлялась улыбка, когда он видел, сколько человек приходят в храмы, на ярмарки, чтобы его почтить. Люди его любят, а он любил их.       Найти Чая Стасу труда не составило. Он стоял около лавки с золотыми украшениями, видимо, выбирая себе какой-то из них. На боге торговли и так было много дорогих и драгоценных вещей, а ему все мало. Что же с него взять…       Бог виноделия быстро приблизился к богу богатства, изображая на себе гримасу усталости и недовольства. Стас наклонился к Чаю и прошептал: — Глазастик уже совсем озверел за все время ярмарки. Я так от него выдохся… Ты не против пойти в более уединенное место, чтобы поговорить?       Выслушав предложение бога похоти, Чай оглянулся через плечо и подтвердил слова Стаса: Глазастик в облике кота все так и продолжал гонять находившихся на земле птиц и мешался проходящим людям под ногами. Дженд не была способна повлиять на покровителя животных, так что бог торговли даже в какой-то степени разделял настроение бога виноделия.       — Хорошо, я не против, — Чай улыбнулся и кивнул.       После этого Стас поманил его рукой, как бы намекая пойти за ним, и они направились куда-то в самый конец ярмарки, где людей было не так много и где было спокойно.       Так как ярмарка была поистине огромной, шли они около десяти минут. Чай не переставал восхищаться масштабами праздника в его честь и радоваться молитвам людей, мимо которых они иногда проходили. А они ведь даже и не догадывались, чтобы только что рядом с ними стояли самые настоящие божества...       Дойдя практически до конца, Стас завел бога богатства за угол одного из домов. Там уж точно никого нет, и никто им не помешает обсудить важные вещи. Чай послушно следовал за ним, не задавая вопросов. Он, скорее, периодически просто комментировал различные декорации и сам праздник, а бог виноделия послушно кивал, соглашаясь.       Через минуту они остановились. А далее, пока бог торговли еще пребывал в мыслях о людях и вслушивался в человеческие молитвы, в тишине прозвучал вопрос:              — А что есть для тебя смерть?