Часть 7

День клонился к закату, и в доме стали собираться гости. Айгуль видела их только мельком, изредка бросая взгляд в окно, мимо которого проезжали всё новые и новые машины. Слышались незнакомые голоса, громкая и отрывистая киргизская речь, перекрикивания женщин, визг и хохот детей. Айгуль сновала туда-сюда, подгоняемая женщинами, нося с места на место посуду, ткани и украшения. К концу дня руки уже просто отваливались, голова кружилась от непривычной жары, толпы людей, тычков, указаний, окриков... Больше всего на свете ей сейчас хотелось свернуться клубочком где-нибудь под одеялом, и чтобы её больше никто не трогал, не говорил, не касался. Между тем во дворе уже натянули огромный шатёр, расставили столы, над которыми поднимался пар от огромных блюд с пловом, пирогов и лепёшек величиной с колесо, жареных на вертеле ягнят и куриц. Аппетитные запахи щекотали ноздри - хотелось есть. Последний раз она ела ещё утром - будущая свекровь накормила её на кухне, но потом женщина растворилась в толпе народа, занятая свадебными хлопотами, а всем остальным, казалось, не было никакого дела до нужд Айгуль. Одна из машин - чёрная "Волга", остановилась прямо за окном. Айгуль невольно бросила на неё взгляд. Из машины вышли двое: обрюзгший мужчина лет шестидесяти, и тоненькая тень - девушка, чью фигуру скрывали привычное здесь бесформенное платье и платок. Незнакомка подняла глаза, и, внезапно, повернула голову к окну. Айгуль словно пронзило молнией - Азалька! Лицо девушки закрывала плотная паранжа, но глаза, такие родные голубые глаза, не давали сомневаться - это она, Азалька! Девушка посмотрела на неё, и тут-же отвернулась, а Айгуль прикусила кулак, с трудом сдерживаясь, чтобы не кинуться к ней на шею, не обнять, не прижаться к родному человеку. На кухню вошла мать, и, на спину замершей у окна Айгуль обрушился удар: "Бездельничаешь?! Так и хочешь меня перед людьми опозорить, мерзавка!!!" - и потащила её куда-то за собой - "Не дочь, а наказание Всевышнего! И за что ты мне досталась, а?! Надо было тебя назвать не Айгуль, а Жаныл, всё вернее было бы!" Айгуль прикусила губу. Жаныл - ошибка. Она и есть ошибка, с самого своего рождения. Потому, что девочка, потому, что вторая, потому... Можно было перечислять бесконечно. Айгуль казалось, что она - сборище пороков и недостатков. И пусть она безропотно делала всё по дому, никогда не пропускала время намаза, отлично училась в школе и преуспевала в музыкальном классе - подруга мамы, пожилая мусульманка, которая давала ей уроки скрипки, была ею очень довольна. Но мать с отцом не разу её не похвалили за это, напротив, изобретали всё новые и новые слова, описывающие её ущербность, порочность и никчёмность, а значит, она и была такой - ужасной лентяйкой, не способной ни к чему. Ведь родителям всегда виднее, на то они и родители. Мать притащила Айгуль в тёмное помещение, в котором сидели человек десять уже знакомых ей женщин. Из-за плотно закрытой двери напротив тянуло жаром и влагой. Баня, догадалась Айгуль, и в недоумении посмотрела на собравшихся. Наверное, она тоже должна сесть на одну из широких скамей и подождать своей очереди. Но женщины, увидев её, повскакивали со своих мест и быстро загоготали на киргизском. Мать приказала ей раздеться, и Айгуль, дрожа от стыда, одеревеневшими руками стянула платок и платье, оставшись в нижней рубашке и шароварах до колен, и замерла, вопросительно глядя на собравшихся - а дальше что? - "Всё снимай!" - гаркнула мать и со всей силы дёрнула подол светлой сорочки, так, что Айгуль едва не упала. Выпутавшись из одеяния, Айгуль сама разделась до конца, и, смущённо потупив взгляд, вошла в парну́ю. Было нестерпимо жарко и влажно, глаза жгло от горячего пара, а оценивающие взгляды, казалось, прожигали Айгуль насквозь. Одна из женщин стала набирать большим ковшом воду из разных чанов, и смешивать её в большом ведре. Две другие достали мочалки, какие-то полотна и пузырьки. Остальные тоже возились в своих узлах, ставили и клали что-то на низенькие скамьи. Айгуль не знала, куда деть себя от унизительного чувства стыда. Мать, между тем, повесив на вбитый над дверью крючок короткую рубашку с мудрëной красной вышивкой по подолу, уже выскользнула за дверь. Женщины продолжали возиться вокруг неё, как только дверь бани захлопнулась за матерью, женщины тут-же оживились. Они, совершенно не стесняясь присутствия Айгуль, громко шутили, смеялись, оценивая её хрупкую фигуру. Некоторые их шутки были ей совершенно не понятны, но почему-то от них ужасно горели щёки. Одна из них взбила пену в большом корыте, и приказала Айгуль забраться в него. Айгуль, прикрыв глаза, забралась в посудину, радуясь пушистой пене, способной хотя-бы на время прикрыть её тело. Самая старшая, между тем, взяла мочалку, и стала тереть ею тело Айгуль, попутно ощупывая девушку длинными тощими пальцами. - "Ну и невесту сыну подобрала Диляра!" - фыркнув, сообщила она товаркам, коснувшись груди Айгуль - "Не девка, а доска и два соска!" Женщины рассмеялись, а Айгуль в который раз захотела исчезнуть. Мытьё, между тем, продолжалось: после того, как ей, казалось, всю кожу истерли мочалкой, её обернули в полотна, смоченные в чём-то терпко пахнущем. - "Что это?" - несмело открыла рот Айгуль. Совершающая эту процедуру пожилая женщина недовольно буркнула: "Всё то тебе знать надо!" - но всё же ответила - "Это череда! Чтоб значит детей у тебя много было. Чтоб с первой ночи понесла, слышишь?!" Айгуль отвернулась к стене. О детях она не думала вовсе. Ей четырнадцать лет, зачем ей дети. Но от замужества всегда рождаются дети, значит и у неё они тоже будут... Интересно, а у Азальки есть дети? Мысли о сестре снова заставили её почувствовать в горле солёный ком. Это Азалька, точно Азалька смотрела на неё там, у окна! Так хочется перемолвиться с ней хоть словом... После полотен её тело обмазали мёдом, а потом поливали пахучими отварами каких-то трав. Ей мыли и расчесывали волосы, подпиливали ногти, скребли пемзой пятки. Айгуль морщилась, когда чужие руки её касались, но молчала. Она не будет плакать. Пусть плохо, пусть страшно и унизительно, но она не будет плакать - хотя бы так она попытается сохранить своё человеческое достоинство. - "Танзиля!" - обратилась вдруг к одной из своих помощниц самая старшая из женщин - та, которая загнала Айгуль в таз - "Ты бельё-то купила?" - "Купила!" - отозвалась та, что сейчас смазывала какими-то маслами волосы Айгуль - "Только лифчик, кажется, великоват будет - у неё и единицы- то не наберется, а я двойку взяла!" - "А зачем ей лифчик-то, пускай так идёт!" - пожала плечами первая - "Чем меньше на неё сейчас оденем, тем проще мужу её будет раздевать!" - и разразилась смехом. Меж тем, одна из женщин всё-же принесла бельё, и попыталась натянуть его на мокрое тело Гули. Этого она уже стерпеть не смогла - оттолкнула её руки, с тихим, но твёрдым: "Уйдите, я сама!" Лицо обожгла пощёчина такой силы, что она полетела с шаткой скамьи, треснувшись затылком о стену бани. Сознание на мгновение заволокло болью, а рассерженный голос бил набатом по ушам: "Ты что ж это, мерзавка, смелой себя почувствовала?! За тебя немалый калым плачен, если перед женихом опозоришься, так и знай - покажется тебе ад раем, а уксус сахарной водой, молить о смерти будешь, бесстыдница!" Её подняли, снова отмыли, награждая тычками и подзатыльниками за проявленную дерзость, но бельё надеть всё же позволили самостоятельно. Эти небольшие тряпочки, вышитые кружевом и бисером, были совсем не похожи на привычные ей шаровары, и от этого казались тесными и неудобными. За то рубашка оказалась привычного свободного покроя, и это заставило Айгуль немного свыкнуться с необычным бельём. Наконец, её вывели в предбанник, усадили на одну из скамей, и велели сидеть и сохнуть, и не сметь выходить, пока за ней не придут. Оставшись в одиночестве, Айгуль разрыдалась от пережитого страха, обиды и унижения. Как же ей сейчас не хватает Азальки! Безумно хотелось к кому-нибудь прижаться, выплакать боль и ужас, почувствовать тёплые руки на своих плечах. Скрипнула дверь. В баню вошла чёрная тень - та самая девушка, подарившая ей свой взгляд там, у окна. Девушка сняла паранджу, и Айгуль с криком кинулась к ней: "Азалька!" Да, это была Азалька. Повзрослевшая, похудевшая, и такая же невысокая, как была - казалось, за эти четыре года она почти не выросла. Азалька прикрыла ей рот ладонью с громким "Чщщщ..." - и уткнула её личико в своё костлявое плечо. Айгуль сразу узнала её. Будто и не было четырёх лет разлуки. Словно Азалии не шестнадцать, а по прежнему двенадцать, а ей, Айгуль, едва исполнилось десять... Вот только теперь она сама, как тогда Азалька, рыдает от ужаса, представляя свою будущую несчастную судьбу. - "Айгуленька..." - и сердце кольнуло от этого полузабытого ласкового обращения. Никто её не называл так, кроме Азальки. - "Азалька! Ты приехала, ты вернулась!" - задыхалась Айгуль, покрывая поцелуями лицо сестры. Так хотелось о многом расспросить, поговорить, узнать... Азалька непрестанно оглядывалась на дверь, была какой-то дерганной, перевозбужденной. - "Я так скучала по тебе, Мышонок..." - тихий голос сестры срывал с сердца ледяную корку, заставляя плакать сильнее. Азалька, её любимая Азалька! Та, о которой она так волновалась, и так скучала! Она здесь, рядом! Пусть не надолго, пусть! Главное - рядом. - "Как ты, Азалька! Как ты живёшь? Тот старик - твой муж, да?! Это ужасно, это просто ужасно, Азалька! Сначала ты, теперь я..." - и Айгуль снова сорвалась на плачь, вцепившись в плечи сестры. - "Всё будет хорошо, Айгуленька. Всевышний не оставит тебя, вот увидишь! Ты будешь счастлива, ты обязательно будешь счастлива, родная!" - шептала ей на ухо Азалия, крепко прижимая её к себе. Айгуль заглянула в лицо сестры. Большие глаза смотрели серьёзно и безумно грустно. Верхняя часть лица казалась темнее, чем всё остальное - наверное потому, что только этот участок видел солнечный свет. - "Как ты живёшь, Азалька?" - Айгуль нутром почувствовала, сколько затаенной боли хранит душа сестры, сколько страшных событий ей пришлось пережить. - "Всё нормально, Айгуленька. Я уже смирилась. В этом мире не так много счастья, но мы сами можем сделать себя чуточку счастливее. А моё счастье сейчас, это мои дети." - "Дети?" - Айгуль, всхлипнув, вновь посмотрела на неё. - "Девочки." - лицо Азалии озарила мягкая улыбка, делавшая её ещё прекраснее - "Старшей три годика, а маленькой едва исполнился год. Аиша и Асия... Они совсем как мы с тобой." Когда Азалия говорила о дочерях, в её глазах блестели слабые искры жизни. Похоже, она действительно любила своих детей. И совсем не считала девочек "бесполезными животными", как их мать. Айгуль захотелось спросить Азальку ещё о чëм-то, но тут во дворе раздался хриплый рык: "Азалия!" Азалия изменилась в лице, быстро вернула на место паранджу и вихрем вылетела за дверь, снова оставив Айгуль в одиночестве.