Совместный момент

Новогодние огни давно погасли, и яркая мишура сменилась строгими огнями витрин. Токио снова превратился в бесконечный живой поток, люди-тени в тёмных пальто текли по улицам, подчиняясь ритму светофоров. Кто-то отчаянно торопился к последней электричке, кто-то заходил в круглосуточные магазины за готовым ужином. Каждый был заперт в коконе собственных мыслей, но в воздухе уже едва уловимо пахло чем-то новым. Зима в этом году не спешила сдавать позиции. Ледяной ветер хозяйничал на перекрёстках, и даже плотный шерстяной шарф не спасал Мэй от его колючих касаний. Темные пряди давно выбились из аккуратной укладки, то и дело закрывая обзор, мешая и без того спешащей девушке маневрировать в толпе. Она то и дело поправляла сумку, стараясь не задевать прохожих, но её мысли были уже далеко отсюда — в тепле их маленькой крепости. День влюблённых — праздник, который в Токио ощущается повсюду, от розовых упаковок шоколада в каждом магазине до нежных улыбок пар, идущих под руку. Для Мэй это был не первый праздник с Асахи, но этот год стал особенным. Впервые они встречали его в статусе полноправных хозяев своего уютного гнёздышка. Они переехали сюда почти год назад, в самом начале марта. Тогда город встречал их ласковым солнцем, а суровость зимы таяла вместе с остатками серого снега. Сейчас же, возвращаясь домой в холодный февраль, Мэй с теплотой вспоминала их «первые шаги» в совместной жизни. Начало их пути было соткано из очаровательной неловкости. Это было время героических свершений на кухне: сожжённые до угольной корки тосты и безнадёжно пересоленные супы, которые они съедали до последней ложки, глядя друг другу в глаза и задыхаясь от смеха. Быт превратился в бесконечный квест. Поиски вечно исчезающих ключей, делёжка одного зарядного устройства и утренние раскопки в общих ящиках в надежде найти пару одинаковых носков — всё это казалось странной, но увлекательной игрой. Когда личное пространство вдруг стало общим, границы привычного мира рухнули. То, что раньше принадлежало только одному — любимая кружка, тишина по утрам или левая половина кровати — внезапно стало территорией компромисса. Но время — лучший ювелир. Оно отшлифовало их привычки, превратив хаос в гармонию. Теперь утро Мэй неизменно начиналось с аромата свежего завтрака и нежного шёпота, а не с торопливого перекуса на бегу. Для Асахи же настоящим чудом стал домашний порядок, который Мэй поддерживала с какой-то особой любовью — даже если утром он в спешке оставлял на столе гору посуды или скидывал на пол бумаги с набросками эскизов, вечером его всегда ждал уют. Мэй ускорила шаг. За поворотом уже виднелись знакомые окна. Она знала, как только она переступит порог, холод Токио останется снаружи, а внутри её встретят теплые руки Асахи и запах чая, который они теперь всегда пили вместе. Пальцы уже онемели, до белизны в костяшках сжимая ленты увесистой коробки. Торт, бережно забранный из кондитерской ещё днём, казался сейчас непосильной ношей — в плотном потоке людей Мэй приходилось буквально закрывать его собой, словно величайшую ценность. Токио в преддверии праздников превращался в полосу препятствий, где каждый встречный норовил задеть плечом или толкнуть в бок. Работа в фотостудии, славившейся своей продуктивностью, в эти дни превратилась в настоящий марафон. Парочки сменяли друг друга бесконечной чередой, улыбки, объятия, вспышки камер, застенчивые взгляды. Мэй видела десятки влюблённых глаз через объектив, и это было до ужаса мило, но к концу смены каждая такая сцена отзывалась в сердце тягучей тоской. Ей до дрожи хотелось самой оказаться на месте тех, кого она снимала — почувствовать рядом родное плечо, ощутить, как большая ладонь невесомо гладит по волосам, а мягкий поцелуй в висок заставляет забыть о суете мира. «Домой» — это слово пульсировало в висках в такт шагам. Туда, где суета города разбивается о закрытую дверь. Туда, где не нужно держать лицо и соответствовать чужим ожиданиям. К нему. К тому, кто знает её настоящую: уставшую, с растрёпанными волосами и замёрзшим носом, но бесконечно любимую. Она представляла, как Асахи заберет у неё тяжелую коробку, как его заботливые руки обволокут её теплом, и весь этот «адский» день наконец-то растворится в тишине их общей квартиры. Шаг, ещё шаг... Огни витрин сливаются в длинные яркие полосы, лица прохожих стираются, превращаясь в нечёткий фон. Вот знакомый пешеходный переход, где она всегда ждёт лишнюю минуту, вот уютное кафе на углу, из которого тянет выпечкой, а вот и её дом. Мэй замерла перед родной дверью, пытаясь унять сбившееся дыхание. Сердце колотилось в горле — то ли от быстрого шага, то ли от нетерпения. Даже сквозь тяжёлое дерево двери в подъезд просачивался чарующий, едва уловимый запах специй и домашней еды. Этот аромат был лучше любого парфюма — он пах уютом, спокойствием и Асахи. Мэй судорожно полезла в карман. Оледеневшие пальцы почти не слушались, ключи звякнули и едва не выскользнули на пол, но в последний момент она совладала с ними. Короткий, оглушительный в тишине подъезда щелчок замка — и преграда пахнула. Она наконец-то дома. Тёплый воздух квартиры мгновенно обнял её за плечи, заставляя расслабиться. Холод Токио остался там, за дверью, вместе с шумом машин и бесконечными заказами фотостудии. Здесь было только их пространство, их запах и их время. Тяжёлая сумка с глухим стуком упала на скамью у входа, рядом с бережно пристроенной коробкой. Мэй даже не успела выпрямиться — стоило ей лишь вскинуть взгляд, как мир сузился до размеров одной прихожей. Секунда — и она исчезла в «медвежьих» объятиях Асахи. Это тепло было настолько концентрированным и искренним, что рабочий день с его бесконечными вспышками камер и суетой моментально померк. Однако теперь зимнее пальто, которое еще пять минут назад казалось спасением, вызывало лишь глухое раздражение. Его толстый слой ощущался досадной преградой, мешающей вдоволь насладиться живым теплом и мерным биением сердца парня. Мэй крепко обхватила его в ответ, пальцы судорожно вцепились в его спину, словно он был единственным спасательным кругом в штормящем океане города. Она уткнулась лицом в воротник его кофты, жадно вдыхая родной аромат — смесь знакомого парфюма, домашнего уюта и чего-то неуловимо «их» собственного. — Я дома, — выдохнула она в ткань, и этот короткий шёпот прозвучал как самая искренняя молитва. Асахи лишь сильнее прижал её к себе, чуть покачиваясь из стороны в сторону, без слов обещая, что теперь всё плохое осталось снаружи. В этой тишине прихожей, прерываемой лишь их дыханием, и заключался настоящий смысл праздника, о котором так много кричали витрины. Этот момент затянулся, превращаясь в невидимый кокон, который надёжно защищал их от шума мегаполиса. Асахи осторожно отстранился — лишь настолько, чтобы заглянуть Мэй в глаза, но не разрывая кольца рук. Его взгляд, обычно сосредоточенный и спокойный, сейчас светился мягким, почти осязаемым теплом. — Давай снимем это груз, — негромко произнёс он с лёгкой, понимающей улыбкой, помогая ей освободиться от тяжёлого пальто. Асахи взял её озябшие ладони в свои, согревая их своим дыханием. Его пальцы, длинные и чуткие, осторожно поглаживали её запястья, прогоняя остатки рабочего напряжения и холода. — Ты выглядишь уставшей, — тихо заметил он, убирая выбившуюся прядь волос с её лица. — Но теперь ты здесь. Мэй закрыла глаза, позволяя себе окончательно «осыпаться», сбросить маску профессионализма и просто быть собой. В этом и была магия их отношений. с ним ей не нужно было сиять, чтобы быть лучшей. — Чай? — спросил он, прижимаясь лбом к её лбу. — Я заварил тот, с османтусом, который ты любишь. Мэй лишь кивнула, не в силах облечь в слова ту благодарность, что переполняла её сердце. Весь этот праздничный блеск витрин был лишь дешёвой мишурой по сравнению с тихим уютом этой кухни и теплом рук человека, который ждал её, несмотря ни на что. На кухне царил полумрак, разбавляемый лишь мягким золотистым свечением гирлянды, которую Асахи небрежно набросил на подоконник. Пар от двух кружек поднимался тонкими спиралями, смешиваясь с ароматом сушеного османтуса и легким запахом выпечки. Мэй опустилась на стул, чувствуя, как приятная слабость разливается по мышцам. Напряжение последних недель, проведённых в постоянной рабочей суете, оставляя после себя лишь звонкую пустоту, которую так хотелось заполнить этим покоем. — Знаешь, — подала она голос, обхватив горячую кружку ладонями, — в какой-то момент на съёмках мне показалось, что я превращаюсь в одну из тех пластиковых витрин. Я улыбалась, но внутри было так холодно, что, казалось, коснись меня кто-нибудь — и я рассыплюсь на осколки . Асахи, стоявший у столешницы, обернулся. Он не стал произносить дежурных утешений. Вместо этого он подошел ближе и накрыл её руки своими , возвращая в реальность, где она не была главной в студии или важной девушкой, которой нужно было держать лицо, а была просто его Мэй. — В этом городе легко забыть, как звучит твой собственный голос, — негромко ответил он. — Но эти стены помнят всё. И я помню. Он сел напротив, и в его взгляде не было того требовательного ожидания, к которому она привыкла на работе. Только принятие. — Сегодня мы не будем говорить о графиках или записях на очередную фотосессию, — решительно добавил он, пододвигая к ней тарелку с имбирным печеньем, которое явно было испечено не идеально, но зато с душой. — Сегодня есть только этот чай, этот свет и мы. Мэй отпила глоток, чувствуя, как тепло проникает внутрь, согревая не только тело, но и саму душу. Она посмотрела на него — домашнего, в растянутом свитере, с растрепанными волосами — и поняла, что это и есть её личный праздник. Без вспышек, без сценария, без лишних свидетелей. — Расскажи мне что-нибудь... — попросила она, прислонившись головой к его плечу. — Что угодно. Просто чтобы я слышала твой голос. И Асахи начал рассказывать — на этот раз о своей работе, которая для него никогда не была просто сухими цифрами или графиками. Он с азартом описывал очередную битву с «правками от заказчика», который просил сделать шрифт одновременно «дерзким и невидимым». Смеясь, он вспоминал, как полчаса выбирал между двумя практически идентичными оттенками серого, пока не понял, что один из них идеально совпадает с цветом их утреннего неба за окном. И под этот мерный, родной голос Мэй окончательно поняла, шторм закончился. Она на берегу. Кимото внезапно вскинула голову, её глаза округлились от комичного ужаса. Она резко отстранилась, едва не задев подбородком плечо Асахи. — Торт! — выпалила она, всплеснув руками. — Асахи, я же оставила его в прихожей на скамейке. Асахи негромко рассмеялся — этот звук, искренний и приятный, окончательно разбил остатки её рабочего напряжения. Он не выпустил её ладонь, и они вместе вернулись в полумрак прихожей. Там, на небольшой деревянной скамье, рядом с её брошенной сумкой и горой тяжёлого пальто, сиротливо белела квадратная коробка, перевязанная тонкой алой лентой. Мэй бережно подхватила упаковку, словно та была хрустальной, и они вернулись на кухню. Под мягким светом единственной лампы коробка казалась порталом в их личный праздник. Мэй потянула за край ленты, и та с тихим шорохом соскользнула на стол. Когда крышка поднялась, кухню мгновенно заполнил густой, почти осязаемый аромат тёмного шоколада, согретой вишни и легкой нотки коньяка. Внутри покоилось маленькое кондитерское чудо — торт, покрытый бархатистым велюром. Несмотря на то, что коробка простояла в холодном коридоре, десерт сохранил свою безупречность, лишь на одной из шоколадных щепок сверху дрожала крошечная капелька конденсата, похожая на росинку. — Я так боялась, что он зачерствеет или, наоборот, растает, пока я ждала такси, — прошептала она, облегченно выдыхая. Асахи не стал доставать парадные тарелки. Он просто взял две десертные ложки и протянул одну Мэй. — Он ждал нас точно так же, как я, — тихо сказал он, подцепляя ложкой край нежного мусса. Когда первый кусочек растаял на языке, Мэй почувствовала, как по телу прошла волна абсолютного блаженства. Терпкость какао идеально сливалась с кисло-сладким ягодным конфи. Это был вкус тишины, которой ей так не хватало среди вспышек камер. Они стояли вдвоем у стола, деля один торт на двоих, и этот момент — расслабленные, с ложками наперевес — был в тысячу раз дороже любого безумного подарка. Оставив торт на кухонном столе, Мэй ушла в спальню, чтобы наконец-то избавиться от рабочей одежды. Через несколько минут она вернулась, чувствуя, как кожа наконец дышит, а плечи, нывшие от тяжелой сумки с техникой, расслабляются. Вместо строгой куртки на ней теперь была безразмерная толстовка Асахи — уютная, пахнущая его парфюмом и домом, — и мягкие домашние штаны. Волосы она небрежно собрала в пучок, открывая лицо, с которого наконец-то исчезла маска вежливой усталости. — Вот теперь я действительно дома, — выдохнула она, заходя в зал. Асахи уже успел подготовить их «гнездо». Он перетащил пушистый ковер поближе к низкому столику, набросал подушек и принес тот самый заветный торт вместе с двумя кружками какао, в которых медленно таяли маршмэллоу. Он устроился прямо на полу, облокотившись спиной о диван и вытянув ноги. Мэй, не раздумывая, села перед ним, уютно устроившись между его ног и привалившись спиной к его груди. Он тут же обнял её, смыкая руки в замок у неё на животе, создавая надежное кольцо, за пределами которого остался весь суетливый Токио. Перед ними тускло мерцал экран телевизора — там шел какой-то старый фильм в жанре романтики, громкость которого Асахи убавил до минимума, чтобы не спугнуть тишину. Адзумане уткнулся подбородком в её макушку, и Мэй чувствовала затылком мерное биение его сердца. После целого дня, проведенного в погоне за чужими эмоциями через объектив, это простое человеческое тепло казалось ей самым ценным «снимком». — Знаешь, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо и глядя на их переплетённые пальцы, — я сейчас кожей чувствую, как утекает этот момент. И мне так страшно его упустить. Хочется просто... нажать на кнопку затвора прямо в памяти. Запечатлеть этот момент. — Тебе не нужен фотоаппарат для этого, Мэй, — его голос прозвучал глухо и нежно. — Самые важные кадры проявляются не на бумаге, а вот здесь. Он мягко коснулся ладонью её груди, там, где под рёбрами щемило от переизбытка чувств. — Мы сейчас внутри этого снимка. И он никуда не денется, даже если завтра весь мир снова зашумит. — Ты прав, — выдохнула она, окончательно расслабляясь в его руках. Они сидели в тишине, нарушаемой тихим звуком телевизора, освещённые лишь мерцанием огней и тусклым экраном телевизора, и этот «невидимый снимок» впечатывался в её память — четкий, теплый и бесконечно искренний. Тишину нарушил короткий вибрирующий звук — телефон Мэй, брошенный на ковёр рядом с пустой коробкой из-под торта, ожил. На заблокированном экране высветилось уведомление от Ячи. Мэй нехотя потянулась за гаджетом, всё ещё не разрывая объятий и чувствуя на затылке ровное дыхание Асахи. Она разблокировала экран, и яркий свет мобильного на мгновение ослепил их обоих в полумраке комнаты. В чате висела всего одна фотография, сопровожденная кучей восторженных смайликов-сердечек. На снимке, залитом огнями праздничного парка, была запечатлена Хитока — раскрасневшаяся от холода, с сияющими глазами и выбившейся из-под шапки прядью. Она не смотрела в камеру, её взгляд был прикован к Хинате, который, как всегда, что-то эмоционально рассказывал, размахивая свободной рукой. Но самое главное было внизу кадра, их пальцы были крепко переплетены, и Хината сжимал ладонь Ячи так естественно, будто они были созданы друг для друга. — Смотри, — Мэй чуть повернула экран, чтобы Асахи тоже мог видеть. Он прищурился, вглядываясь в маленькое цифровое окошко чужого счастья, и его губы тронула тёплая улыбка. — Кажется, у Шоё сегодня тоже был важный день, — негромко заметил он, чуть крепче прижимая Мэй к себе. — Они выглядят... правильно. Кимото ещё раз посмотрела на фото. Как профессионал, она видела там заваленный горизонт и лёгкий «смаз» от движения, но как человек — она видела ту самую искренность, которую пыталась поймать весь день. — Ячи написала, что они просто гуляют, — Мэй тихо рассмеялась, откладывая телефон экраном вниз. — Но мы-то знаем, что это значит. Вечернее свидание в день влюблённых, звучит романтично. Она снова откинулась на грудь Асахи, возвращаясь в их общую реальность. Сообщение от подруги не разрушило магию момента, а наоборот, дополнило её, где-то там, в шумном Токио, ещё двое близких им людей нашли свой собственный причал. Мэй на мгновение замерла, глядя на погасший экран. В её голове фотографа снова щёлкнул невидимый затвор. Счастье Ячи и Хинаты наполнило комнату еще большим теплом, и ей внезапно захотелось поделиться этим светом в ответ, закольцевать их общее маленькое чудо. Она снова потянулась за телефоном, вызывая легкий сонный вздох у Асахи. — Всего одну секунду, — прошептала она, оборачиваясь к нему. Брюнетка чуть приподнялась, сокращая расстояние, и нежно, с едва слышным звуком, чмокнула Асахи в щёку. Он инстинктивно зажмурился и расплылся в той самой мягкой, довольной улыбке, которую она так берегла от чужих глаз. В этот самый миг Мэй вытянула руку с телефоном. Щелчок. Экран на мгновение вспыхнул, запечатлев их двоих, растрёпанную Мэй в его огромной толстовке, светящуюся от нежности, и Асахи — расслабленного, с полузакрытыми глазами и следом от её поцелуя на щеке. На заднем плане размытыми золотыми искрами сияла гирлянда, а в углу кадра виднелась пустая коробка из-под того самого торта. — Идеальная композиция, — тихо рассмеялась она, быстро нажимая «отправить» в диалог с Ячи. — Ты неисправима, — пробормотал Асахи, перехватывая её руку и заставляя наконец отложить гаджет в сторону. — Даже когда камера выключена, ты умудряешься поймать момент. Мэй снова устроилась между его колен, чувствуя, как телефон внизу коротко вибрирует — Ячи уже строчила ответ, полный восторженных восклицаний. Но Мэй больше не смотрела на экран. Она знала, что этот снимок теперь живёт не только в памяти телефона, но и в их общем «сегодня». — Теперь точно всё, — выдохнула она, закрывая глаза. Тишина в зале стала почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным сопением Мэй. Усталость от бесконечных часов в студии, тяжёлых декоров и сотен отсмотренных кадров наконец взяла своё — девушка незаметно задремала, привалившись к плечу Асахи. Для неё этот марафон из съёмок и дедлайнов превратился в сплошное серое пятно, которое смылось только сейчас, в тепле родного дома. Асахи, напротив, чувствовал себя на редкость бодрым. Он успешно сдал новый дизайн одежды на неделю раньше срока, и эти свободные дни позволили ему не только выспаться, но и подготовить всё к возвращению Мэй. Он замер, стараясь не спугнуть её сон. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, он выбрался из-под неё, подложив на свое место мягкую диванную подушку. Мэй лишь что-то невнятно пробормотала во сне, поплотнее закутываясь в его толстовку, но не проснулась. Асахи на цыпочках прокрался в спальню. Из самого дальнего угла шкафа он извлёк объёмный свёрток в крафтовой бумаге. Это был тот самый сюрприз, который он задумал ещё в тот день, когда закончил свои эскизы. Вернувшись в зал, он присел на корточки перед спящей девушкой. — Мэй, — негромко позвал он, коснувшись её плеча. — Просыпайся, соня. У меня есть кое-что для нашего идеального вечера. Она приоткрыла глаза, щурясь от света гирлянд, и непонимающе уставилась на пакет в его руках. Когда бумага зашуршала, обнажая содержимое, Мэй не смогла сдержать улыбки. Внутри лежали парные домашние костюмы — мягкие, уютные, с клетчатыми брюками и забавными аппликациями в виде медведей.Мэй коснулась ткани, и её глаза удивленно расширились. — Асахи… она так похожа как та, что была у меня в старшей школе. — Я знаю, — он чуть смущённо поправил очки. — Я запомнил её ещё тогда. Ты выглядела в ней такой настоящей и домашней. Когда я работал над этим дизайном, я думал только о том, как снова увидеть тебя в чём-то подобном. Мэй почувствовала, как по сердцу разлилось тепло, которое не передаст ни один объектив. Пока она годами ловила моменты для других, он всё это время бережно хранил в памяти её собственный образ. — Твой новый дизайн? — прошептала она, проводя пальцами по качественной ткани. — Специально для нас, — улыбнулся Асахи. — Чтобы даже во сне мы были в одной команде. Мэй прижала пижаму к груди. Весь холод студии и шум мегаполиса окончательно растворились. Теперь у них была не только общая память, но и эта мягкая «броня» для уютных вечеров вдвоём. Мэй уже была готова потянуться к мягкой ткани новой пижамы, но вдруг в её глазах вспыхнул озорной огонёк, и сонливость как рукой сняло. — Подожди! Раз уж у нас вечер сюрпризов... — она резво вскочила с ковра, едва не запутавшись в полах своих безмерных штанов. Асахи только и успел услышать, как она примчалась в прихожую и начала лихорадочно рыться в своей рабочей сумке. Среди объективов, вспышек и запасных аккумуляторов, в самом потайном кармашке, лежала маленькая коробочка, которую она берегла весь этот сумасшедший день. Она подошла к нему, всё ещё стоящему у дивана, и раскрыла ладонь. На ней тускло мерцали два лаконичных кольца из матового серебра — строгие, без лишних камней, именно такие, какие Асахи, с его любовью к минимализму, мог бы носить не снимая. — Я заказала их у того мастера, чьи работы ты хвалил на выставке в прошлом месяце, — прошептала она, бережно надевая одно кольцо ему на палец. — Ты когда-то обмолвился, что его работы напоминают тебе структуру ткани. Асахи замер, глядя на свои пальцы. Кольцо сидело идеально — строгое, надежное, как и их отношения. Он перехватил её ладонь и надел второе кольцо ей на палец, чувствуя, как круг замкнулся. — Теперь комплект полный, — тихо сказал он, прижимая её руку к своим губам. — Пижамы из нашего прошлого и кольца для нашего будущего. Мэй аккуратно поправила серебряный ободок на пальце Асахи, любуясь тем, как матовый металл контрастирует с его кожей. В полумраке гостиной, под мерное мигание гирлянд, её голос прозвучал с легкой, едва уловимой лукавинкой. — Считай это «тестовой версией», — прошептала она, не поднимая глаз, но чувствуя, как его сердце под её лопатками на мгновение сбилось с ритма. Адзумане замер. Он прекрасно понял прозрачный намек на помолвку, и тепло, разлившееся в груди, едва не выдало его с головой. Однако он лишь невозмутимо поправил очки свободной рукой и мягко притянул её ближе к себе, делая вид, что полностью поглощен изучением её лица. — Хм, — задумчиво протянул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Более весомым? Ты права, серебро довольно легкое. Может, в следующий раз стоит заказать кольца из вольфрама? Говорят, они почти вечные, как раз для твоих суровых условий в фотостудии. Мэй тихо фыркнула, ткнув его локтём в бок. Она видела, как предательски покраснели кончики его ушей — верный признак того, что Адзумане всё понял, но решил поиграть в свою любимую игру «я просто скромный дизайнер». — Ты неисправим, Асахи, — рассмеялась она, поворачиваясь в его руках и утыкаясь носом в мягкую ткань его кофты. — Но я подожду. У фотографов, знаешь ли, выдержка — это профессиональное. Через десять минут в зале воцарилась идеальная гармония. Мэй вернулась, уже полностью облаченная в мягкий хлопок, свободные клетчатые брюки приятно холодили кожу, а кофта с медвежонком сидела на ней чуть мешковато, делая её хрупкой и по-настоящему домашней. Асахи уже ждал её, выглядя в точно таком же костюме непривычно расслабленным — серьёзный творец высокой моды превратился в уютного домашнего медведя. Они снова устроились на полу, и Мэй, не удержавшись, вытянула ноги, любуясь тем, как их одинаковые клетчатые штаны смотрятся рядом на ковре. Мэй, чувствуя прилив озорного вдохновения, лениво перебралась с ковра на диван. Теперь она оказалась чуть выше Асахи, и его густая каштановая шевелюра оказалась прямо перед её руками — идеальная «модель» для её парикмахерских экспериментов. В её глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который Асахи выучил ещё в старшей школе. Пользуясь тем, что он не видит её лица, Мэй ловко разделила его волосы на две части. Через минуту на макушке грозного с виду парня красовались два нелепых хвостика, торчащих в разные стороны, точь-в-точь как у маленькой девочки. Мэй не выдержала и прыснула, уткнувшись носом в его затылок. — Помнишь наш тренировочный лагерь? — сквозь смех выдавила она. — Вы с третьегодками тогда так сладко спали в тени старого дуба, что я просто не могла пройти мимо. Он лишь тяжело и картинно вздохнул, прикрыв глаза, но на его губах играла мягкая улыбка. Он позволял ей эти маленькие шалости, зная, что за этим смехом скрывается её искренняя нежность. Насмеявшись вдоволь, брюнетка осторожно распустила хвостики и начала расчёсывать волосы пальцами, на этот раз уже без шуток. Её движения стали медленными и почти благоговейными. Она собрала его пряди в аккуратный, привычный пучок — точно такой же, какой он носил в старшей школе, и который так идеально сочетался с её собственным. — А теперь ты снова мой Асахи, — прошептала она ему на ухо. — Тот самый, которого я когда-то полюбила в спортзале. Девушка закончила закреплять последний волосок в его пучке и замерла. Она всё еще сидела на диване, нависая над Асахи, и её руки всё еще покоились на его плечах. В комнате стало совсем тихо, старый фильм на экране подошёл к титрам, и только золотистые огни гирлянды продолжали свой неспешный танец, отражаясь в стеклах его очков. Асахи медленно повернул голову к ней. В этом ракурсе, с одинаковыми прическами и в этих нелепо-милых пижамах, они казались друг другу самыми красивыми людьми в мире. Он мягко перехватил её ладони, снимая их со своих плеч, и потянул Мэй на себя, заставляя её соскользнуть с дивана прямо к нему в объятия. — Знаешь, — прошептал он, когда их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, — из всех кадров, что ты сегодня сняла, этот — мой самый любимый. Без фокуса, без света. Только мы. Мэй не ответила словами. Она просто подалась вперед, сокращая последнюю преграду между ними. Поцелуй был медленным и глубоким, пропитанным вкусом того самого шоколадного торта и домашнего какао. В нем не было спешки или страсти светских приемов — только бесконечное узнавание и облегчение от того, что долгий путь домой наконец окончен. Асахи притянул её ближе, чувствуя, как она тает в его руках, а Мэй зарылась пальцами в его свежезаплезанный пучок, окончательно нарушая его идеальную форму. В этот момент серебряные кольца на их пальцах соприкоснулись с тихим, едва слышным звоном. Когда они наконец отстранились друг от друга, Мэй уткнулась лбом в его лоб, тяжело и счастливо дыша. Они замерли так на несколько долгих секунд, деля одно дыхание на двоих. В полумраке гостиной золотистые огни гирлянды бликовали в стеклах очков Асахи, и Мэй видела в них свое собственное отражение — растрепанное, с выбившимися из пучка прядями, но абсолютно счастливое. — Знаешь, — прошептал Асахи, осторожно поглаживая её по спине поверх мягкой ткани пижамы, — я весь вечер боялся, что ты слишком устанешь для всего этого. Что работа в студии заберёт тебя у меня до самого утра. Мэй тихо фыркнула и притёрлась носом к его щеке, чувствуя едва уловимый запах его парфюма, смешанный с ароматом домашнего уюта. — Глупый Адзумане, — выдохнула она. — Никакая камера в мире не стоит того, чтобы пропустить этот момент. Я бы проползла через весь Токио, лишь бы оказаться сейчас здесь. В этих дурацких клетчатых штанах и с тобой. Асахи не ответил, лишь крепче прижал её к себе, усаживая поудобнее на подушки. Он потянулся к краю дивана и стащил оттуда большой шерстяной плед, накрывая их обоих с головой, создавая подобие маленькой палатки. Экран телевизора окончательно погас, оставив их в коконе из мягкого света гирлянд. За окном послышался едва уловимый шорох — в Токио наконец-то пошел обещанный снег, укрывая шумный мегаполис белым одеялом. Мэй положила голову ему на плечо, переплетая свои пальцы с его. Два серебряных кольца снова оказались рядом, поблескивая в темноте. Веки девушки начали тяжелеть. Напряжение съемочного дня, сладость торта и тепло рук Асахи сделали своё дело. — Завтра... — пробормотала она, уже проваливаясь в сон, — завтра мы никуда не пойдём. Будем весь день лежать в этих пижамах и пересматривать старые фильмы. — Весь день, — эхом отозвался Асахи, целуя её в макушку и поправляя сползающий плед. Он еще долго сидел в тишине, прислушиваясь к её мерному дыханию и глядя на то, как за стеклом кружатся первые снежинки. Праздник, о котором так громко кричали витрины, на самом деле оказался очень тихим. Он пах шоколадом, старыми воспоминаниями и бесконечным «навсегда», которое теперь надежно закрепилось на их безымянных пальцах