О недоразумениях

      Каждый год Рико с Ковальски ссорятся. До крика, до ругани (хоть в случае Рико сложно назвать нечленораздельные звуки, на которые тот переходит от возмущения, руганью, но звучат они, в любом случае, весьма оскорбительно), до, в конце концов, драки. И сцепляются они так злобно, что даже Шкипер глубоко внутри побаивается вставать у них на пути. Потом на обоих страшно смотреть. Больше достаётся, конечно, более хлипкому и тощему Ковальски, но, тем не менее, каждый год это повторяется с какой-то странной регулярностью. И всегда на день рождения Ковальски. Можно было бы списать это на какие-то старые обиды и на выпивку, потому что сцепляться те всегда начинают, уже будучи под градусом, но они точно так же празднуют и дни рождения остальных трёх, и обходится без подобных выходок.       Наконец, на шестой раз Шкипер решается спросить, потому что разнимать их становится всё страшнее и страшнее, несмотря на то, что на протяжении целого года оба ведут себя нормально и вполне себе по-дружески. И вопрос приходится повторить, дважды, потому что на первый раз Ковальски делает вид, что не услышал его, а на второй – пространно пожимает плечами, так, словно бы это несущественно.       – Торт, – очень скупо и холодно отвечает помятый Ковальски, когда Шкипер с присущим тому упорством всё-таки достаёт того.       И ему совершенно ничего не становится понятно, хоть вид у Ковальски такой, словно должно быть.       – Что «торт»? – с раздражением переспрашивает он. – Скажи ещё, что невкусный. Но даже так – почему у тебя только Рико в этом виноват?       – А почему нет? – зло вопрошает Ковальски в ответ. – Я другой причины не вижу.       – Причины чего?       Молчание.       – Да объясни же ты! Надоел, ей-богу, надоел! Что тебе не так?       Шкипер действительно не понимает, что не так. Ковальски не особенно фанатеет по тортам, так что они, пытаясь внести ему ещё что-нибудь приятное, но ленясь придумывать что-то другое, покупают торт в магазине, выбирая что-нибудь на научную тематику. Со всякими там... научными финтифлюшками в украшениях.       – Объяснить тебе? Хорошо, – Ковальски вдруг успокаивается, переходя на обычный сухой, деловой тон. Или делает вид. – Что мы делаем на день рождения Рядового? Или твой? Или Рико?       Шкипер честно шевелит мозгами, вычленяя общее из этого списка.       – Пьём. Едим... торт.       – Торт, – эхом повторяет Ковальски. – Откуда он берётся?       – Рико делает, что, ты... – Шкипера осеняет, но он по инерции заканчивает: – Не в курсе, что ли...       – Я-то как раз таки в курсе.       – Так ты только из-за этого?..       Ковальски смеряет его с ног до головы взглядом и отворачивается так, словно разговор окончен.       – Из-за этого?..       Шкипер ощущает себя растерянным. И... виноватым. Идея-то его. Это ему, по логике вещей, Ковальски должен бы рыло чистить (или хотя бы пытаться).       – Послушай... – и он, чувствуя, что промолчать никак нельзя – иначе будет очень нечестно; какой он после этого командир? – признаётся. В том, что это совсем не идея Рико, и в том, что сам Рико когда-то принял её с чётко написанным на лице сомнением.       Вид у Ковальски становится такой, будто и в самом деле с удовольствием бы ему врезал. Только тот не в той кондиции после вчерашнего, о чём они оба прекрасно знают. Но костяшками всё равно хрустит, перемалывает гнев, пытаясь удержать себя в руках, почти нервно, и от этого Шкиперу становится ещё совестнее.       И он даже не думает о том, что Рико, выглядящий получше, действительно может выписать ему по шее, когда он идёт к тому разговаривать – а идёт тут же, не откладывая, потому что вид у Ковальски после их разговора – хуже не придумаешь.       Однако Рико не злится. Рико только сидит с полностью отсутствующим видом, словно не понимает, что ему говорят. Шкипер знает, что иногда бывает и так, поэтому раскладывает всё по полочкам:       – Понимаешь, для него это важно. Ему так же обидно, как тебе, когда кто-то не принимает искренне предложенную тобой помощь, и...       На этом месте объяснений Рико поднимается, и Шкипер замолкает, потому что взгляд у того становится очень даже присутствующий. И очень неприятный.       – Шесть лет, – шипит Рико, проходя мимо него, и колко бросая на него взгляд потемневших отчего-то глаз.       Однако уходит Рико не в лабораторию и не из штаб-квартиры, чего можно было бы ожидать, а на кухню. И надолго там запирается, игнорируя даже призывы жаждущего чая и общения Рядового.       Ковальски совсем не ждёт Рико. Тот обычно долго отходит, несколько дней, и на их протяжении старается с ним не пересекаться. Ковальски вообще ничего не ждёт, кроме вечера, потому что уже всё обдумал, но ничего не придумал, и работать ни над чем не может – голова противно пустая, будто Шкипер сумел-таки выбить из него все мысли одной только фразой.       Но Рико появляется. И появляется не с пустыми руками – приносит ему яблочный пирог. От банальности Ковальски хочется не то плакать, не то смеяться, но он только поднимает взгляд на Рико, гадая, говорил ли последнему что-то Шкипер.       – Торт – долго, – кратко объясняет Рико, водружая пирог на стол. – И уже нечем. А Шкип так, – он коротко касается лица, объясняя, о чём речь. – Не выпустит.       – Это мне вместо торта? – хрипловато уточняет Ковальски, и Рико кивает, почти довольный тем, что не нужно долго объяснять. В конце концов, они всегда друг друга прекрасно понимали. Оттого и Шкипер с Рядовым не понимают, с чего они цапаются каждый год – до внятного устного оглашения причины попросту не доходит.       Только Ковальски довольным не выглядит. Вид у того почти болезненный, и Рико, в целом привыкший за что-то отхватывать, понимает, почему: Ковальски так не привык. У Ковальски после ранений всегда вид болезненный. А он тому вчера, пожалуй, даже сильнее обычного бока намял... хоть и Ковальски к нему серьёзнее обычного приложился. Наверное, им обоим это начало надоедать.       Когда Рико осторожно касается его лица, Ковальски поднимает взгляд.       – Что?       – Аптечку, что.       Ковальски совсем не хочется, чтобы кто-то это делал, потому что обрабатывать всё это следовало ещё вчера, а сегодня это уже куда больнее (а местами и вовсе бессмысленно), но он всё же достаёт Рико аптечку и терпит, в процессе спокойно отвечая на вопросы о том, что у него там внутри для чего. Рико, скорее всего, просто хочется помириться и всё это забыть как страшный сон. Рико просто не знает, что это не особенно помогает, и что он ещё несколько дней не сможет нормально работать – душевная организация у него куда тоньше. Но он терпит. И, когда Рико, наконец, заканчивает, – быстро и аккуратно обрабатывает того, пытаясь не думать о том, что они сейчас похожи на зверей, зализывающих друг другу раны.       На следующий год Рико с Ковальски не ссорятся. Не ругаются и не дерутся; Ковальски отрезает себе сразу половину приготовленного ему торта и упрятывает в лабораторный холодильник, казалось, забыв собственные увещевания о том, что последний для этого не предназначен, и оставляет им другую половину на троих – делитесь, мол, как хотите. И имеет на это полное право. Разумеется, Рико, забредшего на следующий день в лабораторию, этим же тортом и угостят.       Шкиперу же на его собственный день рождения торт достаётся магазинный. А ещё на следующий – домашний, но уже от Рядового, с присущей младшенькому проницательностью догадавшегося о том, что так будет продолжаться ещё пять лет подряд. Торт, в общем-то, не слишком вкусный, но Рядовой рассчитывает как-нибудь подлизаться к Рико и выведать рецепт.