Часть 6

На чердаке было привычно темно, привычно холодно и привычно спокойно. Как и множество других чердаков во множестве поместий, этот был хранилищем для вещей, которые выбросить жалко, а держать в жилых помещениях под руками неудобно. Например, для деревянной кровати, которая раньше стояла в покоях Е Цзеюя. Потом молодой господин решил, что ему нужно более просторное ложе. Капризы сына генерала в поместье выполнялись также быстро, как приказы его отца, поэтому неугодный предмет мебели был немедленно заменен и сослан на хранение на чердак. Оставалось загадкой, каким образом эту кровать затащили наверх по узкой лестнице, но было ясно, что она похоронена здесь до скончания веков. ...Или для книг, которыми было заставлено все остальное пространство чердака вплоть до низкого потолка. Генерал Е Сяо, будучи потомком знатного рода, унаследовал обширную библиотеку своих предков да и сам немало ее приумножил, руководствуясь, впрочем, больше требованиями к своему статусу, чем любовью к наукам или литературе. Что удивляться? Ратная наука давалась Е Сяо не в пример легче, чем все прочие. Как, к слову, и его младшему сыну Е Циньюю. Старший, Е Цзеюй, от любых наук отмахивался, как от назойливых мух. Дамы семейства Е склонности к изучению премудростей или изящной словесности также не проявляли, отговариваясь занятостью другими милыми сердцу занятиями. Посему каждая из немалого собрания книг с превеликим тщанием была упакована в отдельный кожаный или таневый вощеный чехол и с не менее великим почтением выдворена на чердак на хранение до того же скончания веков. ... Или для опального и всеми ненавидимого принца-заложника. Его, к слову, вышвырнуть за ворота было совсем не жалко, но ради сохраниения репутации младшей дочери семейства Е приходилось терпеть. Но терпеть не значит заботиться. Поэтому молодого супруга Е Сиу, чтобы не мозолил глаза, ничтоже сумняшеся без всякого почтения препроводили на чердак ко всем прочим ненужностям, а чтобы не даром коптил воздух, поручили благороднейшее из занятий - переписывать тексты священных писаний, преумножая тем самым количество ненужных свитков. Впрочем, при случае их можно было широким жестом пожертвовать какой-либо обители на храмовый праздник и стяжать для семейства славу покровителей духовности. Однако "упаковать" принца-заложника в подходящую теплую одежду, чтобы руки не дрожали от холода во время письма, ни желания, ни надобности не оказалось. Таньтай Цзинь, в свою очередь, был даже рад убраться с глаз Е Сиу куда подальше. Он с удовольствием бы и ночевал здесь на голых досках кровати, на которой днем располагал небольшой переносной столик, чтобы заниматься каллиграфией. В конце концов, спать на чердаке ничем не хуже, чем на драной циновке у ночного горшка своей супруги. Но упомянутая супруга, пылая страстью (правда, не любовной, а страстью к нанесению телесных повреждений), требовала еженощного присутствия Таньтай Цзиня в своих покоях и утолению оной страсти предавалась неистово. После подобных ночей избитый принц был несказанно счастлив уползти из покоев Е Сиу на темный чердак и там в тишине зализывать свои раны, давным давно перестав надеяться, что в следующую ночь его жена будет слишком уставшей или не в настроении, чтобы вновь взяться за кнут. Ведь такие надежды не оправдывались никогда, и поверх старых незаживших ран наносились новые, поэтому боль в спине не утихала, только притуплялась от холода, царящего в его убежище. Зажигать свечи на чердаке принцу было не позволено во избежание пожара, поэтому единственным источником света были окна с распахнутыми настежь ставнями, через которые в помещение проникал не только свет короткого зимнего дня, но и пробирающий до костей зимний холод. К холоду, впрочем Таньтай Цзинь был привычен с детства. Сколько себя помнил, что в Цзин, что в Шэн холод и боль были его постоянными спутниками. Государство Цзин, его родина, располагалось севернее, и лето там было прохладным и обманчивым. Но даже в Шэн, где в летние месяцы в столице стояла удушливая жара, холодный дворец сполна оправдывал свое название. Стены неотапливаемого здания настолько сильно промерзали за зиму, что даже летней жарой в помещениях стоял стылый холод. Таньтай Цзинь иногда сам себе казался ящерицей, потому как в летние дни старался притаиться в их компании на солнцепёке, чтобы хоть немного согреться. Только жалел, что не может, как они, при приближении опасности шустро юркнуть под камень или отбросить хвост, чтоб отвлечь нападающих. Поэтому приходилось терпеть тычки, щипки, затрещины и побои всех желающих позабавиться над диковатым, настороженным, глядящим исподлобья заложником, который по какому-то недоразумению смел именоваться принцем. Дурной пример заразителен, и вслед за принцами Шэн и их друзьями издеваться над Таньтай Цзинем стали все кому не лень. Вскоре это вошло в привычку: пнуть несчастного ребёнка стало таким же обыденным делом, как высморкаться или плюнуть. Впрочем, шестой принц Сяо Линь, однажды став свидетелем издевательств над заложником, прочитал гневную отповедь старшим братьям и их дружкам. Будучи младше их и даже младше побитого Таньтай Цзиня, этот малыш выглядел почти смешным, произнося высокопарные слова о жертве, приносимой принцем-заложником ради мира между государствами, однако маячившие за спиной Сяо Линя фигуры дюжих охранников отбивали у несогласных даже тень улыбки, а длинные руки его матери и ее положение любимой супруги и вовсе лишали охоты появляться вблизи холодного дворца, коль эти прогулки стали неугодны ее сыну. Впрочем, издевательства принцев Шэн не шли ни в какое сравнение с порками назначенного его величеством наставника, озлобленного на участь быть привязанным к запертому в холодном дворце заложнику, вынужденного тратить свои силы на вкладывание премудрости в голову "кривой ветви", "пустому суку", "цепной собаке", "принцу-пустышке"... На выдумывание прозвищ наставник был горазд, однако, увидев, что на подобные насмешки мальчик и бровью не поводит, перешёл к более чувствительным для последнего внушениям - за каждую помарку, за каждую запинку в повторении урока, за каждый неправильно написанный иероглиф принц получал побои учительской линейкой по рукам, розгой по спине, ладонью по щеке. Потом добавилось таскание за волосы, выламывание пальцев, впечатывание лба в стену, стояние коленями на битых черепках... Чем сильнее лютовал ученый муж, чем строже становились его наказания, тем ниже кланялась ему няня принца Иньсинь, тем более заискивающим становился ее голос. Девушка совсем не пыталась вступиться за ребенка или как-то помочь ему справиться с заданиями, только со вздохами подавала чистую тряпицу, чтобы тот вытер текущую из носа кровь, или гребень, чтоб переплел растрепанные после очередной взбучки от наставника волосы. Казалось, она не хотела лишний раз даже прикасаться к принцу, прикрывая излишним почтением свое истинное отношение к нему - как сильно она тяготилась своим долгом по отношению к покойной принцессе Июэ и как страстно желала оказаться дома, подальше от чужой страны и навязанного ей ребёнка, сожалея, что в свое время не ушла вместе со старшей подругой Ланьань. Неудивительно, что в условиях постоянного ожидания боли, предательства и наказаний чертами, более всего отражавшими и характер, и состояние Таньтай Цзиня, были крайне обостренная наблюдательность и крайняя настороженность. Храня на лице маску бесстрастности, ребенок находился в постоянном болезненном до предела напряжении, предугадывая, откуда в следующий момент придет опасность быть избитым или выставленным на посмешище. Это напряжение, казалось, пронизывало его тело и душу насквозь, не оставляя места ни эмоциям, ни привязанностям. Избиениям и издевательствам сопротивляться было нельзя. Да и не стоило. Поскольку Таньтай Цзинь из-за недоедания был физически слабее своих обидчиков, его сопротивление более походило на слабые трепыхания и только раззадоривало нападавших, из-за чего мальчику доставалось еще больше тумаков и издевательств. Вскоре, ребенок понял, что если перетерпеть боль избиения, то можно было иногда даже получить что-то полезное для себя. Например, еду - огрызок яблока, остатки сухой булочки маньтоу или даже кость с кусочками мяса на ней. Кто до него грыз эту кость - неважно. Главное, что можно было доесть драгоценное мясо, сгрызть мягкие хрящики (настоящее лакомство!), высосать сладкий мозг, да и саму кость можно было долго держать во рту, постепенно отгрызая кусочки. Это делало его почти сытым. Это был настоящий пир. И пусть, чтобы получить эту кость, нужно было встать на колени и лаять, как собака. Зато эта кость могла хоть как-то утолить его вечный голод. Тому, кто его не пережил, не понять, что полаять за еду - мизерная плата. Потом он привык к тому, что боль - его вечный спутник. Боль сопровождала его всегда. ...Боль в битых ежедневно учительской линейкой опухших ладонях и пальцах. Ему пришлось выучиться писать обеими руками: иногда после наказания он не мог удерживать правой рукой кисть, а наставник требовал переписать длинный текст бессчетное количество раз, поэтому приходилось перекладывать кисть в левую руку и писать, писать, выводя линии иероглифов, доводя свои навыки каллиграфии до совершенства. ...Боль в коленях от стояния на битом фарфоре. Острые осколки впивались глубоко в голую кожу, раны кровили и потом долго заживали, оставляя шрамы, иногда загнаиваясь от попавшей в них мелкой фарфоровой крошки. ... Боль в сломанных ребрах, по которым не раз проходились сапоги старших принцев Шэн. ...Боль в животе от постоянного голода. ...Боль от кнута, которым Е Сиу терзала незаживающую спину постылого мужа... Боль не стихала никогда, могла лишь на время притупляться. Боль - это первое, что Таньтай Цзинь осознавал, просыпаясь утром на своей жалкой постели. Раз есть боль, значит, он еще жив, значит, у него хватило сил встретить еще один день, отвоевав его у своей жестокой , немилосердной судьбы. Боль была честна. Она обжигала и поглощала, окунала в огненный ад, но напомилала, что не болит только мертвым. Боли не стоило сопротивляться, глупо было пытаться избежать. Ей можно было только отдаться всецело, покориться всецело и пережить. Самым страшным было ждать первого удара - он был самым болезненным. Потом тело привыкало. Легко было, когда принцы Шэн накидывались всей компанией и молотили куда попало. Это как прыгнуть с обрыва в холодную воду. Невыносимо было, когда, уткнувшись лбом в пол и не видя ничего вокруг, Таньтай Цзинь ощущал неторопливые шаги Е Сиу вокруг себя, обнажённой кожей ловил движение воздуха от ленивых взмахов кнутом, чувствовал почти ласковые поглаживающие движения кнутовища по спине... Эта женщина в некоторые дни была в настроении поиграть с несчастным, униженным сверх меры заложником. А тот в такие моменты, казалось, был готов умолять прекратить это ожидание. И когда первый удар обжигал кожу, он был почти счастлив. Хуан Лиянь и знать не знала, что когда била кнутом по полу рядом с коленопреклоненным принцем, то довела его почти до помешательства в ожидании, когда же удары наконец достигнут его тела. И только тот удар, что в конце концов задел его плечо, позволил ему испытать некое облегчение от того, что все вернулось в правильное, знакомое русло. Но облегчение было недолгим. Ему не позволили принять привычный океан боли. Лишили привычного места для сна. Согрели. Напоили лекарством. Позволили переночевать в тепле и комфорте. И сегодня Таньтай Цзинь, сбежав с утра пораньше в знакомый и привычный холод чердака, сжимал свои обветренные и почти обмороженные накануне пальцы и с облегчением испытывал знакомую и привычную боль. Значит, новый день действительно наступил. Значит, и сегодня он еще жив. О том, что для жизни требуется что-то еще, кроме боли, внезапно острой резью напомнил пустой желудок. Чувство пустоты в нем было привычным и обыденным, но после вчерашней медовой воды и крепкого бульона живот будто взбунтовался, требуя пищи. Впрочем, Таньтай Цзинь знал, что до обеденного времени о еде мечтать бесполезно. Ранним утром на кухне завтракали слуги. Старшим господам легкий завтрак подавали в покои. Молодые господа вставали поздно. Что для старших было обедом, то для них - первым приемом пищи. В полдень в большом зале накрывался обильный стол со множеством блюд. Всё, не съеденное господами за обедом, по окончании трапезы возвращалось на кухню и служило обедом всем слугам поместья. В это же время на кухню приходил и Таньтай Цзинь. Вначале слуги молча сторонились его, и принц-заложник в первое время мог взять себе столько риса, мяса и овощей, сколько хотел. Хотя тогда, в первые недели после свадьбы, Е Сиу била его кнутом особенно люто, поэтому еда, такая доступная, совсем не лезла в горло: при порке истязаемому принцу казалось, что не только спина взрывается феерверком боли, а что желудок набит камнями, которые перемалывают мельничные жернова. После порки часто бывала рвота, усиливающаяся, если обед ранее был сытным. Да и в целом в те дни его тело, хоть и привыкшее к избиентям, но всё же не таким частым и жестоким, постоянно лихорадило. Желания есть это не добавляло. Позже, через несколько месяцев, то ли спина чуть привыкла к кнуту, то ли Е Сиу несколько растеряла свой пыл, то ли организм отчаянно начал требовать еды, чтобы хоть как-то функционировать в этом аду, но чувство голода вернулось к Таньтай Цзиню. Слуги же за это время уверились, что положение супруга второй госпожи совсем плачевное, и постепенно начали подражать своей хозяйке в унижениях в его сторону, с каждым днём заходя всё дальше и дальше, получая низменное удовольствие от наблюдения за тем, как ради миски риса и чашки бульона несчастный заложник, по какому-то недоразумению именуемый принцем, склонившись на колени, моет пол у них под ногами или отскребает от копоти горшок, натирая его песком, до крови раня тонкие худые пальцы... Таньтай Цзинь пробовал приходить попозже, чтобы не мозолить глаза слугам - все равно не позволят сесть за стол - и доедать то, что осталось уже после того, как слуги поели. Но на это дюжие молодцы ему заявили, что тот не заработал свой обед, и демонстративно отправиши все остатки пищи в помойное ведро, чтобы вынести на скотный двор: "От скотины больше пользы, чем от тебя, "принц". На свиньях хоть сало растет, а ты на что годен?"- гоготали они, видя его закушеную губу и дернувшиеся к животу руки. Вскоре он готов был есть хоть из помойного ведра, хоть из свиного корыта: голод быстро избавляет от стыда. ... Сегодняшний день не был исключением. Даже если госпожа пожалела супруга и не уморила до смерти на коленях посреди замёрзшего озера, ожидать подрбной милости и от прислуги не приходилось: подражать жестокости всегда проще, чем милосердию. Да и в случае с Е Сиу еще неясно было, милосердие ли это или повод для новой расплаты за сам факт его существования. - А вот и бесполезный принц явился! Как отдохнул двое суток на льду? - Коленям мягко было? Солнце, небось, согрело тебя? - Ай вы, глупые, не понимаете! Это ж он ради красоты старался, чтоб кожа белая, как снег была! И помогло! Госпожа как вернулась и увидела красавца эдакого, так сразу к себе в покои утащила на перину свою! - Слышь, и кнутом вчера не погладила! - Ну так на перине, знаешь ли, кнутом несподручно гладить!... Так, перебрасываясь насмешками языкастые служанки расставляли на столе блюда, убранные с господского обеденного стола, чтобы и самим вскоре приняться за трапезу, а пустую использованную посуду составляли рядом с бадьей, наполненной водой. - Эй ты, недопринц! - окликнул Таньтай Цзиня один из кухонных работников. - Вовремя явился! Мы тут умаялись все, пока готовили. Есть хотим. А ты только на чердаке своем сидишь, не делаешь ничего. А еду, знаешь ли, заслужить надо. Заработать! Так что помой-ка пока посуду, а там, смотришь, и поешь чего. После этих слов челядь одобрительно загудела. Слуги поспешили приняться за еду, а Таньтай Цзинь направился к очагу, чтобы зачерпнуть теплой воды для мытья посуды. - А куда это ты? - не унимался нахальный молодец. - Тебе ж в последние дни лёд милее тепла. Вот сейчас доставлю тебе удовольствие! Эй, Лин Цяо, а ну метнись! Мелкий подросток быстро сбегал в кладовую, куда перед обедом как раз сложили принесённые с озера куски льда, чтобы позже опустить их в холодный погреб, где держали свежее мясо. Льдины опустились в бадью. -Ну, принц-ледышка, приступай! Смотришь, госпоже еще больше понравишься! Под гогот и град насмешек Таньтай Цзинь начал бамбуковым венчиком счищать с тарелок зёрнышки риса вперемешку с остатками овощей и соуса, отправляя их в большую миску и провожая голодным взглядом. Впрочем, среди посуды он заметил почти полную пиалу жидкой рисовой каши байджоу, будто кто-то из господ лениво поковырялся в ней ложкой, а после передумал есть. Принц тихонько отставил полную пиалу в сторону с надеждой, что, если слуги и сегодня не позволят взять еду с общего стола, в конце концов даже если ему достанется эта пиала каши, это будет почти пир. Посуду мыли раствором золы. Он немного мылился и неплохо очищал фарфор... очищал бы, если бы вода была хоть немного теплой. Но в воде с кусками льда жир с тарелок никак не хотел отмываться, сколько бы Таньтай Цзинь ни тер их льняной тряпкой. Одна из служанок, неожиданно смилостивившись, подсунула ему горшочек с горчичным порошком. Дело пошло чуть быстрее. Правда,в потрескавшихся накануне на морозе ладонях от плюханья в зольном растворе все сильней нарастало жжение, а от горчицы оно стало почти нестерпимым. На ладонях появились болезненные белые пятна, а трещины закровили. Но принц старался отрешиться от этих ощущений, лишь смотрел, как уменьшается стопка немытой посуды и как всё ближе становится желанная миска риса. Каша байджоу за это время конечно же потеряла свою нежность и воздушность, склеилась и заветрилась, покрывшись подсохшей корочкой, но в глазах голодного заложника казалась неземным лакомством - до неконтролируемого слюноотделения и дрожи в руках. Кожа на кончиках пальцев начала слезать лоскутами, а горчичный порошок, попадая в раны, разъедал плоть так сильно, что Таньтай Цзиню казалось, что он скребет по фарфору голыми костями. Слуги за столом меж тем продолжали перемывать кости господам. Девушки-горничные наперебой рассказывали, сочниняя на ходу всё новые подробности, как госпожа купала в собственной ванне своего супруга, как самолично бегала за снегом, дабы его высочество (ха-ха-ха!) не ошпарился (ха-ха-ха! вот правильно, значит, мы ему льда добавили!). Как потребовала принести лекарство, мед и суп. Особо обсудили состав заваренных трав: толокнянка и брусничник издавна считались лучшими травами в лечении мочевого пузыря и для профилактики при переохлаждениях. - Слыш, недопринц! А ты у нас, оказывается ого-го! Не зря на госпоже женился. Вон она как заботится, чтоб у тебя женилка не отвалилась! - Видать, впечатляющая женилка, раз до свадьбы во дворце с госпожой покувыркался! Впечатлил так впечатлил! С виду на жеребца не тянешь, а вон какую кобылку покрыл... Тут тот самый дюжий детина заметил, что посуда почти вся вымыта, и рядом с Таньтай Цзинем осталась лишь та самая миска рисовой каши. -Вы поглядите! Вот это страсть! Так привязан к госпоже, что хочет за ней и миску вылизать, и ложку в рот сунуть! Долго на кашу облизывался? Ну держи, заслужил! На тебе, чтоб вкуснее было! - щедро зачерпнув соскребенных с мисок остатков пищи, он плюхнул их поверх каши. - Вот тебе мясо с овощами. А затем плюнул в пиалу: - А это тебе соус! Слуги за столом уже икали, смеясь до истерики: -Поглядим, как он ложку госпожи облизывать будет! Не зря, в ее покоях каждую ночь проводит. Поди, хорошо научился облизывать... что-нибудь! -А вы что думали?! Кто не облизывает, тот в хозяйской ванне не купается. - Ах, так вот почему госпожа его на лёд на колени поставила - охолонуть, чтоб облизывал не так пылко! Так соревнуясь в колкостях и пошлостях, гогоча над собственными извращёнными фантазиями, слуги не сразу заметили стоящую в дверях Е Сиу... Внезапно разговоры стихли, и на кухне повисла мертвая тишина. Каждый понимал, что в своем стремлении унизить неугодного супруга госпожи каждой произнесенной непристойностью, каждой скабрезной шуточкой они унижали и ее. Верткий языкастый детина опомнился первым и, подскочив к молодой госпоже, принялся живописать, как он со слугами заставил ее неугодного супруга мыть посуду в ледяной воде. Видя его смелость, остальные находящиеся на кухне приободрились и начали поддакивать. В конце концов, проще всего было перенаправить ярость и обиду госпожи на ее виноватого во всём недостойного супруга... ... После семейной трапезы, окончившейся в неловком молчании, Е Сиу, то бишь Хуан Лиянь, вышла из обеденной залы и окликнула удаляющуюся Чунь Тао: - Ты куда? - Так на кухню - обедать. Господа пообедали, теперь мы, - удивленно ответила девушка. "А Таньтай Цзинь не обедал..." - А... мой муж... Он со слугами обедает? Чунь Тао если и удивилась тому, как ее госпожа назвала Таньтай Цзиня, которого раньше не иначе как "мерзкой собакой" не назвала, то не подала виду и ответила беззаботно: - Скорее уж после них. Если заслужит. Дальнейшие объяснения не потребовались. Хуан Лиянь услышала гул голосов и поток мерзких слов, наперебой произносимых слугами. Таньтай Цзинь молча домывал посуду в тазу и слушал это уже битый час, никак не реагируя, когда ей самой хватило пары фраз, чтобы почувствовать себя раздетой, оплеванной, выставленной на посмешище. Она видела, какими голодными глазами ее муж смотрел на миску риса. Как эту еду испоганили объедками и плевком, а тот все равно продолжал крепко держать пиалу двумя руками, как величайшую ценность, бущто боясь уронить. Гнев кипел внутри Е Сиу, как лава, грозясь вырваться наружу и похоронить под собою всех. Ей хотелось отрезать языки у всех насмешников, выпороть до потери сознания, посадить на кол, четвертовать - и всё это одновременно. Борясь с собой, она вошла в кухню и тихим, но страшным голосом приказала: - Замолчали все!!! Ее тихий голос, дрожащий от ярости, пугал сильнее крика. Слуги падали на колени, били себя по лицу, умоляли о прощении. Девушка же, оттолкнув ногой с дороги мешающиеся тела, стремительно подошла к Таньтай Цзиню, желая, поскорее увести его отсюда и накормить нормальной едой: - Неужели совсем стыда нет*?! Говорила она это челяди, которая позволила себе отпускать грязные шутки в ее адрес, от которых хотелось вымыться с песком. Таньтай Цзинь же, с животным страхом сжимающий драгоценную миску риса и готовый сражаться за нее, ответил: - Стыд ничего не значит. Это только слово. А рис - еда. Без еды умирают. Хуан Лиянь не успела ничего сделать, ничего ответить, как голодный принц-заложник поднес заветную пиалу ко рту. Но тут его дрожащие, горящие огнем руки, обмороженные на ветру, обожжённые щелочью зольного раствора, оцарапанные горчичным порошком, отказались его слушаться. Драгоценная миска риса полетела на пол. Разлетелись по сторонам черепки фарфора. Рассыпался рис. И медленно, как во сне, начал склоняться на колени Таньтай Цзинь, протягивая ладони, собирая с пола в пригоршню драгоценные белые зёрна, намереваясь поднести это ко рту. Лиянь в последний момент перехватила его за запястья, дернула кверху и удержала на ногах. - Что с твоими руками?! Когда Таньтай Цзинь осознал, что еду у него отобрали и больше не достанется, он в какой-то апатии позволил себя усадить и, невзирая на боль, равнодушно наблюдал, как Е Сиу аккуратно и бережно льет ему на руки воду, промывая их от остатков золы и горчицы. Как замешивает пасту из рисовой муки и драгоценного мёда. Как прикладывает ее к его растрескавшимся рукам и боль почти сразу начинает утихать. Как вымачивает шелковые ленты в отваре ромашки и обматывает их вокруг его ладоней, делая компресс. Как отголоски боли в пальцах делают ее почти приятной. Как Е Сиу приводит его в свои покои и сажает за накрытый для него стол, где прямо перед ним стоит миска горячего свежесваренного риса, а вокруг все пространство уставлено закусками. Это был какой-то сон, какой-то неправдоподобный бред. Но через этот бред вместе с паром, исходящим от пиалы, до его сознантя долетел и полностью пленил запах риса - густой, медово-маслянистый, орехово-молочный. Эту милость госпожи нельзя принимать. Милость госпожи обманчива: сразу даст халат, а после накажет за то, что надел. За такую милость он после не расплатится. Лучше уж сразу. Таньтай Цзинь взял палочки и медленным оскорбительным жестом оттолкнул миску с рисом к Е Сиу. Он знал, насколько гневлива его супруга. Он знал, что за такое пренебрежение ее невиданным милосердием будет избит прилюдно и беспощадно. Возможно, лишен еды на много дней. Но это все было не так страшно, не так пугающе, как ее внимание и ее забота, за которую она явно вскоре потребует расплаты. Но вместо ожидаемой вспышки гнева, на лице Е Сиу ее муж увидел растерянность, а потом вину и стыд. Она невнятно лепетала извинения, что накрыла стол на одного и не разделила с ним еду, мол, она поела уже и не голодна. А потом, почти плача, взяла единственную пару палочек и попробовала каждое блюдо: "Вот, смотри! Я поела с тобой. Теперь ты... Чунь Тао, принеси чистые палочки". Таньтай Цзинь ничего не понял: откуда взялись слезы и стыд на лице его супруги? Но она выглядела такой искренней, а рис пах так одуряюще, что он, не дожидаясь возвращения Чунь Тао, протянул руку к той же самой паре палочек и медленно положил в рот рис. И ему было все равно, кто облизывал их до него.