Глава 2.

Первые лучи карминово-красного солнца ворвались в комнату через распахнутое окно, не встретив на своём пути ни штор, ни жалюзи. Они скользнули по голому ламинату, подчеркнув трещины и потёртости, оставшиеся ещё от прошлых жильцов; коснулись рабочего стола с небольшим монитором и стопкой толстых книг по юридическому праву. На спинке единственного стула болталось мокрое полотенце, с которого капала чёрная краска. Свет двинулся дальше — в крохотную кухонную нишу, где индукционная плита соседствовала с микроволновкой, на дверце которой застыли брызги засохшего супа. Холодильник, узкий и потрёпанный, едва ли мог вместить больше трёх банок с очищенной водой и одинокого сэндвича в прозрачной упаковке. На мгновение свет задержался на зеркале — старом, с потускневшей амальгамой, пересечённом тонкой трещиной, что рассекала его поверхность подобно боевому шраму. И наконец, робко остановился на кровати, точнее, на спящей фигуре, скрюченной под тонким одеялом, которое не могло скрыть остроты её тела. Мэри спала, свернувшись калачиком, словно желая занять как можно меньше места. Её рука, вывернутая в неестественной позе, внезапно дёрнулась, когда чёрный браслет на запястье затрепетал от вибрации. Пока она спала, на почту градом сыпались сообщения. Затем раздался звонок. Вибрация браслета усилилась, но Мэри лишь глубже зарылась лицом в подушку, сжав веки. После пяти гудков включился автоответчик, и комната наполнилась знакомым шотландским баритоном: «Кёркленд, я там кое-что нарыл. Ещё накануне там не было этих файлов. Судя по дате, их загрузили сегодня в три часа ночи. В общем, я всё скачал и скинул на почту. Сам смотреть не стал — глаза уже на лоб лезут от всего этого говнеца, а у меня сегодня ещё уйма дел в лаборатории. Так что разбирайся сама с этим, окей?» Тишина в комнате продержалась ровно до следующей вибрации браслета. На этот раз голос был другой — хриплый, надтреснутый, очевидно пропущенный через мокрый от слёз платок. «З-здравствуйте, мисс Кёркленд… Я тут зашла в магазин… и вдруг вижу по телевизору недельные новости… Я снова подумала об Анжелике и о вас… и хотела узнать, как продвигается ваше…» Мэри ударила ребром браслета по виску так сильно, что в глазах мигнула вспышка света. Сообщение оборвалось на середине, оставив после себя в напоминание острый привкус горечи и болезненную пульсацию в виске. Она неподвижно лежала и думала о том, чего сумела добиться с тех пор, как у дверей юнитологической церкви была найдена женская голова. С тех самых пор «икс» Мэри практически не умолкал. Её одолевали пьяные звонки миссис Рассел, истеричные сообщения, пропитанные алкоголем. Каждое слово дышало материнским горем: «Найдите его, мисс Кёркленд. Накажите. Заставьте страдать так, как страдала она. Я не верю полиции, только вам, мисс Кёркленд. Умоляю вас, заклинаю». Продавленный матрас жалобно скрипнул, когда она перекатилась к краю кровати. Пальцы, сонливо дрожащие, рылись в содержимом тумбочки, натыкаясь на знакомые предметы: ключ в виде желтоватого бейджа с номером комнаты, крабик для волос, любовный романчик в мягкой обложке (маленькая слабость, без которой жизнь не имела смысла), пустые блистеры от обезболивающего и вот наконец-то — сигаретную пачку вместе с прикуривателем. Мэри опустилась на край кровати, и пружины жалобно заскрипели под её весом. Пальцы, привыкшие к этому ритуалу, автоматически поднесли прикуриватель к сигарете. Первая затяжка обожгла лёгкие, горький дым заполнил рот — ядовитое, но такое необходимое лекарство от вечной мигрени. В памяти всплывали обрывки последних двух дней, навязчивые и резкие, как вспышки света. Чётче всего вырисовывались документы, которые Скотт с риском для своей карьеры вытянул из полицейских архивов. Файлы были на удивление скудными. По неясной причине полиция не спешила делиться деталями. Где сейчас держат подозреваемого и продолжаются ли допросы — оставалось загадкой. В свежей папке лежали лишь фотографии места преступления — вернее, той лестницы, где обнаружили злополучную коробку; снимки головы Анжелики, а также лаконичные показания Раммиджа, уместившиеся в несколько строк: «В шесть ноль-ноль обнаружил подозрительный предмет у входа. Вызвал полицию ввиду возможной угрозы взрыва». Единственное, что по-настоящему зацепило сыщицу в этом скудном досье, был личный файл Овэйна. Он, впрочем, больше напоминал сборник сплетен и домыслов, нежели официальный документ. Юнитологи живописали подозреваемого как исчадие ада — «озлобленного фанатика с больной психикой». Однако истина, судя по полицейским протоколам, была куда прозаичнее: Овэйн открыто ненавидел Юнитологию. Но в отличие от Скотта, чья ненависть выливалась в язвительные комментарии в узком кругу, он действовал яростно и публично. В папке лежали фотографии осквернённой стены церкви, испещрённой брызгами краски и непристойными оскорблениями. К ним прилагались скриншоты из социальных сетей, где Овэйн с воспалённым рвением предлагал сослать всех адептов культа на дальнюю необитаемую планету, дабы «избавить Землю от этой чумы». Пока Скотт продолжал мониторить полицейские архивы в надежде выудить новую кроху информации, Мэри решила не сидеть без дела. Она наметила маршрут и начала методично прочёсывать все места, так или иначе связанные с погибшей девушкой, в надежде наткнуться на ту самую, ускользающую ниточку, что могла бы привести её к истинному убийце. Сперва она посетила закусочную, где работала Анжелика. Там, у тяжёлых железных дверей заведения, красовалась фотография в простой чёрной рамке — темноволосая девушка в форменном фартуке официантки скромно улыбалась в объектив. Внизу, на импровизированном постаменте, громоздилась груда искусственных цветов, перемешанных с плюшевыми медведями и открытками. Некоторые послания были написаны дрожащей рукой: «Мы тебя любим», «Бесконечно скорбим». Притворившись обычной посетительницей, Мэри заказала бургер с кусочками курицы и соевым сыром. Когда официантка — юная особа с розовыми волосами и пирсингом в носу — принесла заказ, Мэри ненароком завела разговор о трагедии. — Я никогда с ней особо не общалась, — пробормотала девушка, возбуждённо теребя край фартука. — Но, когда узнала… Господи, отрезать голову! Надеюсь, этот… гад получит по заслугам. Мэри кивнула, делая вид, что разделяет её возмущение, в то время как мозг уже анализировал каждое слово, каждый жест. Эта показная эмоциональность, это странное возбуждение — всё это укладывалось в знакомую схему. Люди любили трагедии, особенно когда они случались с кем-то другим. Это придавало их серым будням оттенок драмы, делало их на мгновение сопричастными к чему-то важному. Парень за кассой — прыщавый юнец с выцветшими татуировками на худых руках — лишь равнодушно пожал плечами, когда Мэри осторожно поинтересовалась насчёт Анжелики. — Да, жалко её, конечно… — пробормотал он, щелкая жвачкой. — Но с нами она не водилась, да и мы не особо… Понимаете, эти религиозные кулоны, молитвы посреди смены… — он сделал выразительную паузу, многозначительно подняв брови. — Это сильно отталкивает. Но босс велел её не трогать. Толерантность, все дела. Когда Мэри расплачивалась, он вдруг задумчиво добавил, понизив голос: — В последние недели она вела себя странновато. Всё нервничала, крутила кольцо на пальце… — он продемонстрировал движение, вертя воображаемое кольцо. — Я думал, может, с матерью проблемы. Та, говорят, бухала знатно. Может, её какой-нибудь алкаш-собутыльник матери и прикончил, а? — тут парень вдруг спохватился, осознав, что изливает душу случайной посетительнице. — Ой, извините! Я вам надоел, наверное. — Да что вы, нисколько! — Мэри сделала глаза пошире, изображая простодушное любопытство. — Мне так жалко бедняжку… Наверное, муж в шоке был, когда узнал… — Какой муж? — кассир фыркнул. — Не было у неё никакого мужа. — Но вы же про кольцо говорили… — искусно изобразила замешательство Мэри. Парень на мгновение задумался, почесав висок. — Ну… Девчонки же часто носят кольца просто так, для красоты, — неуверенно пробормотал он. Выйдя на улицу, Мэри на секунду задержалась у памятного уголка. Фотография Анжелики вежливо улыбалась ей из-за стекла. Ничего ценного она здесь не узнала. Или почти ничего. Кольцо… Неужто «фамильное», которое теперь грело карман её куртки? Размышляя об этом, она повернулась спиной к закусочной и пошла оттуда прочь. Второй точкой в её маршруте стала церковь. Мэри планировала понаблюдать за прихожанами, однако больше всего её волновал мистер Раммидж. Улица, на которую выходили узкие окна юнитологической церкви, до сих пор была ограждена ярко-жёлтой полицейской лентой. Впрочем, никто не обращал внимания на эти технологичные оковы — люди проходили сквозь голограмму, как сквозь дым, оставляя на мгновение искажённые силуэты в её поле. На каменных ступенях всё еще виднелись бурые разводы — следы, оставшиеся от той злополучной коробки. Раммидж соблюдал железный распорядок дня. Ровно в девять утра начиналась его служба. Что происходило за закрытыми дверями храма после — оставалось загадкой. К одиннадцати вечера он неизменно появлялся у входа, неся в руках пальто и крупный серебристый чемодан, садился в поджидающий чёрный автомобиль, который увозил его, скорее всего, по направлению к дому. Мэри сразу отметила: машина была бронированной до колёс. Видимо, призывы Овэйна о расправе юнитологов Раммидж воспринимал близко к сердцу. Первый день наблюдения оказался пустой тратой времени. Но на второй день кое-что изменилось — Раммидж неожиданно покинул церковь раньше обычного. Ещё не было и десяти, как он замер на верхней ступени, его пальцы нервно стискивали ручку чемодана, пока взгляд метался в поисках автомобиля, тщательно игнорируя полицейскую ленту. Внезапно из полумрака уличных теней отделилась сгорбленная фигура. Оборванец, чья одежда висела грязными лоскутами, неуверенно приблизился к Раммиджу. Его запястье украшало потрёпанное платёжное устройство — пластиковый браслет «икс» с потускневшим экраном. Мэри нахмурилась. Нищие обычно избегали юнитологических храмов — не из страха, а по трезвому расчёту: адепты культа вечной жизни считали земные блага временными и редко жертвовали тем, кто не мог принести пользу их общине. Но этот, казалось, достиг предела отчаяния. Дрожащая рука протянулась к Раммиджу. Преображение юнитолога было мгновенным. Кожа старика залилась багровыми пятнами, щёки раздулись, превратив узкие глазки в щелочки, полные немого бешенства. — ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — его голос ударил по площади, заставив прохожих вздрогнуть. Из тени Мэри наблюдала, как сцена буквально воплощает слова Скотта о «любви к простому люду». Ирония ситуации была горше крепкого курева. — ПРОЧЬ С ГЛАЗ МОИХ, ТВАРЬ! — Раммидж бросился вперёд, и нищий, миновав светящуюся полицейскую ленту, исчез в переулке. В этот момент тяжёлые двери храма с глухим стуком распахнулись, выпуская двух священников в капюшонах. Их лица скрывали тени. Когда подкатил чёрный автомобиль, всё ещё пунцовый от ярости Раммидж лишь резко кивнул, приглашая коллег последовать за собой. Мэри потёрла виски, растворяя накопленную информацию в сизом сигаретной дыме. Сейчас всё её существо требовало трёх вещей: докурить эту поганую сигарету, заткнуть урчащий пустотой желудок и изучить последние файлы от Скотта, улетевшие ей на почту. Она с трудом поднялась с кровати и, слегка прихрамывая, подошла к потускневшему зеркалу. Отражение её не обрадовало — выступающие ребра под тонкой белой маечкой, острые плечи, а на них — беспорядочно раскиданные золотистые волосы, тяжёлые и слипшиеся, будто мокрые водоросли. От них всё ещё пахло едким шампунем, который должен был смыть временную краску. Природа одарила Мэри редким для современного мира светлым цветом волос. По статистике, лишь четыре процента населения могли похвастаться естественным блондом или русыми прядями, и почти большинство этих людей относилось к классу элиты. Удача или нет, но Мэри посчастливилось попасть в этот процент. Она не испытывала к своим волосам ненависти — напротив, необычный оттенок очень даже нравился ей. Но именно эта яркая особенность делала Мэри слишком заметной в толпе, говоря иначе — уязвимой. Поэтому время от времени приходилось прибегать либо к парикам, либо к краскам в баллончиках. Отвернувшись от зеркала, Мэри направилась к холодильнику. Окурок сигареты исчез в мусорной корзине, когда она одной рукой доставала вчерашний сэндвич, а другой водила по воздуху, вызывая к жизни голографический экран. Пальцы скользили по воздушным клавишам, пока не наткнулись на файлы от Скотта — десяток документов с пометкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». Мэри взяла в левую руку сэндвич, опускаясь на единственный стул, где на спинке болталось влажное полотенце. Первое видео запустилось с характерным щелчком. На экране возникла зернистая картинка. Пустое помещение с ослепительно белыми стенами, в центре — металлический стул, а на нём — сгорбленная фигура в рабочем комбинезоне. Широкая шея мужчины украшали татуировки в виде языков пламени, а бритую наголо голову покрывала испарина. Он дышал тяжело, с присвистом — будто перед допросом уже успел познакомиться с полицейскими кулаками. «Двенадцатое апреля 2301 года. Допрос Кевина Овэйна по делу об убийстве Анжелики Рассел. Присутствуют следователь Корбин и ассистент Бьёрн», — прозвучал закадровый голос. В кадре появился полицейский, и Мэри тут же его узнала. Следователь Корбин встал прямо напротив так называемого Кевина и деловито скрестил руки на груди. — Ну-с. Рассказывай давай. Овэйн дёрнулся вперёд, наручники звякнули о металл стула. — Это не я убивал её, слышите? Я её даже пальцем не тронул! — Однако улики говорят об обратном. При обыске в твоей квартире был найден окровавленный нож. Группа крови на лезвии совпадает с кровью мисс Рассел. Также, господин Раммидж… — Гнилой ублюдок! — выкрикнул Овэйн, но тут же сжался, будто ожидая удара. — Господин Раммидж утверждает, — спокойно продолжил следователь, — что ты не единожды угрожал ему расправой. Он любезно показал сообщения, где ты со всеми подробностями описываешь ему свои фантазии, — Корбин включил экран на «иксе», сделал несколько движений свободной рукой. — Цитирую: «Я не успокоюсь, пока не распотрошу всю вашу некрофильскую шелупонь». Это что такое? Овэйн судорожно вздохнул. Казалось, что он хотел заплакать, но в то же время его пробирало на истеричный смех. — Такую херню ему многие писали, и что с того? — наконец заявил он, смело подняв глаза на следователя. — Да ему половина района писала! Что, всех сажать будем? — А как же нож? — Корбин наклонился вперед. — Нож нашли именно у тебя, Кевин. Мэри с нетерпением коснулась второй записи, датированной следующим днём. Вспыхнуло изображение, покрытое рябью цифрового шума, будто снятое сквозь грязное стекло. Овэйн сидел, ссутулившись сильнее прежнего — его плечи выгибались неестественной дугой, словно невидимый груз давил на бритый затылок. Над правым глазом алела свежая ссадина, напоминающая кровавую слезу. — Повтори свои показания, — голос Корбина звучал очень устало. — Я уже… уже говорил вам. Этот нож… не мой. Кто-то подбросил его, — каждое слово давалось Овэйну с ощутимым усилием, словно его вытаскивали клещами. Корбин тяжело вздохнул: — Как удобно. На третьей записи, снятой, видимо в тот же день, но уже поздно вечером, подозреваемый в убийстве выглядел совершенно измождённым. — Она… она отошла от Юнитологии, — голос его сорвался в звенящий шёпот. — Анжелика. Это случилось два… нет, три месяца назад. Она познакомилась с нами в… в клубе. Корбин, до этого напоминавший статую, слегка наклонился вперёд. Его густая тень накрыла Овэйна целиком. — Ты вступал в половую близость с мисс Рассел? — Нет! То есть… Мы с ней просто общались. Один раз… — он провел языком по потрескавшимся губам. — Один раз я поцеловал её, но она испугалась, и я не стал продолжать. Ничего серьёзного. — Она рассказала, почему ушла из церкви? — Нет, ничего особенного. Только говорила, что разочаровалась. Что мол там всё не так, как она предполагала. Но подробностей… не рассказывала. Четвёртая запись, записанная, судя по дате, вчера, началась с помех. Изображение дергалось, звук то пропадал, то возвращался с громким хрипом. Овэйн, теперь с сине-фиолетовым пятном на лице что-то доказывал, захлёбываясь розовой слюной: — Ей снились кошмары, понимаете? А ещё я видел синяки у неё на запястьях… да, огромные синяки, кровавые полосы! Как будто… как будто её связывали и били! Она не хотела говорить об этом, но я догадывался, что он её… Внезапно Корбин резко обернулся к двери, словно уловив какой-то посторонний звук. В тот же миг лицо Овэйна исказилось — глаза округлились до неестественных размеров, рот растянулся в беззвучном крике, обнажая окровавленные десны. Затем экран заполнили помехи. Последний файл Мэри открывала с бешено стучащим сердцем в груди. Он был снят через два часа после той оборванной записи. Камера зафиксировала Овэйна в той же комнате, но теперь он напоминал скорее восковую фигуру. Его голос звучал монотонно, размеренно, словно он читал инструкцию к бытовому прибору. — Да, это я убил Анжелику Рассел. Распилил тело на кусочки. Голову оставил у церкви, чтобы подставить Раммиджа. А остальное… — он сделал паузу, дабы выплюнуть сгусток крови. — Остальное растворил в кислоте. За его спиной мелькнула какая-то ткань. Мэри остановила запись, перемотала на несколько секунд назад и пригляделась. Кусок тёмной, почти чёрной рясы, на которой едва различимо проступал вытканный белой нитью знак: полумесяц рогами вниз. Словно ущербная луна, падающая в бездну. Она вдруг осознала, что за всё время так и не притронулась к завтраку.

***

Она поднялась по ступеням церкви, её пальцы скользнули по круглому светящему замку вместо ручки. Дверь, разумеется, оставалась запертой — в это время суток система распознавания впускала лишь «своих». Металл был холодным и безразличным под её ладонью. Всё, как она и предполагала... Обойдя здание, она оказалась перед высоким бетонным забором — безликим, как тюремная стена. Ни окон, ни щелей, только серый монолит, уходящий вверх. Мэри огляделась: район жил своей жизнью, равнодушной к одинокой фигуре в мешковатой куртке. Мусорный бак у стены пах химикатами. Поставив его вплотную к забору, она взобралась с грацией, которая удивила бы тех, кто знал её только по усталому выражению лица. Один выверенный рывок — и вот она уже перекидывает ногу через бетонный край, чувствуя, как грубый материал царапает кожу сквозь джинсы. Через пару мгновений Мэри приземлилась во дворе церкви — в небольшом сером пятачке, который местами выглядел даже хуже трущобных переулков, откуда всегда тянуло гнилью и грязью. Узкая тропинка, украшенная бугорками и следами автомобильных шин, вела из чёрного входа храма (не такого выдающегося, каким был главный) к запертым на цепь воротам. Мэри подкралась ко входу, а затем вытащила из рюкзака пару новеньких тонких перчаток. Небольшая подстраховка, ибо она шла сюда искать улики, а не создавать новые. Дверь поддалась ей легко и с едва уловимым скрипом. Впереди показался узкий коридор, затянутый полутьмой. Грязно-лиловые стены отсвечивали тусклым сиянием биолюминесцентных панелей, встроенных в потолок. Воздух был спёртым, пропитанным запахом ладана. Мэри решительно двинулась вперёд. Вскоре коридор вывел её к главному залу. Это было огромное, неестественно пустое пространство, где даже лёгкий шёпот превращался в громкое эхо. Здесь пахло уже иначе — холодным металлом и стерильностью, как в операционной. Вместо привычных скамеек стояли ряды кресел с вмонтированными нейрошлемами. В центре зала возвышался алтарь: чёрная стела из полированного сплава, испещрённая мерцающими символами. Три соединённых полумесяца — эмблема Юнитологии — пульсировали над ней кроваво-красным светом, отбрасывая мелкие блики на пустые кресла. Мэри замерла на мгновение, охваченная внезапным, почти гипнотическим оцепенением. Архитектура церкви — холодная, отточенная, словно вырезанная из единого куска ночи — вызывала в её памяти нечто глубинное, почти забытое. Удушающий запах масел. Холод сидений, касающихся ровной спины. Бархатный шёпот проповедника возле уха. И лица. Отец, бледный и напряжённый, пожимает руку старцу в рясе. Мать улыбается безупречной улыбкой, хотя в её больших глазах сквозит пустота. А потом маленькое тело в зеркале заднего вида. Мэри резко встряхнула головой, отгоняя липкое наваждение. Нет. Не сейчас. Ей нужно было идти дальше, помнить о деле: о мёртвой Анжелике, о заключённом под стражу Кевине Овэйне. Или хотя бы о поддельном кольце, которое всё ещё оттягивало дно кармана. От центрального зала церкви расходились две лестницы: одна, широкая и парадная, с пурпурным ковром, вела на верхние уровни для прихожан. Другая — узкая и блеклая — в кабинеты духовенства. Мэри выбрала узкую лестницу. Ступени предательски громко скрипели под её весом. Стены здесь были голые, без портретов. На втором этаже она увидела длинный, как тоннель, проход, в конце которого мерцала табличка с именем: «А. Раммидж». Мэри замерла перед дверью, ощущая, как холодный металл замка будто излучает едва уловимую вибрацию. Биометрический замок, чёрный циклоп с алым зрачком, смотрел на неё, как сторожевой пёс, готовый залаять при малейшем подозрительном движении. Что же делать дальше? Дождаться, пока кто-нибудь сюда не придёт и не отворит двери вместо неё? Мэри закусила губу. Нет, вообще не вариант. Развернуться и уйти, пока её не засекли местные? Ещё хуже! Это значило бы предать ту самую интуицию, которая вела её сюда сквозь преграды — тупую и настырную, как зубная боль. Пальцы сердито сжались в кулаки. Взгляд, отточенный годами уличной охоты, принялся методично исследовать пространство. Вскоре её внимание привлекла ниша со статуей одного из основателей церкви, чьи широкие руки были сложены на груди в характерном молитвенном жесте. У самого основания статуи, там, где камень встречался с полом, темнела узкая щель. Малозаметная, чуть толще волоска. Никто, кроме человека, одержимого поисками, даже не обратил бы на неё внимания. Мэри тут же присела на корточки и аккуратно подцепила ногтем краешек плинтуса. Плинтус услужливо отошёл в сторону, обнажив перед сыщицей паутину тонких, почти прозрачных проводов, тянувшихся в сторону стены. Среди них, будто спрятанный нарочно, блеснул размером с ладонь квадратный щиток. «Аварийное питание?» — подумала Кёркленд, вынимая из рюкзака складной мультитул, её неизменный помощник и давний подарок от Скотта. Панель вскрылась легко и быстро, как надломленная зубами семечка. Под тонкой крышкой показалась зелёная микросхема с ручным переключателем. «Ну, пока что всё складывается идеально, — Мэри улыбнулась своей невероятной удаче. — Если так пойдёт и дальше, то я покину это место ещё до начала литургии». Щелчок тумблера прозвучал неожиданно громко в тишине коридора. Внезапно всё кругом погрузилось в плотную тьму. — Зараза! Сердце заколотилось так сильно, что отдавалось болью в глотке. Волосы, скрытые под капюшоном, в ужасе зашевелились. Если в здании есть кто-то ещё… И если этот «кто-то» придёт сюда… Более того, весьма невовремя под рукавом сработал браслет. Но не успела Мэри броситься наутёк, как дверь в кабинет Раммиджа вдруг жалобно пискнула, и замок внутри пришёл в движение. Кое-как нащупав его поверхность, девушка надавила на дверь ладонью, и та учтиво отъехала в сторону. Тогда Мэри включила свет обратно, спешно затолкала дощечку на место и кубарем влетела в кабинет Раммиджа. Едва дверь с тихим щелчком затворилась за её спиной, возобновляя энергию, Кёркленд рывком оголила запястье, и голограмма вспыхнула в воздухе бледно-голубым свечением. — Доброе утро! — поприветствовал её Скотт. — Чего это ты меня игнорируешь? — Говори тише, — прошептала Мэри, прижавшись спиной к холодной поверхности двери. Её сердце до сих пор отбивало в груди чечётку. — Я в церкви. — Ага, понятно…чего, блять?! — елейный голос Скотта зашёл за ошалелый крик. — Как ты… что ты там делаешь? Ты одна?! Мэри приложила ладонь к двери и ощутила вибрацию в пальцах. Где-то в глубине здания гудели системы жизнеобеспечения, но коридор за дверью оставался пустым — никто не поднял тревогу из-за внезапного отключения света. Очень хорошо. — Если ты и дальше продолжишь орать дурниной, то очень скоро я буду здесь не одна. Так что ты хотел? Говори быстрее. Её собеседнику пришлось хорошенько прокашляться, прежде чем ответить. — Э-э… да. Тут вот наконец-то пришли результаты анализов Анжелики Рассел. Полагаю, сначала они побывали в руках полиции, а потом уже оказались у меня. Я знаю, что уже много времени прошло, но подумал, а вдруг тебе это может быть интересно. От волнения у Мэри запульсировало в затылке. — Да, конечно. — В общем, в её слизистой обнаружили следы красного вина. Но вот что интересно… Скотт сделал паузу. — В крови был ещё обнаружен phenoxymethasolum в dosis minimae — проще говоря, нейротоксин, который используют для паралича пациентов во время спинальных операций. Вещество блокирует нервные импульсы, — Мэри явственно представила, как Скотт потирает переносицу прежде, чем продолжить. — Короче, даже если Анжелика и находилась в сознании во время разделывания, то она до последнего ничего не чувствовала. — Этот токсин мог оказаться в руках уличного отморозка? У того же Овэйна? — Теоретически? Да, если бы он работал санитаром в нейрохирургии. Но если серьёзно… — Скотт задумался. — Если очень постараться и знать, где искать… а также иметь при себе немалую сумму… — Понятно, — Мэри потянулась к браслету. — Спасибо за полезную информацию, Скотт. До связи. — Эй, погоди… Но звонок уже был разорван. Кёркленд сжала пересохшие ладони, ощущая, как натягивается латексная кожа. Господи, как же ей хотелось закурить! Хотя бы одну затяжку, чтобы унять дрожь в пальцах. Но время, это безжалостное чудовище, уже впивалось когтями в спину. Надо торопиться. Кабинет Раммиджа развернулся перед ней во всей своей леденящей странности. Голографические стелы, вмурованные в стены, пульсировали тусклым багряным светом, отбрасывая на пол подвижные тени, напоминающие извивающихся червей. Рабочий стол — массивная плита из воронёного сплава — отражал потолок с выгравированными символами единства, искажая их в причудливых пропорциях. На стенах застыли голограммные портреты основателей. Их улыбки, отрепетированные до одинаковости, казались натянутыми масками, а во взорах ощущалась какая-то ненормальная живость. Мэри отвернулась от них, сосредоточившись на терминале, что стоял на рабочем столе. Прикосновение к сенсорной панели вызвало к жизни экран с лаконичным сообщением: «Доступ ограничен. Требуется авторизация» — и ненавязчиво мигающим курсором в строке пароля. Она переключила внимание на ящики в столе. Первый поддался без сопротивления, обнажив стопки документов: списки прихожан, протоколы собраний, расписания ритуалов — в общем, скучный административный массив. Второй ящик оказался заперт на физический замок. Мэри достала из кармана мультитул. Тонкое лезвие скользнуло в замочную скважину, встретив сопротивление. Минута напряжённого молчания, наполненного лишь тихим скрежетом металла… Щелчок. Внутри лежали пластиковые папки. Мэри подняла их, как вдруг обратила внимание на лежащий под ними планшет с голографическим экраном. Словно почувствовав на себе любопытный взор сыщицы, экран загорелся сам, явив фотографию. Молодого Августа Раммиджа на снимке узнать было не сложно — единственное, что в нём изменилось со временем, это количество седых волос и глубоких морщин на лице. Август весь светился, как подросток на встрече с кумирами. Рядом с ним стояло ещё несколько мужчин: двое — в рясах, с улыбками профессиональных проповедников. Третий… третий выделялся сразу: кирпично-рыжие волосы с седыми прядями на чёлке, острый, как клин, нос, маленькие чёрные глаза, сверлящие объектив с почти физической интенсивностью. Внизу под фотографией зияла дата: 6 июня 2286 год. Снимку было аж пятнадцать лет. Следом за датой шла надпись: «Д. Фокс, брат Э. Грейвз, брат Л. Морн, брат А. Раммидж; Уднадатта; зафиксирован второй М». Мэри отвела взгляд. Эти архивные снимки могли бы заинтересовать какого-нибудь историка, но не её. Гораздо любопытнее оказалось кольцо, лежавшее рядом с планшетом. Она взяла его в руки. Простое, металлическое, с лёгким узором, довольно узкое для мужского пальца. Мэри померила его — кольцо сидело на безымянном как раз. «Точно женское, — констатировал внутренний голос. — Не о нём ли говорил тот парень из закусочной?» Перевернув украшение, она заметила гравировку: «Tu es lux mea in tenebris». — Вот бы Скотта сюда… — с грустью пробормотала она. — Я ни черта не понимаю латынь. Кабинет, казалось, затаил дыхание. Стол, тщательно обысканный, не хранил больше секретов — лишь несколько безликих документов да стандартные канцелярские принадлежности. Мэри снова включила терминал, и его зеленоватый свет залил её усталое лицо. Экран дразнил её мерцающим курсором в строке пароля, словно насмехаясь над беспомощностью детектива. Она закусила губу до боли. Подбирать пароль наугад было слишком рискованно — система могла заблокироваться после нескольких неудачных попыток. Время текло сквозь пальцы, как песок в часах, и с каждой секундой вероятность появления Раммиджа становилась всё реальнее. Отойдя от стола, Мэри начала нервно расхаживать по кабинету, её пальцы непроизвольно сжимали странное кольцо. Кому оно принадлежало? Официальные биографии Раммиджа упорно твердили о его безбрачии. Тогда почему эта вещица хранилась как ценность, спрятанная среди личных документов? В голове роились противоречивые мысли, сталкиваясь друг с другом, как волны во время шторма. И тут её внимание привлекли портреты. Пять голографических изображений старцев в парадных одеяниях смотрели на неё с холодным высокомерием. Их глаза, неестественно яркие, горели белёсым светом, напоминая фонари, скрытые в тумане. Все, кроме одного… Шестой портрет резко выделялся среди своих мерцающих собратьев. Массивная серебряная рама, украшенная замысловатыми узорами, обрамляла настоящее масляное полотно. Краски переливались в свете терминала, оживляя блики на складках рисованной ткани. Мэри робко приблизилась к портрету. На портрете был изображён седовласый мужчина с высоким, почти царственным лбом, пересечённым глубокими морщинами. Его тонкие, почти прозрачные брови придавали лицу странную уязвимость, резко контрастирующую с твёрдым подбородком. Бледные губы, чуть приоткрытые, словно замерли на пороге какой-то важной речи. Но больше всего поражали глаза — не холодные и суровые, как у других юнитологов, а тёплые, печальные, полные невысказанной скорби. Его длинные пальцы с выступающими суставами были сложены в необычном жесте — не традиционной молитве, а скорее в попытке удержать невидимую ношу. Между ладонями угадывались очертания тёмной сферы, написанной такими глубокими чёрными красками, что она казалась дырой в самой реальности. Фон представлял собой мрачное смешение тонов — грозовые тучи, перемежающиеся с клубящимся дымом, в котором угадывались лица страждущих. В правом нижнем углу, почти сливаясь с тенями, виднелась подпись: «М. Альтман». Мэри не нужна была эта подпись, чтобы узнать главного мученика Юнитологии. Но почему его портрет был единственным настоящим среди голограмм? Почему он выглядел так… человечно? Кольцо в её руке внезапно стало обжигающе горячим. Поднеся его к глазам, Мэри ахнула — внутренняя гравировка теперь светилась слабым красноватым свечением, будто откликаясь на близость чего-то важного. Взгляд снова устремился к портрету, и решение пришло мгновенно. Схватив массивную раму, Мэри ощутила, как напряглись её мышцы. Картина оказалась невероятно тяжёлой. Казалось, сам Альтман сопротивлялся этому вторжению. Когда портрет наконец опустился на пол, её ладони дрожали — тонкие пальцы теперь ныли от непривычного напряжения. Лоб покрылся испариной, капли пота, солёные и едкие, скатились по вискам, оставив на коже липкие дорожки. Но цель была достигнута: за тяжёлой рамой, в стене, скрывался сейф. То был не обычный сейф с кодовой панелью или биометрическим сканером, а нечто куда более загадочное. Ни кнопок, ни экранов — только плоская, отполированная до зеркального блеска ручка и рядом крошечное круглое углубление. Мэри перевела дух — воздух в лёгких внезапно стал густым, как сладкий сироп. Дрожащей рукой она поднесла кольцо к выемке. Раздался писк, и сейф, словно живой, приоткрыл свою пасть. Внутри, в слабом синеватом свете, мерцали миниатюрные статуэтки из матового камня, холодные и безликие. А между ними, на самом дне, лежала флешка — крошечная, не больше ногтя, с тускло светящейся буквой «А», выведенной фосфорной краской. Но прежде, чем пальцы успели схватить находку, где-то в коридоре раздались шаги. Скорость, с которой Мэри заметала следы своего присутствия, нельзя было назвать человеческой. В процессе подъёма картины в её спине что-то дёрнуло, будто туда вошла ледяная игла, но на боль не было времени. Она рванула к столу и скользнула вниз, в проём между ножками мебели. Дверь отворилась с лёгким шорохом. Шаги медленно приближались к рабочему месту. Подойдя к столу, Раммидж отодвинул стул и, поправляя подол лилового одеяния, опустился на мягкое сидение. Его колени оказались в сантиметре от лица Кёркленд. Мэри замерла. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разнесётся по всему кабинету. А теперь-то что ей делать? Выбраться было невозможно — массивная фигура Раммиджа преграждала единственный путь к двери, словно живая баррикада в лиловом сутане. Мэри прижала колени к груди так сильно, что рёбра заныли от давления. Каждый мускул в её теле напрягся до предела; даже дыхание она пропускала сквозь стиснутые зубы. Один неверный шорох — и он услышит. Но Раммидж, казалось, и не подозревал о её присутствии. Его пальцы застучали по клавиатуре. Затем из динамиков раздался голос: «Я получил ваше сообщение касательно расторжения Sanctorum Vincula, брат Август». Мэри замерла. Латынь скользнула по её сознанию, как холодный нож. Голос продолжал, слегка растягивая гласные: «Подобные просьбы… не в нашей традиции. Но для вас я сделаю исключение. Прочие выразили бы соболезнования о вашей утрате. Я же радуюсь за sponsa tua — её путь к Великому Единению теперь завершён». В словах звучало что-то противоестественное — это была не скорбь, а откровенное торжество. «Жаль, конечно, что материал оказался… не полным». Мэри почувствовала, как спина заныла жуткой болью. «Но вы не зацикливайтесь на прошлом, брат Август. Помолитесь лучше за новую жизнь нашей сестры. Скоро… очень скоро… мы все воссоединимся с ней». Запись оборвалась. Раммидж тяжко вздохнул. Его рука потянулась к полкам — к самой верхней, где лежали обычные документы. К счастью для Мэри, он не стал копаться в запертом отделении, иначе его бы ждал неприятный сюрприз. Клавиатура периодически пощёлкивала, разрывая тишину на куски. Мэри уже начала верить, что этот кошмар никогда не кончится, когда в дверь неожиданно постучали. — Открыто, — прохрипел Раммидж. Дверь с шорохом приотворилась. — Брат Август, литургия начинается. Вас ожидают в зале. — Да… да, конечно. Сейчас. Стул заскрипел. Раммидж поднялся, любовно поправил складки на своей ткани и — наконец-то! — зашаркал к выходу. Мэри закрыла глаза. Уходи. Пожалуйста, уходи и не оглядывайся. Дверь захлопнулась. Она выждала. Минуту. Две. Пока равномерное гудение терминала не стало единственным звуком в комнате. И уже только потом выползла из-под стола, стиснув зубы от боли, ибо спина болела так, что хотелось кричать. В правой руке Мэри судорожно сжимала флешку. В левой — холодное металлическое кольцо, потерявшее тепло за долгие минуты ожидания под столом. Когда её взгляд упал на экран терминала, дыхание перехватило. Раммидж, торопясь на службу, совершил непростительную оплошность — оставил систему незаблокированной. Три секунды. Всего три секунды Мэри стояла неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Ни шагов, ни приглушённых голосов, только собственное учащённое сердцебиение. Решение пришло мгновенно. Она бросилась к терминалу, флешка легко вошла в порт с тихим щелчком. На экране всплыло окно с бесконечным списком файлов, названных в странной, почти ритуальной манере: «эксперимент_2.0.1.1_05.12.00», «эксперимент_1.2.0.1_14.10.00». Цифры сливались в гипнотический узор, напоминающий нумерологический код. Ради интереса Мэри выбрала первый файл. На видео, которое раскрылось перед ней во всю ширь экрана, показалась затемнённая комната с кафельным грязным полом. Сидевшая в центре композиции девушка, казалось, была глубоко несчастна своим положением. За ворохом чёрных волос Мэри не сразу узнала в героине ролика Анжелику Рассел. Внезапно из-за кадра появились две фигуры в балахонах. Они схватили Анжелику за руки и заставили её подняться. Анжелика не сопротивлялась и даже не высказывала возмущение. Её заплаканные глаза с испугом и любопытством следили за тем, как незнакомцы привязывают её руки к верёвке, свисающей с потолка. Один из мужчин потянул за другой конец верёвки. Руки Анжелики соединились над её головой, и девушка со стоном оторвалась от пола. Она зажмурилась, терпя боль. Её зубы впились в нижнюю губу. Второй мужчина в балахоне достал дубинку и включил её. По всей её длине прошёлся заряд тока. Увидев это, Анжелика перевела растерянный взор на оператора. — М-может… не надо так… — проговорила она. Мэри отметила, что голос мисс Рассел, несмотря на дрожь, был очень мелодичен. — Невозможно, — хрипло ответил оператор. По голосу Кёркленд сразу узнала самого Раммиджа. — Ты подписалась под это, дорогая. Ты помнишь наш уговор. Сразу после Sanctorum Vincula. — Н-но… Мужчина, державший в руке дубинку, замахнулся на Анжелику, не жалея своих сил. По хрупкому и беззащитному телу, одетому в белое платье, прошёлся голубой заряд тока. Анжелика затряслась, завыла, и из её рта вырвалась розовая пена. Мэри как можно быстрее выключила запись и постаралась отдышаться. Не прошло и мгновения, как непреодолимое желание — то ли профессиональное, то ли болезненное любопытство — заставило её пальцы вновь потянуться к клавиатуре. На этот раз она выбрала файл из середины списка, действуя наугад. Экран ожил, показав новую сцену кошмара: Анжелика лежала на чёрной плите, напоминающей алтарь — глянцевая поверхность отражала тусклый свет, создавая иллюзию, будто девушка парит над бездной. Её одежда, когда-то белая, теперь представляла собой лоскутное одеяло из дыр и бурых пятен. Сквозь прорехи проглядывала бледная кожа. Руки Анжелики были связаны так туго, что верёвки впились в запястья, оставляя кровавые канавки. На безымянном пальце левой руки блеснуло знакомое колечко. Мэри узнала его по узорам. Две руки в чёрных перчатках держали девушку за лодыжки, растягивая ноги, как тушу на разделочном столе. Третья рука — неторопливая, почти ласковая — поднесла к её бедру кинжал. Лезвие вошло под кожу с ужасающей легкостью, будто разрезало не плоть, а спелый плод. Когда оно скрылось полностью, рука вытащила его — медленно, смакуя процесс — и вогнала вновь. Ритмичные движения напоминали нечто среднее между хирургической операцией и извращённой имитацией полового акта. Кровь — густая, почти чёрная в тусклом свете — стекала по плите, образуя причудливые рисунки. Анжелика скулила, как избитая собака. Её плач переходил в истерические всхлипы, но сопротивления не было — лишь покорность существа, сломленного до самой глубины души. Мэри выключила видео. В животе скрутило спазмом, а во рту встал противный медный привкус. Сэндвич, съеденный на завтрак, подступил к горлу, угрожая вырваться наружу вместе с только что увиденными ужасами. Но тем не менее рука сама прокрутила список до самого конца и, чуть помедлив, нажала на самый последний ролик, который, если верить безумному набору цифр датировался шестым апреля этого года. «Почти неделю назад», — подумала Кёркленд. Грудь сжало так, будто кто-то туго обмотал её стальной проволокой. Каждый вдох давался с трудом. На последнем видео Анжелика лежала на широкой кровати с чёрными атласными простынями, которые подчёркивали мертвенную бледность её обнажённого тела. Синяки разных оттенков покрывали кожу, как грязные пятна на пергаменте. Губы, когда-то пухлые, теперь бледные и слегка приоткрытые, обнажали ровные белые зубы. Глаза — огромные, серо-голубые, с расширенными зрачками — смотрели в камеру без моргания, словно уставились в бездну. Камера дрожала, как в лихорадке. За кадром слышалось тяжёлое, прерывистое дыхание, похожее на рычание раненого зверя. Мэри не сомневалась ни на секунду — оператором был Раммидж. Дрожащий объектив скользил по телу Анжелики. Крупная рука Раммиджа то и дело небрежно вцеплялась то в молочную грудь, то в острый локоть жертвы, словно оценивала товарный вид. — Ты предала меня, мой свет, — голос Раммиджа звучал хрипло, словно пропущенный через измельчитель стекла. — Променяла на этого лысого выродка. Он трогал тебя? — вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. — Неважно. Ты нарушила наш завет. А я… — камера резко навелась на кольцо на её пальце, — я не прощаю предательства. Рука вцепилась в кольцо и дёрнула так резко, что раздался треск вывихнутого пальца. — Ты недостойна прикасаться к святыням. За кадром раздалось жужжание, похожее на рой разъярённых ос. В кадре появился плазменный резак — его лезвие из чистой энергии светилось ослепительно-белым, оставляя за собой дрожащий от нагрева воздух. Лезвие коснулось запястья Анжелики. Не было крови. Только яркая вспышка и лёгкий дымок. Рука отделилась так легко, словно её ничто не держало. Последнее, что увидела Мэри перед тем, как в ужасе выключить видео — огромные глаза Анжелики, наполненные слезами.