2. Путешествие

      Стоило выехать за город, как они с Кёджуро приклеились к окну автомобиля. Высокие дома и ограды быстро закончились, почти сразу сменившись тем, что в книгах называли холмами и лугами, по которым бродили животные. — Кто это? — прямо спросил Кагая, за что получил удивлённый взгляд, но одновременно и очевидный ответ: — Коровы и лошади. Пасутся. — Это я знаю, но которые из них коровы, а которые лошади? — не смог сам догадаться Кагая. Он слышал и читал об этих животных, но понятия не имел, как выглядит та самая «развевающаяся на ветру конская грива», «дойное вымя» и «пегая масть». Вытащивший руки в окно Кёджуро показал: — Вот эта длинноногая с гривой — лошадь, а та пятнистая — корова. — Это тоже корова? — указал примостившийся рядышком Кагая, которому уже почти не хватало места, чтобы высунуть руку в окно. Тем более что Кёджуро яро возмутился: — Нет же, это лошадь! — А где её грива? — Её подстригли, — только больше запутал его словно бы тоже ничего не понимающий Кёджуро и глянул на невольно нахмурившегося Кагаю. — Ты смотри как, худые и быстрые — это лошади, а толстые и без шеи — коровы. — Понятно теперь, — закивал Кагая, которому стало всё чуть понятней. Дремлющий сидя Джигоро-сан в их разговор не вмешивался. Некоторое время смотревший вместе с Кагаей в окно Кёджуро молчал, а потом не выдержал и спросил: — Ты правда, что ли, впервые коров с лошадьми видишь? — Тебе же объясняли, Кёджуро, — лишь сейчас вмешался в их разговор Джигоро-сан, чем вынудил развернуться и усесться на свои места. — У Кагаи тяжёлая болезнь, к тому же очень редкая кровь даже для мариче, поэтому и требуется защита хаширо. И поэтому вся жизнь Кагаи прошла в семейном поместье. — Прости! — тут же рьяно извинился Кёджуро. — Тогда давай я покажу ещё что-нибудь интересное!       За лугами последовали реки. И мосты, и горы, и новые города, и незнакомые люди! От долгих прогулок пешком у Кагаи впервые в жизни ныли ноги. Уже на второй день он проснулся с этой незнакомой болью и, обуваясь, смотрел на свои сандалии с высокой лакированной подошвой как на личных врагов. — Ты похожа на парализованную цикаду! — в своей прямолинейной манере, даже не снижая громкости голоса, заявил Кёджуро прямо возле стеклянной витрины магазина, мимо которого они проходили.       Кагае, чью походку прежде сравнивали разве что с плавным течением ручья, невольно стало обидно. — За языком следи, паршивец! — вызверился стоящий прямо за их спинами Ренгоку-сан и схватил сына за шиворот. Вздёрнул. — Ты с ума сошёл?! Как язык-то повернулся такое ляпнуть? — У меня устали ноги! И всё, — воскликнул вцепившийся в трепыхающегося Кёджуро Кагая, потянул друга на себя. — Не стоит так злиться, правда.       Ренгоку-сан словно бы нехотя поставил пошатнувшегося сына на ноги, но стоило лишь Кёджуро откашляться, как он засветился солнышком и предложил: — Раз так, давай я тебя понесу! — Нет! — тут же отказался Кагая. — Я могу идти самостоятельно, — и сделал несколько демонстративных шагов в сторону следующего магазина, однако через два квартала передвигать ногами стало похоже на пытку. — Кагая, если правда ноги болят, мы можем нанять экипаж и проехаться по городу, так мы больше успеем увидеть, — предложил гуляющий с руками за спиной Джигоро-сан, который, казалось, Фудзияму мог вокруг обойти и не замешкаться ни разу. — Покатаемся, ты отдохнёшь, и мы ещё погуляем пешком. — Давайте так и сделаем, — нехотя согласился Кагая. Пока Регоку-сан возвращался за машиной, они втроём уже успели отдохнуть в небольшом кафе-мороженом, но отказываться от дальнейшей поездки по городу на автомобиле уже было невежливо. Тем более что пора было менять локацию.       Ближе к ночи автомобиль неторопливо выехал за город. Освободивший ноги от дзори на высокой платформе Кагая смотрел в окно на небо с быстро бегущими серыми облаками, между дымкой которых то и дело мелькала кривая луна. Неровный свет висящего на автомобильной крыше фонаря заставлял тени раскачиваться. Колышущееся море тьмы тем больше напоминало неизвестный морской берег, чем громче шумели чёрные ветви перелеска по обеим сторонам дороги. — Как твои ноги? — озаботился Джигоро-сан, которого пейзаж мало интересовал. — Получше? — Да, — просто и коротко ответил Кагая, не желая устраивать вокруг собственной усталости столько шума, но не вышло. — Прости, если обидел тебя! — воскликнул сидящий напротив Кёджуро, и в его искренности было невозможно усомниться. — На самом деле ты ни капельки не похожа на цикаду! Тем более парализованную! — Кё-ё-ёджуро, — угрожающе прорычал его отец, но друга было не остановить: — Я думаю, ты очень красивая! Ты самая красивая девочка из всех, что я видел! Ауч! — получил Кёджуро крепкую затрещину по затылку, так что уткнулся носом в колени. — Но за что, отец? — Знаешь, Кёджуро-кун, — обратился к нему посмеивающийся Джигоро-сан. — Ты подрастёшь, кое-что поймёшь, а я буду припоминать тебе этот момент. И ты будешь каждый месяц присылать мне коробку данго в плату за моё молчание.       Когда автомобиль остановился, ещё больше стемнело. Похожий на сказочную декорацию в туманном лесу домик встретил их незапертой дверью за занавесью со знаком глицинии и полным отсутствием хозяев. Зажжённая Джигоро-саном керосиновая лампа должна была лишь больше нагнать теней по углам, но неожиданно для Кагаи прихожая и комнаты выглядели уютными даже в мягком полумраке. Кёджуро уснул сразу, как только лёг на указанную ему кровать. Вскоре к нему присоединился и Джигоро-сан.       Кагае спать не хотелось. Сидя на тёмной кухне и глядя в окно на жёлтую луну, вокруг которой серели облака, он шевелил пальцами на ногах, порой зевал, но упрямо не шёл спать. В груди было слишком много эмоций, от этого хотелось прыгать и бегать, но никак не ложиться под одеяло.       Периодически заглядывающий к нему Ренгоку-сан, который дежурил первую половину ночи, в этот раз сел рядом на тихо скрипнувший в ночи стул и аккуратно спросил: — Кёджуро вас не утомляет? — и пояснил причину столь неожиданного вопроса: — Я заметил, он постоянно вас дёргает и не даёт ни минуты покоя. Ещё и язык распускает. Вы не думайте, я приструню его за дерзкие слова. — У вас замечательный сын, Ренгоку-сан, — уверил Кагая, не желая, чтобы Кёджуро пострадал за свою бесхитростную честность. Ночь незаметно подталкивала к откровенности: — Я очень рад не только тому, что познакомился с Кёджуро, но и тому, что он едет с нами. Правда. Он бывает прямолинеен, но я не вижу в этом недостатка. — Тогда ладно, — стало видно, что успокоился Ренгоку-сан. Как Кагая для себя уже понял, Ренгоку Шинджуро был чудовищно смел, самоуверен и груб со всеми, кроме членов семьи Убуяшики. — Кёджуро не знает, что вы принадлежите клану Убуяшики. Да и, если бы знал, ему это ничего не сказало бы — он пока простой охотник ранга каното, лишь третья ступень из десяти, больно жирно ему будет оказаться посвящённым в сведения, которыми владеют лишь хаширо и каноэ, будучи сильнейшими охотниками. Он думает, что вы обладаете особо редкой кровью даже для мариче, поэтому вас и требуется охранять в пути. — Я знаю, — кивнул для верности Кагая, — Джигоро-сан ещё в первый день сказал, — но Ренгоку-сан никак не замолкал: — Признаться, — потёр он затылок, — мне пришлась не по душе идея старика взять моего сына в эту поездку, однако Ояката-сама одобрил это решение. И он сразу понял, почему я против, сразу спросил, не помешают ли наши с Кёджуро родственные узы вашей защите, но поверьте — ваша защита для меня на первом месте.       Кагая счёл за лучшее неопределённо улыбнуться, как привык это делать.       Он вспоминал, как не далече, чем в прошлую ночь, первую ночь их поездки, услышал чужой разговор: — Кёджуро, ты понимаешь, что при малейшей опасности я даже не посмотрю на тебя, — грубо говорил Ренгоку Шинджуро зевающему родному сыну. — Я буду защищать Кагаю-сама. Ты в этом путешествии лишь компаньон для Кагаи-сама, и цена твоей жизни не стоит даже рядом. Понял?       И насколько удивительно было слышать звонкий ответ: — Да! Я рад, что мне доверили сопровождать Кагаю-тян! В смысле Кагаю-сама, — поправился Кёджуро, явно не понимая причину такого обращения, но принимая его как данность. — Я рад, что мы познакомились! И я сам, если потребуется, стану живым щитом! — Даже не вздумай, — ворчливо вмешался в разговор Джигоро-сан. — Уясни, малец, если появится опасность, тебе придётся самому защищать свою жизнь, вот и всё. Бежать или сражаться — решай сам. Главное в том, что мы с твоим отцом обеспечиваем безопасность Кагаи-сама, но от тебя такого не требуется, тебе нужно будет беспокоиться о себе. Не жертвовать, а беспокоиться. Понял? — Однако я всё равно буду защищать Кагаю-сама! — с привычной порывистостью воскликнул Кёджуро, который и двадцати четырёх часов не был с ним знаком, и оказался столь же привычно осажен отцом: — Лучше не суйся под руку и не путайся под ногами. Помешаешь ещё.       После того ночного разговора на кухне, озарённой мутным лунным светом, Кагая начал обращать внимание на отношение Кёджуро к себе. На отношение и на обращение.       Кёджуро был исключительно воспитан. Вежлив. Дружелюбен. Он почти весь день проводил рядом с Кагаей: они подолгу болтали, рассматривали красоты природы и городские достопримечательности, на пару налегали на конфеты, данго и моти, которые выпрашивали у Джигоро-сана, а тот, словно самый настоящий дедушка, ворчал на них, но прикармливал сладостями. Пускай Кагая с детства привык к узким подолам кимоно и сандалиям на высокой платформе, прекрасно умея в них ходить, Кёджуро упорно помогал ему спускаться на лестницах по высоким ступеням, в городском трамвае помогал подняться в вагон, залезть в лодку. В Токио он подарил Кагае заколку кандзаши с красивым ярко-жёлтым цветком ямабуки — тогда в мысли закралось первое явное подозрение.       Второе подозрение посетило ум после посещения театра кабуки. Тот оказался размещён в современном европейском здании, которые проросли в центре столицы между традиционными особняками и выделялись, как грибы на мху. Спускаясь по высокой лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, которую удерживали медные прутья, и огибая одетых в традиционные и европейские наряды зрителей, Кагая упомянул, что читал «Повесть о доме Тайра», где разворачивалось эпическое военное полотно противоборства двух древних кланов. — Ты любишь читать истории о самураях? — неожиданно удивился Кёнжуро, заставляя тайком зачитывающегося приключенческими повестями об отважных героях прошлого Кагаю смущённо кивнуть и не знать, как ответить на следующий вопрос: — Получается, ты умеешь читать кандзи? — Разумеется, — даже обиделся Кагая и, к своему стыду, не смог скрыть это в своём голосе.       Конечно, он знал не слишком много кандзи, но на хирагане и катакане только совсем малые дети читают, ну и женщины, а ему уже без малого десять лет! Он не маленький!       Смутившийся Кёнжуро, которого на краткий миг толпа утянула назад, с трудом продрался сквозь делящихся своими восторгами людей и пояснил причину своего удивления: — Прости! Просто я сам только недавно дочитал эту книгу. — Ты её тоже читал? — радостно воскликнул едва не подпрыгнувший Кагая, которому совершенно не с кем было поделиться своими восторгами по поводу этого произведения.       Из-за того, что многие зрители не спешили покидать здание театра и набились в холле, помещение заполнил сигарный дым; всюду, расположившись группами, громко разговаривали и жестикулировали мужчины, упорно не уступая дороги, несмотря на толчки проходящих; начиналась давка. Чтобы протиснуться в толпе, Кагае приходилось пробираться боком, работать локтями. Упрямо не желая прекращать разговор и перекрикивая общий гул толпы, он воскликнул, обращаясь к ухватившемуся за его рукав, чтоб не отстать, Кёджуро: — Скажи, Минамото-но Ёсицунэ был просто невероятен, когда разгромил армию Тайра! — Да! — подхватил Кёджуро, и глаза его засияли. — А когда он одолел легендарного воина-монаха в честном поединке и тот стал вассалом Минамото? — И погиб потом при осаде! — яро подхватил Кагая, и, выйдя наконец из стеклянных дверей битком набитого тетра, они двинулись в сторону ярких огней городских улиц, с головой нырнув в обсуждение самых известных битв самых известных самураев.       Газовые фонари отбрасывали на тротуар и дорогу жёлтые полосы. Их свет отражался от дверец и окон проезжавших с рычанием автомобилей, а все тени казались длиннее обычного. После духоты театра резкий уличный ветер заставлял кожу саднить. Как всегда идущий рядом с ними Джигоро-сан хмыкнул в усы, явно всё ещё пребывая в зрительском зале, но менее впечатлённый Ренгоку-сан молчать не стал: — Вот растрещались, как сороки на ветке. Кёджуро, хватит уже тащить Кагаю-сама куда глаза глядят, нам на вокзал нужно успеть.       Вскоре замёрзшего на улице Кагаю и Кёджуро ждало новое удивление. Попросив друга в поезде передать свой билет до Киото кондуктору, он услышал: — Твоё имя пишется кандзи? — Как и твоё, — взглянул Кагая на билет друга. — Что в этом такого? — Ничего! — тут же уверил Кнджуро и словно вспомнил: — Имя моей мамы тоже пишется кандзи. — Правда? — искренне удивился Кагая, который привык к тому, что женские имена пишутся хираганой или катаканой. — А как её зовут? — Рука! — громко и гордо выкрикнул Кёджуро, но тут же умолк. Глянул через плечо на сидящих на заднем ряду хаширо, перед тем как уже тише продолжить: — Её зовут Рука, она и мой брат Сенджуро остались в семейном поместье. А у тебя есть братья? — Двое, — не стал скрывать Кагая. — Они младше меня. Они тоже остались дома.       Сенри наверняка злится и целыми днями ругается. С тех пор, как отец окончательно слёг, Сенри ни разу его не навестил, а стоило матушке или слугам попытаться его отвести, начинал орать так, что птицы из сада взмывали в небо. Он не просто ненавидел семейное проклятье, оно приводило его в трепет и ужас, заставляло каждый день с утра судорожно осматривать своё тело, выискивая признаки начала болезни, и, стоило лишь на его коже появиться хоть крошечному прыщику или сыпи, Сенри закатывал страшную истерику. Никто, даже матушка, не мог его успокоить. Акито наоборот был тихим-тихим и почти всё время проводил играя в саду. Он ещё ничего особенно не понимал из-за возраста, но боялся внешнего вида отца.       Не желая делиться всем этим с новым другом, Кагая сказал лишь: — Сенри младше меня на год. Он довольно легковозбудимый, а Акито наоборот очень спокойный. Ему шесть. — А мой Сенджуро донельзя застенчивый, — поделился с ним Кёджуро и улыбнулся со словами: — Но я бы хотел, чтобы у меня тоже была старшая сестрёнка.       Все сомнения окончательно развеялись, когда, добравшись до подножия горы Фудзи, они сняли на три дня у старосты местной деревеньки флигелёк. Совсем маленький, в нём было лишь две жилые комнаты. Прежде им всегда удавалось спать в разных комнатах и хаширо дежурили по ночам у дверей или окон, периодически заглядывая в комнату, но сейчас так сделать бы не получилось.       Сидя за ужином, который принесли работники старосты, хаширо Грома прямо рассказал: — Мы с Ренгоку чувствуем присутствие демона. Местные жители упоминали о том, что в их и соседних деревнях за последние два месяца пропало трое человек.       Кивнувший Ренгоку-сан хмуро пояснил: — Демон вряд ли обрёл значительную мощь, но расслабляться нельзя. Поэтому ночью я буду следить за периметром территории, а Шихан останется в доме и будет охранять ваши покои. Кёджуро на всякий случай будет спать в одной с вами комнате.       Лицо Кёджуро вспыхнуло. — А?! Я? Мне?! Н-но как же!.. — внезапно начал заикаться Кёджуро и заявил такое, чего не ожидал никто, вообще никто: — Просто это ведь ради безопасности, но спать в одной комнате с девушкой, к тому же мы не настоящие родственники!.. — К тому же я не девушка, — только и мог что сказать перебивший друга Кагая, у которого глаза стали круглые, как монеты. Все подозрения подтвердились.       Кёджуро умолк. Непонимающе моргнул. И тут его отец ка-а-ак расхохотался! — Ты!!! Ты, дурак эдакий, всё это время думал, что Кагая-сама на самом деле девушка?! Ты так и не понял, что!.. — хохотал он, хлопая себя ладонью по бедру, вытирая слёзы с глаз и сгибаясь втрое. Джигоро-сан по-стариковски посмеивался, пока не произнёс: — Однако, Кагая-сама, ваша маскировка и правда достойна уважения. Не расстраивайся, Кёджуро-кун, я тоже периодически забываю о том, что Кагая-сама не моя внучка, но я и подумать не мог, что ты за прошедшие две недели не догадаешься. Мальчика от девочки не отличить, ну даёшь!       На Кёджуро было жалко смотреть. Его покрасневшее лицо и бегающие глаза смотрели куда угодно, но только не на Кагаю, который тоже был смущён. Всё же он всегда старался думать, что его принимают за парня, одетого по-девчачьи, чем за девчонку. — Почему по-девчачьи?.. — между тем забормотал Кёджуро, всегда говорящий кратко и чётко. — Почему Кагая… но ведь я не знал, откуда я вообще мог знать?.. Вы не говорили, что Кагая-сан мальчик! — Но мы никогда и не говорили, что он девочка, это ты себе уже напридумывал, — разумно отметил Джигоро-сан, которому произошедшее недоразумение казалось смешным, в отличие от Кёджуро. — Как это?.. Но ведь вы говорили! — уверял тот, и на его глазах выступили самые настоящие слёзы. Захлёбываясь словами, он продолжил кричать: — Всегда говорили! — Не могли мы говорить такого, — повторили оба хаширо, но Кагая не мог вспомнить, обращались к нему, как к девушке или же нет. Он этого попросту не запомнил. — Я притворяюсь, чтобы уменьшить вероятность нападения, — начал успокаивать аж запылавшего со стыда друга Кагая, которому впервые за всю жизнь стало некомфортно в женском кимоно. — Ты не виноват в том, что не знал, но честно… — не смог он удержаться. — Я не думал, что ты всерьёз принял меня за девчонку. Я думал, мы друзья. — Мы друзья! — тотчас возразил Кёджуро. Его сжатые кулаки мало сочетались с опухшими в одночасье глазами.       Кагая махнул было рукой, но перенервничавший Кёджуро продолжил: — …вы такая, такой красивый и всегда так вели себя, что я даже не сомневался в том, что ты девочка.       И, внезапно что-то осознав, озвучил: — Теперь я понял, почему буду обязан покупать вам каждый месяц коробку данго, — на что услышал хохот Джигоро-сана. — Нет, малец, ты ещё не до конца это понял, — разгладил тот свои густые усы. — Вот поймёшь до конца, тогда и договоримся о поставках. А сейчас идите спать.       Проснувшись следующим утром первым, пытающийся не думать о вчерашнем недоразумении Кагая начал тихо одеваться. Когда очередь дошла до кимоно, на своём футоне около стены заворочался Кёджуро. Открыв глаза и хотев было поздороваться, он промолчал и начал наблюдать за сборами Кагаи. Пять поясов поверх кимоно, следом подушечка для банта на спину и наконец оби. Кагая умел завязывать его самостоятельно, а потому положил один из концов на левое плечо, обернул оставшуюся ткань дважды вокруг талии и начал завязывать первые узлы, когда услышал: — Я и не думал, что у женщин так много мороки с одеждой, — признался выползший и тоже начавший одеваться Кёджуро. — Я ещё даже не закончил, — признался в ответ Кагая и поправил наконец получившийся бант, повернув его на спину так, чтобы подушечка и все нижние пояски оказались спрятаны. Взялся за цветастый шнурок, который легко и привычно завязал посередине оби. Потянул ближе к запястьям нижние рукава, а затем разгладил верхние, спускавшиеся ниже колен. Ну вот, почти готово.       Заколка-кандзаши с цветком ямабуки из лент нашла себе место на остриженных по плечи волосах. К этому моменту Кёджуро уже успел запрыгнуть в свою форму и шустро причёсывал буйную шевелюру гребнем. Тишина в комнате больше не была уютной, как прежде, и из-за этого было почти до слёз обидно. Если бы Кагая знал, что правда вот так обернётся, молчал бы до конца путешествия. — Кагая-сама, — внезапно обратился к нему Кёджуро серьёзнейшим тоном и заглянул прямо в глаза внешне абсолютно спокойного Кагаи. — Ты же носишь женское кимоно, оби и заколки из-за семейного проклятия. — Верно, — подтвердил Кагая единственную причину своего своеобразного облачения. — Я буду так одеваться, пока мне не исполнится тринадцать. — А нижнее бельё у тебя тоже женское?       Глубоко в душе у Кагаи дёрнулась бровь.       Так и не получив ответа, Кёджуро вскоре нервозно возвестил:       — Я готов! — Тогда иди, — скупо кивнул Кагая. — Мне ещё нужно время закончить собираться. — Тогда я пойду узнаю, принесли ли завтрак! — всё так же беспокойно, то ли стыдясь своего бестактного вопроса, то ли всей сложившейся ситуации, сказал Кёджуро.       Сёдзи закрылись.       Кагая подошёл к зеркалу.       Из отражения на него смотрела знакомая девочка.       Розовое кимоно с цветами вишни, серо-сиреневый оби, завязанный на спине огромным пышным бантом, и жёлтый шнурок лишь усиливали это впечатление. У этой девочки было всё то, чего не было ни у одного главы клана Убуяшики: белая-белая и чистая кожа без изъяна, два зрячих фиолетовых глаза, чёрные ресницы и брови вразлёт. Кагая любил подолгу рассматривать себя в зеркале; любил расчёсывать волосы так, чтобы они блестели, и касаться кожи, при этом глядя на себя в отражении. Это его успокаивало. Отец уже в его раннем детстве с трудом сгибал пальцы и ходил деревянной походкой, словно был кукольным человечком, а теперь вовсе едва шевелился, и после визитов к нему Кагая мог прямо в коридоре попытаться встать на руки и пройти так пару шагов, нарочно шагал только по доскам с сучками, перепрыгивая с одной на другую, и иногда даже делал колесо. Всё это помогало поверить в то, что его, Кагаю, проклятие настигнет ещё не скоро.       Но сейчас это платье и эта заколка…       Подняв руку, Кагая начал стаскивать с волос украшение. — Не надо! — послышался за спиной голос Кёджуро.       Стоя на пороге комнаты, он смотрел со смесью тех самых чувств, которые ни от кого видеть не хотелось: ведь смотрел Кёджуро с жалостью и беспомощностью. Словно что-то знает. Словно на самом деле понимает. Но правда, что это Кагая делает? Это Сенри может себе позволить отказываться одеваться на женский манер — первому наследнику клана Убуяшики такие капризы не пристали, тем более в поездке. — Тебе очень идёт, правда… — Не думай, что мне доставляет удовольствие одеваться как девочка, — резко сказал в ответ Кагая и сказал правду. Он сказал правду! — Я так одеваюсь только потому, что на моей семье уже тысячу лет лежит проклятие. — Ничего себе! — поразился Кёджуро и подошёл ближе, всем видом выражая желание услышать что-то ещё. И он услышал: — Все дети в нашей семье рождаются очень слабыми, — смотрелся в отражение Убуяшики Кагая. — Девочки часто гибнут от несчастных случаев и самых незначительных болячек, но у мальчиков до совершеннолетия начинают проявляться первые признаки этого проклятия, похожего на проказу, и мы умираем от неё, не достигнув тридцати лет.       Подумав, он добавил: — Моему отцу двадцать девять лет и три месяца. На самом деле он давно уже мёртв, но продолжает дышать. До него дольше всех прожил сорок третий глава клана — он умер в двадцать девять лет одиннадцать месяцев и семнадцать дней.       Интересно, во сколько лет смерть настигнет его самого?       Глядя на меч-ничерин, что висел на поясе Кёджуро, он признался: — Я бы тоже хотел быть сильным. Здоровым. Уметь сражаться мечом и уничтожать демонов, — озвучил Кагая свою тайную мечту, которой никогда не суждено сбыться, — но я не буду становиться сильнее. С годами я буду лишь слабеть, и, даже если чему-то научусь, от меня не будет прока, — повернулся он к зеркалу вновь. Вернул заколку на место. — С меня будет достаточно постараться прожить подольше и помочь тем, кто способен по-настоящему спасать людей от демонов. И продолжить род.       Порою он всерьёз думал о том, что не женится никогда. Казалось, для него, как и для любого иного мужчины из клана Убуяшики, брать ни в чём не повинную женщину в жёны не только не разумно, но и преступно. Для них нет места в этой жизни: казалось, весь мир желает членам клана Убуяшики смерти. Где-то над ними шла созидательная работа, ведь жило под солнцем достаточно людей более приспособленных к существованию — все они были кирпичиками лучшего мира. Он же и его семья — камни, отвергнутые небесными строителями.       Замолчав, Кагая не сдвинулся с места. В этом путешествии позади оставалось немало мест, увидеть которые не хватало времени. Мест, посещение которых могло показаться излишним. Кагая не жаловался, наслаждаясь данной возможностью и стараясь извлечь максимальную пользу. Ренгоку-сан на все его пожелания узнать больше о семейном деле и корпусе Истребителей однажды сказал Джигоро-сану, когда они думали, что остались наедине: — Кагая-сама хоть сейчас может возглавить корпус, — постукивал он сапогом и размышлял вслух, а может, делился мыслями: — Дети, страдающие тяжкими недугами, преждевременно становятся взрослыми. Им не до веселья. — Ты не прав, — не согласился с ним Джигоро-сан. — Я уже больше полувека служу клану Убуяшики. Я видел много их поколений и могу сказать точно, в крови детей Убуяшики, как и в крови любых других детей, бурлит веселье. Они наслаждаются играми и пёстрыми красками, нередко удивительно прелестны лицом. Они исчезают, — сгорбился он. — Напрасно станешь ты искать кого-нибудь хоть отдаленно похожего на них среди взрослых членов клана, как юношей, так и девушек, не говоря о взрослых. Взрослых лет двадцати. Проклятие, как дикий зверь, набрасывается на всех их детей, терзает тела молодого поколения, душит жизнерадостность и загоняет в могилу совсем молодых.       Кагая запомнил те слова. Не хотел, но запомнил.       И сейчас, стоя перед зеркалом и глядя на желтеющее в руках маленькое солнце, он искренне не хотел взрослеть — а придётся. И привыкать к мысли о том, что ещё недолго ему удастся любоваться на себя в зеркале.       Поэтому, повернувшись к другу, Кагая вернул кандзаши в причёску и с улыбкой спросил: — Ты знал, что цветы ямабуки символизируют надежду на будущее? — в ответ на что Кёджуро пламенно воскликнул: — Раз так, я надеюсь, что ты проживёшь даже дольше меня! — и под удивлённым взглядом Кагаи неожиданно для себя вдумчиво произнёс, положив меч на колени: — Ты замечательный человек, Кагая! Ты умный и добрый, ты беспокоишься о других! — и, вскинув голову, обратился к самим богам, экспрессивно сложив руки в жесте молитвы, зажмурил глаза: — Пусть меня услышат на небесах, пожалуйста! Я здоров и никогда ничем не болел! Поэтому пусть Кагая проживёт даже дольше, чем я! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! — Ну хватит, — попросил Кагая, которому уже стало неловко. — Уверен, тебя услышали с первого раза. — Дети! — раздался из-за дверей голос Джигоро-сана. — Еда давно на столе! Стынет же! Идите скорей! — Идём! — крикнул Кёджуро, а затем схватил Кагаю за руку и, поведя его к выходу, горячо пообещал: — А после завтрака я расскажу тебе, как владеть мечом. — Хорошо, — не мог не согласиться ощутивший жар и щекотку в груди Кагая. — Договорились.       Кёджуро обещание не нарушил. И первое время его рассказы о тренировках восхищали, но в определённый момент Кагае стало донельзя обидно. Ему дома заниматься с мечом запрещали. Вместо этого ежедневно заставляли делать лечебную гимнастику, но сам Кагая всяким наклонам влево-вправо и растяжке предпочитал кувырки через голову или ходьбу на руках. А ещё лучше на ходулях: однажды прочитав о таком в книжке, Кагая отрыл в сарае старые толстые подпорки, молоток и пару гвоздей, после чего собственноручно сколотил себе эдакие ходули и даже наловчился делать на них целых три шага. Служанки, увидав его, поднимали шум и гвалт, отчего Кагая соскакивал с ходуль и убегал на крышу поместья, откуда отказывался слезть. Матушка тогда требовала ходули сжечь прямо при ней, но шестилетний Кагая впервые в жизни поднял рёв, и ходули ему оставили. Больше он так не делал, оставив прерогативу устраивать истерики брату, но и всерьёз ограничивать его досуг больше никто не стремился — вот только получать боевые навыки досугом не считалось.       За эту поездку больше узнав о корпусе Истребителей демонов, Убуяшики Кагая вновь яро возжелал заниматься с самым настоящим мечом и убить самого настоящего демона, но об этом уж точно оставалось только мечтать. Поэтому в очередной раз слушая рассказ Кёджуро о том, какую связку он разучил, всё, что Кагая мог с обиды противопоставить, это жалкое: — Зато я на руках ходить умею. — И я умею! — бойко заявил перепрыгивающий через сосновые корни Кёджуро. — Даже бегать умею! — А я!.. Я!.. — пытался вспомнить бредущий рядом через лес Кагая и наконец похвастался: — Я умею колесо делать! — Я тоже! — оказался не промах улыбающийся во весь рот Кёджуро. — И даже без рук. Эй! — воскликнул он, когда донельзя расстроенный Кагая пнул его по ноге. — Ты чего дерёшься? — Я не дерусь… — насупился он, уже успев пожалеть о своём импульсивном поступке. Хорошо ещё хоть отставшие от них хаширо не видели этого ребячества, любуясь алыми клёнами, и не знали про все эти разговоры о тренировках. — И я тоже кувыркаться умею. Вперёд и назад. А ещё мостик делать. Вот.       Прозвучало жалко, но внезапно уважительно охнувший Кёджуро сказал: — А я кувыркаться только вперёд умею. А назад — это как? Покажи! — Да легко! — встрепенулся Кагая, у которого внутри всё аж затрепетало от мысли о том, что он умеет хоть что-то из того, что не может Кёджуро. — Вечером покажу, как из леса вернёмся, — на что Кёджуро с видом величайшего терпения рьяно закивал. — А я покажу тебе, как можно бить мечом. Ночью. Когда мы вдвоём останемся.       Когда этим же вечером они вернулись обратно в деревню с прогулки к горе Фудзияма и ушлёпали спать раньше обычного, знатно удивив оставшихся вдвоём на кухне хаширо, Кагая с гордостью продемонстрировал кувырок назад, в ответ на что Кёджуро внезапно дал охнувшему от ощущения непривычной тяжести в руках Кагае свой меч-ничерин со словами: — Давай теперь я тебе покажу, как ту связку делать. Вообще тренироваться нужно с боккэном, но его тут нет, а палка ещё хуже, поэтому просто ножны не снимай и всё. Сейчас мы потренируем удар, — но Кагае, впервые в жизни держащему в руках самый настоящий меч, хотелось хоть на секундочку почувствовать себя самым настоящим воином.       Поэтому он бесстрашно извлёк меч из ножен, ощущая мурашки по всему телу от звука стали и восхищённо глядя, как лезвие меняет свой цвет. Невероятно… — Вы что удумали?!       Голос раздался настолько резко и неожиданно, что у похолодевшего Кагаи разжались руки. Меч полетел вниз…       Что-то звучало. Чьи-то запоздалые слова, и лязг металла по дереву, и треск ткани — это всё было не главным. Главным оказалось то, что он чудом не лишился пальцев на ногах. Глубокая и саднящая царапина прошлась по верху стопы, когда он в последний миг отдёрнул ногу, но теперь белая ткань таби стремительно окрашивалась красным. Было больно. Больно!       Скривив губы, Кагая так и опустился на пол, сцепив зубы, зашмыгав носом, и молча выслушивая впервые повысившего на него голос Ренгоку-сана: — Вы чем вообще вздумали заниматься?! Ушли, называется, спать!       Кулак со всей силы опустился Кёджуро на макушку, заставляя его рухнуть на пол! — Ты совсем страх потерял?! Тебе же сказано было, Кагая-сама болен! Ты зачем ему меч суёшь?!       Кровь именно что струилась по ноге и никак не желала останавливаться. Попытка Кагаи защитить друга обернулась против него же: перепуганный до смерти Ренгоку-сан больше себя не сдерживался и кричал так, что вернувшийся с обхода территории Джигоро-сан влетел к ним в комнату с вытаращенными глазами, будучи уверенным, что кого-то уже убили. — Взялись за меч, так держите в следующий раз крепче, — только и сказал хаширо Грома, когда во второй раз вернулся в комнату, на сей раз с аптечкой, и принялся перебинтовывать ногу громко сопящего Кагаи. — Какой ещё следующий раз?! — возмутился Ренгоку-сан, но ответить ему не успели.       В ночи послышался шёпот: — Маречи…       Хаширо схватились за мечи! Обмерший Кагая начал оглядываться по сторонам, но увидел лишь, как оба охотника встали расположились вокруг него с ухватившимся за свой меч Кёджуро и обнажили свои клинки. — Кагая-сама, рядом находится демон. И он явно сильнее того, о котором нас раньше предупреждали, — сухо пояснил хаширо Грома. — Ни в коем случае не отходите от нас.       Свет погас. Дом погрузился в кромешный мрак. И снова прозвучал этот пробирающий до костей голос: — Маречи…       А затем в темноте вспыхнул иероглиф:

«Вторая»