Часть 1

      Келья, два на два: дышать невозможно, а мысли неповоротливые и тяжёлые как поясница после тягания деда в сто килограмм. Голова накрыта тканью, шея, наверное, затекла и болит. Не двигаюсь, — только слышу проекцию несуществующих звуков.       Они не стонут, не разговаривают, не ищут выхода — бежать некуда: здесь нет понятия времени и дверь существует умозрительно. Как концепции ее не существует.       Я знаю, что их — легион, и что ничего не изменится никогда, поскольку только это «никогда» здесь и работает. Будучи верующим человеком, я тем не менее достаточно скептично относилась к существованию ада и рая, и, в целом, к той картине загробной жизни, что рисовала религия. Что же, если это ад, оно оказалось хуже, чем мне представлялось: Бесконечное тягучее ожидание ничего — никаких изменений, никаких мыслей, кроме ужаса осознания, что это навсегда: пустота и мрачное опустошение, где не помогут молитвы, ведь в этом пространстве бога нет.       Я стою вечность; может — преувеличение, но без телефона или хотя бы настенных часов определить не получится, и не то чтобы это насущная проблема. Я не чувствую тела, поэтому не могу понять, где конкретно болит — это не перетруженные мышцы, не голова, внутренности молчат — и что вообще со мной произошло. Мне не нужно делать вдохи и выдохи, значит и отдышаться не получится.       Мысли вяжут, как после анестезии язык: спутанность и отупение тяготят и привязывают к этой келье. Уходят все силы, когда срываю с себя грубое сукно. Как только оно касается земли, исчезает, будто его и не было.       Коричневый — все. Стены, потолок, пол, даже я: нет других оттенков, все в единообразной гамме фашизма.       Страшно. Безвыходность.       Сотни, сотни тысяч потерянных душ, здесь молчат, засыпают навсегда, застрявшие вне времени и пространства, одинокие, грешные, несчастные. Неужели и я такой была?       Господи?       Отчаяние придает сил — я ломлюсь в отсутствующие двери и пытаюсь выскребать несуществующие окна. Долго?       Я не знаю, я даже не вижу своих рук, будто играю в видеоигру от второго лица: нет и боли, как таковой. Я просто помню, что она должна быть.       Коридор, тянущийся вдоль и поперек: тысячи дверей, серо-коричневых, одинаковых, я мчусь вперёд, вперёд, оказываясь то в тупике, то в следующей развилке. За мной никто не гонится, но ужас пропитывает собой все.       Эхо шагов впивается шумом в тишину бесконечности — я не чувствую усталости, но бежать начинает казаться бессмысленным. Нет ни начала, ни конца — только закольцованный путь, цирковая арена, круг сансары: это не то, но лучших определений мне не подобрать. Словно застыл в мгновении разложения — червоточина внутри яблока, не разрастающаяся вглубь и вширь.       Это путешествие не закончится.       Перешла на шаг.       Упала на колени.       Зашептала, сорванным голосом «Отче Наш…»       Шла дальше; плакала. Толкала закрытые двери, боясь, что очередная откроется, и желая этого одновременно.       Я не заметила окончания коридора, не заметила как оказалась снаружи чего бы то ни было и оказалась у огромного колокола, занимающего все это измерение. Я видела только его язык и широкую литую часть.       Попыталась раскачать.       Когда получилось — оглохла от звона, расколовшего все сущее. *       Небесная лазурь так близко, что кажется можно коснуться пальцами — я автоматически протягиваю руку вверх, и ощущаю как давит на тело атмосфера и сила тяжести.       Воздух обжигает холодом, а сердце бьётся заполошно, так быстро, что к горлу подкатывает паника. Я падаю с высоты, закручиваясь в потоке ветра как в водовороте: теряю ориентацию — где земля, где небо.       Я бы закричала: спазм сводит челюсть.       Полет. Боже, я лечу? Позади мелькают крылья… Пытаюсь обернуться, но здесь принцип такой же, как при катании на коньках — поворот.       Меня снесло влево. Это больно. Тело весит тонну: держаться за воздух буквально не так-то просто, как в песне поется…       Всполохи.       Я вижу как темнеет небо — или это оптическая иллюзия, или ко мне приближается чудовище. Оно огромное, давяще-жуткое, состоит из одной только пасти и гипнотических глаз.       Мне нельзя умирать, — отчаянно мелькает в голове, — я ещё не… Что, кстати?       Ладони теплеют, и по телу собираются мурашки: электрический ток искрит разрядами.       Все расплывается перед глазами и медленно гаснет в алом мареве.       Просыпаюсь и сразу чувствую разбитость. Нет желания вставать с не особенно удобного дивана, нет желания отвечать на вопросы неизвестной мне женщины преклонных лет: я тупо пялюсь на нее, прикидывая в голове… Ничего не прикидывая, если честно.       Где я была? Где я сейчас?       Как бы не было сейчас тяжело, лучше уж чувствовать себя в теле, чем оторванной от любой связи с… Космосом? Богом? Не знаю. Это ощущение покинутости, это глубинное чувство утраты и одиночества…       После наркоза многие не хотят просыпаться, потому что душа лёгкая и над ней не властно земное притяжение, преграды, пространства, возвращение в тело всегда болезненно, тем более, в поломанное или только что отремонтированное. Видимо, мой случай другой.       Во всяком случае, я, определенно, жива. Можно сказать, повод для радости. — Вы справились, — любезно разговаривает сама с собой женщина. — Но ваш Энчантикс…       По долгу службы, всяких дедов и бабок приходилось слушать, чтобы добраться до сути проблемы. Часто эта самая проблема заключалась в простом нерешенном желании поговорить с близкими, уже уставшими от одних и тех же жалоб на здоровье.       Я спокойно давала ограничение в пять минут. Большинство умещало все основное в дедлайн. Кто не умещал — ну, я дослушивала в следующий раз. Как бы эту бабулю прервать? Я устала. — Можем мы договорить в следующий раз? — через минут пятнадцать не выдержала глубокомысленного монолога на свободную тему.       Бабуля настороженно осмотрела меня с ног до головы, но кивнула: — Понимаю, вы устали, Блум, отдохните, однако помните… Песня затянулась ещё на двадцать минут. Хотя, в целом, это дало мне возможность мобилизовать силы для рывка — процесс вставания занял до позорного много времени, и я кряхтела не хуже отделенческих стариков восьмидесяти лет. Возможно, они меня и обучили этому.       Как в тумане, я вышла из кабинета. Побрела в неизвестном направлении вдаль. Широкие коридоры, увешанные картинами с одной стороны, а с другой — огромными окнами. Я что, в замке?       Застыла.       Точно, меня же не Блум зовут. И крыльев, вроде, у прежней меня не было. Разве что метафорически, почесала затылок.       Здесь красиво. Резные барельефы в стиле классицизма (едва ли я могу похвастаться соответствующим образованием, чтобы рассуждать на полном серьёзе об архитектурном устройстве места, но все же), уютные залы, которые заполнены ульем из девушек, весело жужжащих что-то ускользающее от понимания.       Если я Блум, то кто тогда я? Неужели я умерла? Что скажут маме? А папе? Кто обнаружил труп?       Или… Организм продолжит существовать без души? Что это будет? Роботизированная машина из плоти и крови? Не хуже ли это смерти?       Маму жаль.       А ведь у меня было столько планов… Не факт, конечно, что я бы все пункты выполнила, но теперь-то уж точно нет. Слез нет. Во всяком случае, пока.       Кто-то крепко обнимает меня, что-то шепчет на ухо. Плечи расслабляются, стою как баран, не двигаюсь с места, на вопросы не отвечаю; жизнь кипит, а я ночью посередине дороги застыла в свете фар машины и смотрю, не моргая, как она приближается. Удар.