Неполноценность дома.

«Поймите, что язык может скрыть истину, а глаза — никогда».

М.А.Булгаков

      Я видел, как Регулус завернул за угол, и точно был уверен, что он посмотрел на меня не случайно. Может, он даже раздумывал над моим предложением, хотя я не уверен, что он понял его правильно. Кто знает, что творится в этой его маленькой, но, блин, какой-то гиперактивной голове.       Я не знал причины пропасти между нами. Нет, ладно, возможно, догадывался. Реджи был... тревожным, мягко говоря. Он всегда хотел угодить всем сразу, бегая от одного дела к другому, выгорая, а потом выкарабкиваясь из этой пропасти, цепляясь зубами и стертыми ногтями за выступы. Я же не видел в этом смысла. Понравиться всем нельзя, об этом было написано даже в школьных книжках, и это было понятно даже самым отсталым (возможно, кроме сто шестидесяти сантиметрового гоблина), и, наверное, я был бы куда здоровее, осознав это в далеком детстве.       Конечно, хотелось родительской любви. Хотелось одобрения семьи, хотелось быть гордостью, хотелось подходить под стандарты. Но терять из-за этого себя? Нет, спасибо. Возможно, я временами перегибал палку, нарочно прогуливая занятия или добиваясь отчисления. Или общаясь с теми, кто, по мнению семьи, был такой себе компанией. Но я давно понял, что они ошибаются. Совершают слишком много ошибок. Что их мышление тугое, ограниченное и отравленное токсичностью. И, вспоминая об этом, я без сожаления ломал эту палку до треска, веря, что делаю правильно.

Было ли больно?

До ужаса.

      Это ощущалось так, будто я пытаю сам себя, заставляя усложнять всё, к чему прикасаюсь. Сначала было тревожно, страшно, но потом я привык. Я не буду собой, если прекращу попытки вразумить хотя бы одного. Хотя бы маленького Реджи.       От моих мыслей меня отвлёк смех Юфимии и возмущения Джеймса. Долго ждать объяснений не пришлось.       — Джеймс, мы любим тебя, правда, но я уже столько лет выслушиваю про эту Лили, что знаю всю её подноготную. А она, вероятно, имени моего не знает.       Это было уже заезжанной темой. Лили Эванс — та девушка, о которой Джеймс Поттер мог говорить вечно. Их история любви была довольно трагичной: всю начальную школу они плевались друг на друга ядом, а потом, в какой-то момент, Джеймс свалился на нас с фразой «Я люблю её», и с той минуты у нас не было ни одного спокойного дня.       Нет, он не был из тех, кто замалчивает свои чувства, ожидая, пока девушка сделает первый шаг. Вероятно, он сделал уже более тысячи. Цветы, конфеты, записки, приглашения, сообщения — всего этого было так много, что меня уже начинало от этого тошнить, но ему я никогда этого не скажу. Но цветы она не принимала, конфеты отдавала, записки игнорировала, после тысячного приглашения начала закатывать глаза и, изюминка, заблокировала его во всех социальных сетях.       И нет, она не была жестокой. Не была язвой и грубой, просто их плевки яда не были безосновательны, а основание тому был Северус Снейп. Дружок детства Лили и мозоль для глаз Джеймса. Сначала он просто нам не понравился: был нудным, молчаливым и постоянно делал замечания и оскорблял. Потом, когда в голове Поттера случился «тук», это переросло в ревность, и тогда началась настоящая борьба, ровно до тех пор, пока они не перестали общаться.       Никто не знал, из-за чего это было, когда случилось и сколько продлится. Точка настала тогда, когда в один день Северус не пришёл, и нам объявили, что он перевёлся в другую школу.       — Она просто скрывает это! Мне нужно лишь немного ей помочь, и всё!       Воскликнул Джеймс, яро жестикулируя, и его локоть пришёлся мне прям под ребро. Раньше умещаться было легче, но как будто бы задний ряд становился всё меньше с каждым годом. Иногда хотелось выселить высокого Ремуса с переднего сидения, но все понимали, что это будет ещё хуже.       Я глубоко вздохнул, театрально откинувшись назад и приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Все взгляды тут же обратились на меня, кроме следившей за дорогой Юфимией.       — Джеймс... Ты убил меня.       Внимание ко мне пропало, а Джеймс, показушно взявшись за сердце, начал отодвигаться в сторону, придавливая возмущающегося Питера.       — О, нет! Так тебе легче, брат мой? Прости мне эту оплошность, не храни обиды.       Я попытался скрыть улыбку, в которую растягивались мои губы, но это было безуспешно.       — Думаю, если ты выйдешь из машины, то я окончательно тебя прощу.       Все снова посмотрели назад, но теперь не ограничились взглядами, оттаскивая Поттера от двери.

***

      За такие шутки мы оба получили по подзатыльнику от Ремуса и шутливый взгляд «ну что за проказники» от Юфимии. Я, наверное, никогда не видел того, чтобы она по-настоящему ругалась. Она могла строго посмотреть, могла сделать замечание, но никогда это не длилось долго. Я даже не могу представить её крика. Эти мысли посещали меня не в первый раз, и спустя столько времени я смирился, решив, что мой термин «ругалась» сильно отличается от их понятия.       Мы зашли в дом, и тут нагрянул ещё один плод моих соображений: Флимонт. Мужчина оказался рядом с Юфимией так быстро, словно всё это время стоял под дверью, дожидаясь её возвращения. Джеймс уже никак не реагировал на то, что его папа лезет к его маме с нежностями прямо перед нами, хотя в первые разы он очень громко возмущался. Я считал, что любить Поттер-младший научился именно от отца: открыто, навязчиво, и так, как будто бы его любовь — это дар, за который ничего не нужно давать взамен.       Мы смеялись на то, как Джеймс закатывал глаза, хоть сам и улыбался. Играли в его комнате в приставку, по очереди, и оставшиеся двое обязательно за кого-то болели. Я старался так сильно, как только мог, время от времени даже поттряхивая Петтигрю, за что он прогнал меня, отправляя к Люпину. С Ремусом так не выходило: он немного нервничал, а когда он нервничает, его лучше не трогать, ведь можно получить. Нет, конечно, это не так больно, скорее инстинктивно, и плохо становится оттого, что он слишком много извиняется.       Мы играли, смеялись, ели булочки Юфимии, разговаривали и снова смеялись. Крики были, я не буду обманывать, но в них была веская разница с привычными «криками»: если при вторых тебя переполняют злость и паника, то первые были совершенной противоположностью. Мне было слишком хорошо, и если бы я этого не выливал, то чувства переполнили бы меня и я точно бы взорвался.       Ремус делал домашнее задание, попутно объясняя его Питеру. Джеймс говорил, что ещё один уровень и тоже подойдёт. А передо мной лежали задачи по алгебре, на которые я даже не обращал внимания, потому что вспоминал ту маленькую черную фигуру, неловко переступающую с ноги на ногу.       Это был мой дом, и я это знал. Но часть меня находилась вне, и мне нужно было срочно её вернуть.