Глава 3. Первый

Ганс себя выдал.       К счастью, не людям Широкова, с которыми ему было приказано осторожно побеседовать об их господине, но поверенным Лисовского, которые в свой черед следили за каждым шагом барона и его слуг.       — Вы не доверяете мне, ваше сиятельство? — спросил он князя по окончании вечера. — К чему этот надзор?       — Я боюсь, что ты наделаешь глупостей, Георг, — ответил Лисовский. — Пойми же, ты действуешь неразумно. Затеять убийство за моей спиной — разве мы договаривались действовать столь необдуманно? Разве мы не в ожидании твоей жены томимся и осторожничаем? — Он шумно втянул воздух через нос, после чего не менее шумно выдохнул через рот. — Мог бы и предупредить о своих намерениях, неужто я бы отказал? Если бы я знал, что ты подослал своего Ганса к ним, я бы приспособил тебе для этой услуги кого-нибудь поопытнее.       — Ганс действовал достаточно осторожно, и выяснил достаточно. Жена Широкова — посланница, сам он — не маг, а шпагою владеть я умею.       — И все-таки ты торопишься.       — Вы прекрасно осведомлены о том, зачем я здесь.       — Но ты даже не посоветовался со мной! Не спрашиваясь у меня, подослал своего человека к его людям — разве можно?! Прийти к какому ни то решению без моего осведомления нельзя, Георг, ты ведь и меня подставляешь!       — Вы дали мне имена, я — их принял и начал действовать. Вы препятствуйте. — Георг прищурился. — Зачем?       Лисовский был не из тех, кого можно быстро вывести из себя, однако сейчас он как никогда был к этому близок.       — Затем, — тем не менее сдержанно сказал князь, — что ты действуешь сгоряча. Убивать его сейчас — не выход. Применись к нему и его семье, войди в доверие.       — Примениться! — воскликнул Георг. — Войти в доверие! Да вы с ума сошли! Быть может, мне ему еще и задницу вылизать?       — А как ты хотел?       — Я понял! Я понял ваш замысел, князь! Вы хотите, чтобы я проникся сочувствием к этому животному! Хотите, чтобы я коротко сошелся с ним и его семьей не для того, чтобы на меня не пали подозрения, но для того, чтобы, глядя на семейную идиллию, которую он создал, я не стал убивать его! Вы знаете, что я — не жестокий человек, что отступлю, как только увижу глаза его детей. Но знайте же — впадать в ничтожество не входит в мои планы! Щадить его — никогда!       Лисовский проглотил все упреки с завидной выдержкой.       — Ты — иностранец, — сказал он, — не забывай. Здесь на вас по-прежнему смотрят с подозрением. Я бы ни за что не поручился.       — Искать станут мага. Не имеет значения, немец я или русский.       — Но ты собрался нападать на него, не владея силой. Это неосмотрительно.       — Это то, что я могу прямо сейчас.       — Георг.       — Вы не понимаете, что я чувствую! И никогда не поймете! Я существую, ваше сиятельство! Я перестал чувствовать вкус еды, перестал спать! А знаете, почему? Потому что стоит мне закрыть глаза — и я вижу его всего в крови, со взглядом, исполненным смертельного страха, всего белого и падающего ко мне в руки! Вижу эту потную свинью, лежащую на нем, а вы просите меня подождать?!       Высказав все это, барон почувствовал слабость — будто вот-вот лишится чувств. Он тяжело сел в кресло и уронил голову на руки. Конечно, Лисовский не понимал. Откуда ему было знать, что творится на сердце у Георга и какие чувства оно переживает? Все это старику чуждо — не его сына оскорбили, не против его сына направлены батареи всего государства. Никогда он не поймет, что, находясь с ними рядом, Георг чувствует себя так, словно медленно тонет, задыхается, умирает. И пока не покарает каждого, не будет ему покоя.       — Поэтому я и прошу тебя подождать, — нарушил тишину Лисовский, оказавшись рядом и положив руку Георгу на спину, — прошу быть осторожным. Вне всех сомнений, будут и те, к кому применяться не потребуется, однако к этому — нужно. Он не в меру подозрителен, он — трус, понимаешь?       — Тогда убить его будет легче, чем вы думаете.       — Плохо же ты разбираешься в людях. Каждый трус снабжает себя такой охраной, какой не имеет и сам король.       — В том месте и при тех обстоятельствах он не прибегнет к ее помощи, потому что доверяет человеку, которым я ему представлюсь.       Георг поднял глаза на Лисовского. Старик выглядел неуверенно — он явно сомневался в правильности озвученного бароном решения. Зачем-то пытался всеми правдами и неправдами отговорить его от убийства Широкова. Вряд ли Лисовский опасался оказаться под подозрением — все это чушь, в которую Георг бы никогда и ни за что не поверил; такие люди, как Лисовский, выйдут сухими из воды даже в случае неопровержимых доказательств причастия к преступлению. Скорее всего, он просто-напросто жалел негодяя. Георг догадывался, что некоторые из тех, кого он приехал уничтожить, могут являться добрыми знакомыми князя, и перед бароном он попытается снять с них часть вины, если не всю вину. Также не следовало исключать и того, что Лисовский мог дать ему заведомо ложные имена, чтобы чужими руками избавиться от тех, кто ему мешает…       — Широков — не тот, кто нам нужен, — наконец сказал старик. — Да, он пытался взять Уотана силой, но у него ничего не вышло. Уотан до последнего боролся с ним, но подчас понял, что отбиваться — напрасно, стал читать молитвы на русском. Тогда-то Широков и отпрянул — испугался кары Господней.       Барон не сводил взгляда с ухмыляющегося лица Лисовского. Заметив это, старик смешался.       — Ты чегой-то?       — Откуда вам это известно? — с вкрадчивой суровостью вопросил Георг.       — От Уотана, разумеется. Кому, как не мне, он мог без ложной скромности доверить свои тайны? Кому мог облегчить душу, отягощенную бременем унижения и боли?       Говорил Лисовский со спокойной уверенностью, присущей человеку невиновному и искреннему. Как уличишь такого в преступлении? Никак нельзя поставить князю в упрек и той нежной жертвенности, с которой он, пренебрегая временем и средствами, помогал Уотану не сойти с ума от почти ежедневных визитов светских мужей. А только так ли честны и невинны были помыслы и действия самого старика?       — Я благодарен вам за то, что вы выкупали Уотана, — сказал Георг, — благодарен, что позволяли ему отдохнуть и облегчали душу беседою, но… — Барон поднялся. Теперь он смотрел на Лисовского сверху вниз: — Вы, конечно, извините мне эти предосудительные подозрения, если я окажусь не прав, однако ответьте: вы были с ним?       Князь, однако, оставался так же непроницаем и покоен.       — Я похож на человека, который сделал бы нечто подобное?       — А я похож на человека, который собирается на кровавую охоту?       Лисовский промолчал.       — Почему вы не ответили на вопрос прямо? — продолжал барон. — К чему эти околичности? Еще раз повторяю: вы были с моим сыном?       — Нет, я не был с твоим сыном.       — Вы просто выкупали его и… что делали? Я не верю в то, что вы лишь беседовали.       — Но это так.       — Почему я должен вам верить?       — Хочешь верь, хочешь нет — дело твое, однако как перед Господом Богом нашим Иисусом Христом, так и перед твоим сыном я безгрешен. Я помог ему сбежать. Если бы я спал с ним, как думаешь, стал бы отправлять отсюда прочь? Нет. Я бы оставил его себе, не стал бы отослать тебе писем Меррон, которые Уотан попросил меня переслать тебе, и ты бы никогда не узнал, что он твой сын. Однако я так не поступил, потому что никогда не преследовал цели навредить мальчику. Он вызывал во мне лишь единственное чувство, и это чувство — жалость. Возвращаясь же непосредственно к Широкову, имею сказать, что он — не тот, на кого тебе следует обратить свой карающий взор.       — Это еще почему?       — Потому что, как я уже сказал, он лишь пытался изнасиловать Уотана, но не сделал этого.       — И вы хотите, чтобы я простил ему эту попытку?       — Но ведь он ничего ему не сделал.       — Между попыткой совершить преступление и свершением оного вы видите какую-то разницу?       — Ты не прав.       — Не будьте наивны! Прежде чем Уотан отчаялся настолько, что стал читать молитву, эта тварь прикасалась к нему, удерживала и истязала. И вы хотите, чтобы я не трогал его?       Лисовский опустил глаза — мол, будь по-твоему, тебя все равно не переубедить. Да, Георга невозможно было переубедить, потому что он знал, что прав.       — Позволь хотя бы помочь тебе сделать все без привлечения нежелательного внимания, — сказал князь. — Не собираешься же ты явиться к нему, назвавшись доверенным лицом, и просто убить?       — Нет, конечно. Граф Барсуков пригласил меня нанести ему визит завтра. Как вы знаете, с Леманном они состояли в добрых отношениях, Барсуков расположен ко мне за это никчемное родство. Среди приглашенных на завтрашний раут также присутствует и Широков.       — И как же ты убьешь его?       До тех пор, пока Ганс не сказал своему господину, что новый день такой же погожий, как и предыдущий, он бы не обратил на это внимания. Барон уже давно не видел разницы между пасмурным днем и солнечным.       Он протянул Гансу бауту, украшенную золотом, и указал на сумку, в которую тот уже сложил черный плащ с широким капюшоном и треуголку.       — У-у, ну и страшенная же она, эта маска! — высказался Ганс со свойственным ему простодушием. — Не хотел бы я оказаться на месте этого Широкова, знаете ли. Не умрет ли этот трус прежде от сердечного удара?       Барон хохотнул. Ганс всегда поднимал ему настроение.       — Я тут со служаночками поговорил, ваша милость, — продолжал юноша, укладывая маску в сумку, — и знаете, что узнал?       — Что же?       — Что вашего сына называли заступником женщин. Кухарочка герра Лисовского Анна отзывалась о его милости весьма тепло — была знакома с ним лично. Она сказала, что они вместе оказались в одинаковом положении и что его милость завсегда заступался за нее и других девушек. — Голос Ганса изменился, стал ниже. — Князь Леманн был вовсе не тем, за кого себя выдавал. Она готова подтвердить, что он действительно использовал его милость. Тут каждая женщина готова это подтвердить. Кажется, ваш сын покорил ни одно дамское сердце?       Барон покачал головой.       — Ошибаешься. Уотан действительно терпеть не мог несправедливость и за дам был готов растерзать любого, однако любил мужчин. Виконта де Дюруа.       Лицо Ганса вытянулось.       — Но ведь это неправда, ваша милость, — сказал юноша. — Вы же говорили, что дневник — ложь.       — Он — ложь. Но то, что Леманн написал там об отношения моего сына и виконта, правда.       Должно быть, Ганс намеревался сказать нечто вроде: «Да вы шутите!», но Георг смотрел на него достаточно серьезно, чтобы тот мог усомниться в этой «неприглядной» истине.       — Что, разочарован? — сказал барон.       — Что вы, — ответил Ганс, — разве я смею, ваша милость?       — Ну, это твои чувства. При чем здесь я? Ты можешь ненавидеть как моего сына, так и меня — я не смогу этому препятствовать.       — Ненавидеть вас — да вы что, ваша милость! Да я за вас жизнь отдам — глазом не моргну!       — Этого не надо. Постарайся сохранить жизнь ради меня, но не лишиться ее.       — Как пожелаете, ваша милость.       Георг никогда не считал ниже собственного достоинства коротко сходиться с подчиненными. Не взирая на все трактаты о том, что слуги — вероломны и хитры, и господам следует держать их на расстоянии во избежание опасности, барон фон Вайсвальд не мог иначе, потому что в первую очередь видел в слугах таких же людей, как и он сам. Все поучения отца о том, что дворянин не может водить дружбу с простолюдином, оказались пустым звуком — Георг не видел разницы между богачом и бедняком, зато видел разницу между негодяем и добряком. Ганс был добряком. А для Георга еще и ребенком — как никак, они с Уотаном являлись ровесниками. Ну, почти что ровесниками. Уотану недавно исполнилось двадцать, Гансу же было двадцать два.       — Ваша милость? — снова позвал Ганс.       — М?       — Можно еще один вопрос?       — Только один. — Барон ухмыльнулся. Ганс знал, что он это не всерьез.       — А сами-то вы как к этому относитесь, ну, к тому, что ваш сын?..       — Раньше, как и ты, осуждал, затем понял, что мне плевать, кто с кем спит. А уже потом — пришел к осознанию того, что люди слишком помешаны на постели.       Судя по выражению лица, Ганс не понял, куда клонит фон Вайсвальд.       — Я говорю о чувствах, — сказал Георг. — Понимаешь?       — Признаться, не совсем понимаю, ваша милость.       — Ну, хорошо, давай так: когда ты влюбляешься в женщину, ты влюбляешься в ее тело?       — Ну, пожалуй, что так. А как еще?       — Вот опять ты меня не понял! Я не о постели. Я — о любви.       — А какая между этим разница? В постели, извините, пожалуйста, за такие вот подробности, и происходит любовь.       — В постели происходит соитие, которые не всегда может быть совершено по любви. Любовь же — это, когда ты готов раствориться в своей возлюбленной, когда вы с нею становитесь единым целом, когда тебе так хорошо подле нее, что ты забываешь о постели, тебе нужна она, ее душа, но не только лишь ее тело.       — А-а…       — Мой сын полюбил мужчину потому, что он стал смыслом его жизни. Человеком, который отдал ему свое сердце. И так ли важно, кем они являются — мужчинами или женщинами, — если это любовь?       — Хм-м.       Обычно Ганс никогда не изъяснялся междометиями; у этого заводилы было столько слов, что иной раз он не мог их удержать и они вырывались против его воли. А тут — задумался, подбородок чешет…       — Значит, — наконец сказал Ганс, — его милости крупно повезло — вы не оттаскаете его за уши за подобный грех.       — Это не грех, Ганс.       — Но в Библии сказано…       — Библия написана людьми. Такими же, как мы с тобой. Только весьма темными и древними. Потом уже — теми, кому было, есть и будет удобно сочинять всякий вздор в угоду себе и своей проклятой курии. Христос что говорил? Правильно — возлюбить ближнего своего. В церкви же учат своего ближнего ненавидеть и презирать. Разве это правильно?       — Нет, конечно. Но не станете же вы исключать того, что это страшная болезнь? И мне искренно жаль, что она одолела его милость. Если бы был способ помочь ему, вылечить его…       — Невозможно вылечить от любви. — Георг улыбнулся. — А теперь — держи.       Он передал юноше свое платье, перчатки, чулки и туфли со стразами на пряжке. Ганс облачился во все вышеуказанное с особой осторожностью — будто вещи его милости могут его ужалить. Сам же Георг поправлял на слуге одежды и помогал ему застегивать пуговицы на камзоле. Нет, Ганс бы и сам прекрасно справился, но барон был весь на взводе, ему необходимо было чем-то занять руки. И, судя по всему, мысли.       — Ума не приложу, — сказал Ганс, — как смогу сыграть вас, ведь я не актёр.       — Ты не сможешь сыграть меня? — Георг хмыкнул. — Что за глупости? Иной раз ты с поразительной схожестью копируешь мою манеру речи и даже некоторые мои движения.       — Правда? — хихикнул Ганс. — Никогда за собою не замечал. Уж извините, бога ради, если это так!       — Брось, это совершенно естественно. Когда люди вместе взаимодействуют и почти все время находятся бок о бок, поневоле перенимают повадки друг друга. Так что ты справишься, не сомневайся.       Оставив Ганса любоваться своим отражением в зеркале — когда еще мальчику представиться возможность облачится во столь изысканное платье? — Георг взял со стола флакон с зельем. Лисовский сказал, потребуется всего одна капля крови. Заранее откупорив тугую крышку, барон вынул из ножен кинжал и вонзил острие под кожу на подушечке указательного пальца. Выступившая на оном капелька крови была недостаточно большой, поэтому Георгу потребовалось надавить на палец чуть ниже ранки большим пальцем, чтобы сцедить достаточное количество во флакон. После он смешал его содержимое с водой и протянул Гансу.       — Оно очень противное? — спросил юноша, преждевременно сморщив нос.       — Не знаю, — сказал Георг, поднеся кубок к носу. — Пахнет… шафраном, или чем-то в этом роде. На, сам понюхай.       — М-м. И правда. Ну что ж, за вас, ваша милость!       Ганс выдохнул, как будто ему предстояло опрокинуть в рот рюмку водки, и выпил содержимое кубка залпом. Закончив, юноша даже не вздрогнул и не поморщился. Уже хорошо.       — Как ты себя чувствуешь? — тем не менее посчитал нужным осведомиться Георг.       — Пока никак, ваша милость. А когда оно подействует?       — Понятия не имею.       Ответ на сей вопрос не заставил себя долго ждать: Ганс вдруг согнулся пополам, будто некто невидимый дал ему под дых. Затем юноша схватился за сердце и рухнул на одно колено. Георг подхватил его, придерживая за плечо.       — Держись, — сказал он, чувствуя подкрадывающуюся со всех сторон беспомощность. Что делать? Как помочь, когда он даже не знает, что чувствует теперь Ганс? Сам Георг ни разу в жизни не перевоплощался в другого человека с помощью оборотного зелья, и не мог предположить, больно ли это?       — Я в п-порядке… — пропыхтел Ганс, тяжело и рвано дыша. Вряд ли он был в порядке. Георгу оставалось разве что быть рядом.       Волнение понемногу улеглось, когда он увидел чудо перевоплощения собственными глазами. Вьющиеся белокурые волосы Ганса стали темнеть и выпрямляться. На руках вспухли вены, пальцы — вытянулись. Крупный нос заострился, как и само лицо — приобрело более тонкие и четкие черты. Под глазами пролегли темные круги, щеки — впали и побледнели.       Ганс поднял на барона взгляд. Его собственные глаза смотрели на него.       Георг помог слуге подняться на ноги. Теперь в покоях стояло два барона фон Вайсвальда.       — Ого! — сказал Ганс голосом Георга и подошел к зеркалу. — Не отличить, ваша милость!       — Поразительно.       Ганс повернулся к барону и, широко улыбнувшись, поставил руки в боки, как сам Георг никогда не делал. Выглядело забавно.       — Сам себя пугаю, если честно, — рассмеялся юноша. — А вас это не пугает, ваша милость?       — Немного, — признался барон. — Помни: действие зелья закончится спустя двенадцать часов. В три часа ты должен быть здесь.       — Помню, ваша милость. — Ганс поклонился. — Я не подведу вас.       Георг улыбнулся.       — Знаю.       Говоря это, несомненно, Гансу, Георг словно обращался и к себе самому.       Они справятся.       Коляска остановилась в тени заброшенного амбара. Особняк Барсукова находился за рекой и представлял собою единственное место в Москве, где еще не было церкви. В России они множились с куда большей скоростью, чем сами люди, подумал Георг, и ухмыльнулся этой мысли.       Он переоделся, проверил сонный порошок у себя в кармане, поправил бауту и вышел в зияющую непроглядной темнотою ночь. Путь предстоял неблизкий. Впрочем, пошел барону на пользу. Хотя бы на этот промежуток времени он освободится от того, что мешало ему вздохнуть. Сейчас он идет вперед быстрым шагом, почти бежит — и мысли испаряются. Георгу думалось, что изнурив тело, он изнурит и разум. Избавит его от болезненных воспоминаний. Как жаль, что все не так просто.       Предстоящая миссия, к слову, нисколько не волновала его сердца — он знал, что расправится с Широковым без какой-либо излишней чувствительности. Сомнений в этом не было. Как и предвкушения — извращенной жажды крови, присущей тем, кто удовлетворяется видом смерти. Нет, Георг шел отнимать жизни вовсе без удовольствия. Вместо этого внутри, словно кол, встало иное чувство. Цель. Отомстить. Месть в свой черед несла с собою облегчение. К этому Георг и стремился. Облегчить отягченную ненавистью и обидой душу.       Когда дорогу озарил свет, он понял, что приближается к особняку Барсукова. Тот появился в его поле зрения неожиданно скоро. Теперь Георг услышал и различимые в ночной тиши звуки музыки, голоса и смех людей, которые в совокупности создавали радостный беззаботный шум. Насколько он мог видеть с дальнего расстояния, на котором остановился под щедрой купою деревьев, окна первого этажа освещал свет сотен свечей. Расплывчатые фигуры дам и господ двигались в неспешном менуэте, в соседней зале — люди толпились у столов, за которыми курили трубки и играли в фараон. По крайней мере, Георг был в этом уверен. А чем еще могли заниматься эти бездельники? Что маги здесь, на Погосте, что обыкновенные люди в мире живых — забавы одинаково скучны и предсказуемы в обоих мирах.       В саду, видимом куда лучше особняка, прогуливалось несколько скучающих парочек — в основном дамы. У входа в сад несли караул часовые. Довольно крепко сложенные. Впрочем, какая разница?       Георг обошел территорию особняка с правой стороны и, двигаясь вперед словно тень, приблизился к часовым. Те и слова сказать не успели — пали без чувств от распыленного бароном порошка. Проспят не менее сорока минут. Он должен успеть найти Широкова до того, как стражники очнутся и поднимут на уши весь особняк.       Георг оттащил тела часовых за угол забора, на случай, если кому-то взбредет в голову выйти за пределы особняка и обнаружить тех, кто должен их защищать, спящими непробудным сном. Георг запыхался — работенка эта оказалась не из легких. Переведя дыхание, он устремился вперед — к особняку. Гравий хрустел под ногами словно кости.       Заметив высокую фигуру, облаченное в черное, девушки, прогуливающиеся по тропинкам, остановились. Они были еще совсем молоды: одной на вид лет шестнадцать, другой — и того меньше.       — Сударыни. — Георг склонился в изящном поклоне. — Рад приветствовать.       Девушки замешкались лишь на мгновение, прежде чем ответить на поклон взаимностью. Синхронно присели в книксене. Георг улыбнулся, хотя они этого, конечно, не увидели.       — Нониче не костюмированный бал, сударь, — заметила младшая. — Отчего явились в маске?       — Оттого, что прибыл тайно, — сказал Георг. — Мой друг — господин Широков не знает, что я здесь, но ждет моего появления со дня на день; я намеревался удивить и обрадовать его этой неожиданной встречей.       — Ах, как, должно быть, господин городской глава обрадуется! Скажите, Дашенька, интересно сударь придумал, правда?       Старшая девушка — Дарья — сдержанно улыбнулась и кивнула.       — Надеюсь на ваше содействие, сударыни, — сказал Георг. — Подскажите, будьте любезны, где сейчас господин Широков? Не покидал ли он особняка?       — Мы могли бы проводить вас к нему. Кажется, он был в игорном зале.       — Это лишнее. Я бы предпочел встретить его наедине, после чего присоединиться к собранию и непосредственно раскрыть гостям свою личность. И был бы вам крайне признателен, если бы вы помогли мне и тайно от всех сообщили господину городскому главе, что кое-кто, кому он не безразличен, ожидает его снаружи. Но пусть явится один — это важно.       — Почтим за честь, — сказала Дарья, приседая в поклоне. Младшая девочка повторила за нею.       — И все-таки, — сказала последняя, — нам вы можете раскрыться прямо сейчас!       — Никак не могу, дорогая, — сказал Георг. — Боюсь, вы не удержитесь и нечаянно сообщите о моем появлении кому-то из гостей. Я буду в беседке.       Девушки откланялись.       Глядя им вслед, Георг по привычке возблагодарил Господа за то, что все так удачно складывается. Наивные, неискушенные страстями девушки и не подозревали, что приведут Широкова прямиком к его убийце.       Оставалось надеяться на то, что все, что рассказали люди Широкова о своем господине — правда, и он действительно ожидает издалека старого приятеля, в связи с приездом которого был как никогда взвинчен. Слугам, разумеется, достается. «Господин сей, — передали они Гансу, — часто к нам наведывается, сам адмирал Минц, как никак! Они с барином почитай уж тридцать лет дружбу водят. Когда б не его служба, они б с барином и не расставались вовсе». Георг этого Минца лично не знал, однако догадывался, что порядочный человек «водить дружбу» с Широковым не станет.       Девушки привели его вглубь сада, к беседке, где Георг обещал их дожидаться. Они держали его под руки с двух сторон, так как тот, кажется, был не в состоянии идти самостоятельно — охмелел. Несмотря на это маленькое недоразумение, выглядел Широков более чем весело и беспечно. Он был довольно толст, что может стать препятствием на пути к задуманному.       Георг поднялся, вышел из беседки и встал на свет.       — Благодарю вас, любезные дамы, — сказал он, поклонившись. — Вскоре мы с господином городским главой присоединимся к веселью. Не могли бы вы оставить нас?       К счастью, младшая девочка не стала настаивать на том, чтобы остаться, и, поклонившись, они с Дарьей отправились обратно к особняку.       — К чему эдакая секретность, друг мой? — сказал Широков, расправляя руки в стороны. — Али ты решил, я тебя не узнаю? Добро пожаловать!       Барон обнял Широкова за плечи. От него разило перегаром и потом.       — Как я рад твоему приезду, — с энтузиазмом продолжал Широков. — Ты и впрямь весьма обрадовал меня, Петруша. Ну, сними же уже эту уродливую маску, я расцелую тебя в обе щеки!       Георг отстранился и, глядя Широкову в глаза сквозь прорези в маске, сказал:       — Не сниму, пока не отведаешь моего нового увлечения.       С этими словами он вынул из кармана небольшой футляр, в котором хранил сонный порошок. Минц был охоч до увеселительных солей и нередко поставлял оные Широкову. Маленький секрет.       — Ну-ка, ну-ка! — Широков взял щепотку, высыпал на тыльной стороне руки, распределил пальцем ровной дорожкой и шумно втянул одной ноздрей.       Действие сонного порошка во мгновение ока лишило его чувств, и он всенепременно бы рухнул на землю, если бы Георг его не подхватил. Как он и предполагал, весил Широков немало, поэтому затащить его в близлежащий лес будет задачей не из легких.       Однако Георг справился. Возможно, раньше он бы и не подумал, что у него — барона, изнеженного размеренной и относительно спокойной светской жизнью, — хватит на подобное сил. Оказывается, пределы человеческого организма могу быть неисчерпаемы, если ими, конечно, не руководят те всепоглощающее чувства, какие верховодили теперь Георгом.       Безусловно, он устал; затащить Широкова в эту глушь стоило ему неимоверных усилий. Ручейки пота неприятно скользили по лицу, мышцы рук и ног горели. Но оно того стоило. Когда часовые проснутся, первым делом отправятся сюда. Что ж, к этому времени Георг уже расправится с Широковым.       Очнувшись, городской глава завозился на щедром ковре опавшей листы, куда его милостиво уложил барон, и стал оглядываться по сторонам. Георг стоял над ним неподвижно.       — Что еще за чертовщина?.. — сказал Широков, взявшись за голову и поморщившись. — Всё твои соли, будь они прокляты… Как ты можешь ими так часто злоупотреблять? Они ж с ума сводят… Ничего не помню…       Георг склонил голову на бок.       — Вы многого не помните, господин городской глава. Например — законов совести. Должно быть, они вам вовсе неведомы.       Широков нахмурился.       — Петруш, — сказал он, — бросай шутки шутить, помоги подняться. — Он протянул барону руку. Тот ее не принял. Вместо этого опустился рядом на одно колено и сказал:       — Мне недосуг шутить шутки, господин городской глава. И я вам никакой не Петруша.       Страх в глазах Широкова перемежался с неверием.       — Петруша, ты чего?..       Георг не двигался. Взгляд его оставался так же неподвижен и пронзителен. Перестал двигаться и Широков.       — Его-ор! — взвизгнул он и дернулся было, чтобы убежать, но, увидев дуло пистолета, направленное на него, замер.       — Он тебя не услышит, — сказал Георг. — Никто тебя не услышит. Да и не убежать тебе от моей пули.       — Кто ты?.. — выдохнул Широков одними губами.       Георг поднялся.       — Ты конечно же знал Уотана Шварца, не так ли?       — Что?..       — Ты знаешь, кем он был?       — Он был проститутом в доме покойного князя Леманна, это все знают.       Широков не успел закрыть лица руками, когда Георг взял его за остатки волос на затылке и со всей силы ударил о бревно. Взвыв от боли, Широков что-то запричитал. Георг не расслышал.       — В последний раз повторяю: кем был Уотан Шварц?!       — Он был братом этой шлюшки Аделаиды Муррей, — сказал Широков, громко пыхтя и отплевываясь от попавшей в рот грязи, — жены покойного лорда Несбитта… Это все, что я знаю…       — И снова неверно. — Георг повторил удар, но, кажется, с большей силой. — Его сестра никогда не была шлюшкой. Как и он сам — не был проститутом. А знаешь, кем он был?       Широков усиленно покачал головой. Как будто это могло спасти его. Дурак.       — Он был двоюродным братом той мерзкой собаки, — сказал барон, — которая пустила тебя в его спальню.       — Князь Леманн?..       — Князь Леманн. Соответственно — Уотан Шварц был моим сыном.       Снова поднявшись, барон отстегнул застежку сзади и снял с лица маску.       — Фон Вайсвальд?!.. — воскликнул Широков. По лбу у него стекала струйка крови. — Но это невозможно!..       — Я знаю, ты едва не взял его силой. В тот день моего сына спасло лишь отчаяние — он не знал, что делать и стал читать молитву на русском, чтобы ты отпрянул.       — Я ничего с ним не сделал! Клянусь! — Широков сложил ладони вместе. — Я ушел, я не смог!..       — То есть, ты признаешь свою вину? Признаешь, что держал в воображение навредить ему?       — Навредить?.. Никогда!.. Я ничего не сделал…       Барон рассмеялся.       — Не сделал, говоришь? Больше чем уверен, что его ты не боялся, перед ним ты не трепетал и не стоял перед ним на коленях, умоляя о пощаде, потому что он не представлял для тебя опасности. Опасностью был ты сам. Но что же ты за человек, если умеешь сражаться лишь со слабыми, Широков?       — Я раскаиваюсь во всем, что сделал! Клянусь, я уже давно раскаялся!..       — А мне-то что? Когда мой мальчик просил тебя остановится, едва ты его выслушал, едва внял его мольбам. И только Бога, ожившего на его устах, ты по-настоящему испугался, потому что Он — сильнее тебя, не так ли?       — Я безгрешен перед тобой! Я ничего не сделал твоему сыну!..       Георг снова наклонился к Широкову, чтобы дать кулаком в лицо. И еще раз. И еще.       — И так не сделал? И так? И так?!       Когда Георг, выплеснув лишь малую долю всего того гнева, который до этого сдерживал внутри, отпустил Широкова, тот выглядел устрашающе — лицо вспухло от кровоподтеков и ссадин. Если бы в мире мертвых, где они находились, после смерти люди не обращались в прах, в нем бы вряд ли опознали бывшего городского главу. Разве что по одежде.       — Жалкая тварь, — констатировал барон.       Широков сплюнул кровь.       — Я помогу тебе… — сказал он, ползая у Георга в ногах, — я скажу тебе, кто был с твоим сыном, только не…       — Я знаю имя каждого, кто был с моим сыном, — отрезал Георг. — Твоя помощь мне не нужна.       — Я заплачу тебе! Сколько ты хочешь?..       — Мне не нужны твои деньги.       — Тогда — что? Я дам тебе все, чего пожелаешь!..       — Ради чего? — Георг скрестил руки на груди. — Ради того, чтобы ты сейчас же отправился в Совет и сдал меня? Это последние минуты твой никчемной жизни, Широков, смирись.       — Нет, я обещаю! Я на кресте поклянусь!..       — Да хоть на святых мощах — мне все равно. Впрочем, как и самому Богу. Как было тебе плевать на Его заповеди, когда в твоих помыслах возникло это отвратительное бесчеловечное желание сделать моему сыну больно.       — Если бы я знал, что он твой сын!..       — И этот человек называет себя христианином! — Георг развел руки в стороны, после чего вознаградил Широкова насмешливыми аплодисментами: — Браво, господин Широков, вы превзошли все мои ожидания — оказались даже хуже, чем я мог предположить! Разве имеет значение, чей он сын?       — Конечно, имеет!..       — Все перед Гоподом равны — не слышал о таком?       — Я не хотел, я не знал…       — Еще как хотел. И еще как знал.       Барон уже не обращал внимания на бессмысленные попытки Широкова воззвать его к милосердию. Пока тот стонал, рыдал и бился лбом о голенища его сапог, Георг осознал, что вовсе не наслаждается местью. Не наслаждается тем, что видит в глазах Широкова этот неподдельный смертельный ужас. Ему было просто противно. И хотелось скорее все закончить.       — У тебя есть дети, Широков? — спросил он.       — Есть, конечно, есть! Где они?..       — О, не беспокойся, их я не трону. Дети не должны расплачиваться за грехи родителей. Мне нужен только ты.       — Ты оставишь детей без отца?..       — У них есть мать, которая дорожит их жизнями поболее твоего. Будь ты хорошим отцом, пошел бы насиловать чужого сына?       — В сотый раз повторяю: я не знал, что он твой сын…       — Какая разница, чей он сын?! — выкрикнул Георг. — Так или иначе — он чей-то ребенок! И ты не смел его трогать!       Широков вцепился в полу мантии барона.       — Хочешь, — сказал он, — бери девку!       — Что?..       — Дочь. Она станет твоей рабой. Ей уже тринадцать…       Георг не мог поверить своим ушам! Пока он страдал за сына каждой клеточкой организма, пока он, мучаясь от мыслей о том, что довелось пережить его ангелу, почти физически чувствовал его боль, Широков с легкостью готов был променять честь дочери на собственную жизнь. Никчемную и не заслуживающую права на существование.       Георг покачал головой.       — Какое же ты ничтожество…       — Она сделает все, о чем ты попросишь! Я заставлю ее… Кровь за кровь.       — Заткнись! Мне не нужна кровь невинной. А вот твоя — да.       Не давая Широкову шанса на последнее слово, или хотя бы — осознание неминуемой смерти, Георг поднял пистолет и выстрелил. Пуля прошла насквозь — пробила во лбу городского главы брешь и вылетела из затылка. На кустарник брызнула кровь.       Широков умер мгновенно.       Георгу осталось лишь дождаться, когда его тело обратиться прахом — и можно уходить.       Но ничего не происходило. Неужели Широков все еще жив?       Георг выстрелил еще раз — на сей раз в сердце.       Ничего.       Тогда барон наклонился над телом городского главы и приложил два пальца к его шее. Ничего. Пульс не прощупывался.       — Почему?..       Паника окатила Георга холодом с головы до ног. Широков мертв — его тело должно было обратиться в труху, в ничто, в чем же дело? «Если только негодяй, — размышлял Георг, — не знал какого-то защитного заклятия, которое вернет ему жизнь… Быть может, оно защищает его от пуль?» Барон не был сведущ в подобных делах — будь здесь Хелен, она бы поняла, что к чему.       Георг вытащил из ножен шпагу и нанес Широкову еще один удар. Уже третий. Острие вонзилось в живот Широкова. Снова ничего. Только кровь, вытекающая из тела поразительно быстрыми потоками.       Барон был вне себя от скручивающего его живот отчаяния. Что делать?       Вложив шпагу в ножны, он попробовал вонзить в тело клинок. В грудь. В печень. В горло…       — Ну, давай… давай…       Сколько раз он вонзил в него нож? Девять? Двенадцать?       Ничего не происходило. Тело Широкова не растворялось.       До Георга донесся отдаленный шелест листвы и голоса. Поисковый отряд.       Как бы ему не хотелось довести дело до конца, он был вынужден отступить. Сейчас же.