Глава 4. Обманщик

Лисовский ждал. И боялся.       Не за Георга.       За себя.       Если баронесса фон Вайсвальд поделится с мужем силой, они с ним окажутся на равных. Хотя отчего это они окажутся на равных? Князь владеет силой от рождения, Георг — неопытен. Правда, в великой ненависти своей он может стать неуправляем. Вот что страшно, вот от чего старика бросало в холод. Если барон узнает, что князь Лисовский не так невинен, как кажется, вряд ли оставит его в живых. Ведь то, что сделал с мальчиком князь, многим хуже того, что делали с ним государственные мужи…       Мужская сила навсегда оставила Лисовского еще пять лет назад, однако он знал: если бы не это удручающее обстоятельство, едва бы он не совершил греха. Мальчик возбуждал в воображении старика самые удивительные картины; мысленно он был с ним каждый день — каждый день Уотан смотрел на князя с нежной благодарностью и покрывал его чело горячими поцелуями; каждый день сам князь целовал Уотана в ямочку между ключицами, где у него наподобие драгоценного камня пленяла взор маленькая родинка; каждый день Уотан танцевал ему восточные танцы, которые и впрямь танцевал бесподобно — так, что дух захватывало. Каждый день князь любил его во всевозможных фигурах.       В действительности же князь Лисовский позволял себе немного. Ему было жаль мальчика. В отличие от самонадеянных сослуживцев из Совета, он понимал, что вовсе ему неинтересен и даже неприятен — старый, обрюзгший, чудной. Почему чудной? Да потому что разыгрывал перед юношей роль сентиментального дурачка, которому страсть как нравится заботиться. Это было самым пассивным и безобидным проявлением любостяжания, которое сыну барона фон Вайсвальда доводилось испытывать на себе в оковах своего незавидного плена.       Обычно Лисовский усаживал его за стол и кормил с ложки, затем — чуть-чуть шутил, отчего мальчик хохотал и на его щеки набегал румянец. А уже потом…       — Я искупаю тебя, — говорил Лисовский, чмокая свой милый товар в нос, — пойду попрошу нагреть воды, подожди меня здесь, моя крошечка.       Продолжая сыпать шутками и играть роль ласкового папаши, чтобы расслабить юношу, Лисовский представлял себя его любовником — страстным, смелым, почти грубым. После нелепого купания, он укладывал его в постель и использовал сонные чары, баюкая сказками и стишками. Стоило же мальчику уронить веки, как Лисовский нетерпеливо распахивал одеяло, услаждаясь нагим видом его и покрывая сухими губами нежный бархат юной кожи. Но разве возможно было остановиться на одних только поцелуях? Руки старика, до этого чуть подрагивающие и действующие уже не так ловко, как в молодости, сжимали хрупкие запястья отданного во власть искусственного сна юноши, а шершавые пальцы скользили по губам, лицу, шее, груди, животу. И несомненно, спускались ниже — к самому сокровенному и желанному. Особое очарование предавал мальчику сон — в нем он был так спокоен, как не бывал никогда. «Ты — мой, — думал Лисовский, потея от предвкушения. — Ты весь мой…» Ах, если бы он был полон сил!       Перед следующим визитом Лисовский наведался в храм, в коем застал митрополита — этот балбес полагал себя закадычным другом князя и поверял его во все свои грязные тайны. Исполненный священного упоения, митрополит благословил Лисовского, после чего наконец сбросил с себя смехотворную оболочку благочестия и сказал:       — Что, к Леманну сегодня наведаться никак решил?       — Решил, — отвечал князь. — Ты был у него вчера?       — Был. — Митрополит пригладил бороду и улыбнулся с масляной похотью в глазах. — Его проститут удивительно хорош в женском платье.       — Как тебе не стыдно! — Лисовский пихнул собеседника локтем в бок. — Мы в храме Божьем!       — Храм Божий! — повторил он, хохотнув. — Всенепременно попробуй его в платье — все равно что дитя.       Лисовский поморщился.       — Для нас с тобой он и есть дитя.       Настала очередь митрополита морщиться, хмыкать и кривить рот. Должно быть, он никогда не задумывался о том, что мальчик имеет что-то, кроме тела, которое можно купить. Что у него есть возраст, прошлое, будущее, мечты, чувства. Душа в конце концов.       — Он немец, — выпалил митрополит. — Сам знаешь — эти нелюди спят за мзду с раннего возраста. Для него то не ново.       Больше прозвучало как оправдание — мол, что с меня? разве я виноват в том, что он доступен?       — Можно подумать, он ведет себя вызывающе, — сказал Лисовский.       — Притворство! — было ему ответом. — Все эти его мерзкие ужимки — не что иное, как обман. Думаешь, он не довольствуется собственным положением? Как же! Будь ему горько от того, до чего он опустился, покончил бы с собой.       Лисовский промолчал, хотя едва не выпалил: «Отчего тогда к нему ходишь, раз он тебе так мерзок?» Невозможно втемяшить истину в голову того, кто погряз во лжи и в нее уверовал.       — Что толку от твоих визитов, — с упреком сказал митрополит, — ежели ты его не пользуешь?       — Будто не знаешь, что не могу.       — Ну так и я не могу.       — Тогда как же ты?..       — Есть средство.       — Мне ни одно средство не поможет, любезный.       — Это — поможет. — Митрополит лукаво улыбнулся.       Лисовский приобрел то, на что указал ему митрополит, но долго думал, стоит ли оно того? Ведь он не должен был пасть так низко, как те, кого он всей душою презирал. Не ради того он вступил в тайное общество Леманна, чтобы использовать невинных. Не ради того клялся сердцем, что в нужный момент выйдет из оного и обличит негодяев в их преступлениях. Когда он забыл свою роль?       «Когда мальчик завладел всеми моими помыслами…» — ответил себе Лисовский.       Он не смог воспротивиться соблазну и взял настойку с собой. А только переступив порог покоев Уотана, увидев его кроткую улыбку и смущенно потупленные взоры, Лисовский испытал совсем иное чувство — стыд. По сердцу словно ножом резанули.       — Ваше сиятельство. — Уотан поклонился князю. — Ах, как я ждал вас, проходите!       — Здравствуй, Уотан. Как ты, крошечка моя?       Мальчик пожал плечами. Он никогда не говорил прямо о том, что чувствует. Впрочем, нужно быть круглым дураком, чтобы не понять, как несчастен человек, находящийся в плену, терпящий унижения и издевательства. Но несмотря на все вышеуказанное, Уотан оставался так же добр и невинен. Осунувшийся, серый, и изувеченный как внешне, так и внутренне, он с нежной заботой справлялся о здоровье князя, предлагал ему чай и со смирением ждал ласковых забав.       В тот день Лисовский медлил.       Когда Уотан наливал чай, рукав халата оголил предплечье, на котором князь увидел внушительного размера ссадины. Явственные следы ногтей.       — Уотан, что это? — Лисовский взял мальчика за плечо. Тот смутился и опустил непослушный рукав.       — Ничего особенного, ваше сиятельство, — сказал он. — Так…       — Кто это сделал?       Уотан опустил глаза и покачал головой: мол, не спрашивайте.       — Кто это сделал? — настойчивее повторил Лисовский. — Забыл, что должен все-все мне рассказывать?       — Это сделал митрополит, — сказал Уотан, прижимая руку к груди и осторожно поглаживая, как раненную собачонку.       — Он бил тебя?       — Угу.       — За что?       — Мне так тошно от него. — Мальчик тяжело вздохнул и отвел изможденный взгляд в сторону. Под бременем пережитого, он был похож на старика. — От его бороды разит кислой капустой, а изо рта воняет… дерьмом, прости господи. Я отвернулся. Совсем чуть-чуть, для того только, чтобы глотнуть воздуха, чтобы меня не стошнило. Митрополиту это не понравилось. Он ударил меня и схватил за руку. Как видите, перестарался.       — Чудовище… — сказал Лисовский, чувствуя поднимающийся внутри гнев. — Тебе было очень больно?       Зачем он спросил это? Как будто не знал, что больно.       — Не больнее, — ответил Уотан, — когда вы обращаете внимание на подобные пустяки. — Он всхлипнул и улыбнулся сквозь слезы. — Если бы я лишился вашей поддержки, не знаю, что бы со мною стало. Я уже много раз благодарил вас за…       — Тш-ш. — Лисовский приложил палец к его губам. — Не надо.       В тот день князь не смог. По возвращении домой, даже намеревался выбросить настойку, но что-то остановило его. Он может принять ее прямо сейчас и продолжать мысленно быть с мальчиком, но даже тогда поступить так казалось ему кощунством, мерзостью, преступлением…       Тем не менее настойку Лисовский не выкинул.       Он использовал ее в следующий раз. После всех абсурдных процедур уложив мальчика в постель, усыпил обычными чарами и распылил у его лица сонный порошок. Для верности.       Мальчик погрузился в глубокий сон. Он ничего не почувствовал, ни о чем не узнал. Лисовский успокаивал себя тем, что, когда Уотан проснется, вспомнит лишь улыбающееся лицо своего благодетеля, читающего ему убаюкивающие верши. Возможно, даже умилительно улыбнется. Или посмеется над нелепостью выжившего с ума старца. Какая разница? Главное — князь свое получил.       Вот только закончив, Лисовский упал рядом со спящим юношей и заплакал. Как он мог сделать это с тем, кто доверял ему? Кто об этом даже не знал? Неужели стоило оно того, ради нескольких секунд упоения? Но ведь это лучше, чем если бы мальчик испытывал отвращение, а брать силой Лисовский не мог, не умел… Мальчик был спокоен и не сопротивлялся, разве не прелестно? Так почему слезы душат князя? Не от осознания ли того, что он нисколько не жалеет о содеянном? Будь его воля, он бы каждый день испытывал это чувство…       «Георг никогда не узнает об этом», — пообещал себе князь. Это осталось лишь в его воспоминаниях. Никто не способен проникнуть в его голову и понять, о чем она мечтает. Уотан был, возможно, самым лучшим моментом в его рабской жизни, подчиненной Совету. Так неужели не мог он позволить себе этой минутной слабости?..       В дверь кабинета постучали. Лисовский вздрогнул.       — Да?       Камердинер вошел и доложил князю:       — Ваше сиятельство, барон фон Вайсвальд прибыл.       — Пригласи же его, пусть скорее заходит!       Лисовский поднялся и вышел навстречу Георгу, и то, как тот выглядел, насторожило старика. Лицо бледнее полотна, в глазах — ужас. Пятна крови на одежде даже не сразу бросились Лисовскому в глаза. Как и устрашающие следы ее на руках барона, лице и волосах.       — Накажи нагреть воды, — бросил князь камердинеру. — Затем — вызови Аннушку и Марфу, пусть удалят следы крови со всего, к чему прикасался его милость. Чтобы все было начисто вылизано. И скажи, чтоб не болтали — убью!       Когда слуга вышел, обещая передать челядинцем угрозы его сиятельства слово в слово, Лисовский подвел Георга к тазу и помог ему вымыть руки. Тот одеревенел — вряд ли справился бы сам. В нос князю тотчас ударил металлический запах крови и пота. Он поморщился.       — Георг, что с тобой? — спросил он. — Ты убил его?       — Я не знаю…       — В смысле, ты не знаешь? Разве возможно не знать, сынок?       — Он не растворился.       — Что?..       — Я пустил пулю ему в лоб, сделал около дюжины ударов клинком, пронзил сердце шпагой, перерезал глотку…       Барон наконец ожил — вырвал руки из рук Лисовского и принялся остервенело оттирать их сам, а затем — и лицо.       — Георг, успокойся, — сказал Лисовский. — Ты ведь не раскрывал ему своей личности?       — Да.       — Что — да?       — Раскрыл.       — Зачем? Мы ведь договаривались, что…       — Я думал… — Георг задохнулся. — Я хотел посмотреть этой гадине в глаза и узнать, как в нем только достало наглости тронуть мое дитя?..       Лисовский всплеснул руками.       — Нужно тебе было поучать его?! — воскликнул он. — К чему это никчемное честолюбие?!       — Честолюбие?! Я хотел воззвать его к справедливости! Хотел, чтобы он знал, за что сейчас лишится жизни! Чтобы сполна ответил за все, что сделал!       — Насильник? Душегуб? Да ему плевать на твои слова! Георг, ты идиот!       — Знаю! Я не удержался, я не должен был…       — Я все понимаю. — Лисовский подал Георгу полотенце. — Присядь, успокойся.       Барон опустился на диван.       — Как же мне успокоиться? — сказал он. — Если эта тварь оживет, то все расскажет…       Скрестив руки на груди, Лисовский серьезно посмотрел на барона сверху вниз.       — Но ты сказал, что пустил пулю ему в лоб. Одного этого достаточно, это смертельный удар. Он не выживет.       — И он умер. Но как умирают в мире живых — он не обратился пылью, он теперь просто труп. Думаю, его уже нашли.       — Твой Ганс все еще там, на тебя не подумают. Если этот кретин и оживет, ему никто не поверит — ты был с гостями. Он и сам решит, что спятил. Ты ведь дал ему порошка, как мы договаривались?       — Дал.       — Ну вот. Он решит, что это было… мороком. Хотя я не уверен, что после всего тобою озвученного он выживет.       — И все-таки…       — Я не знаю, что произошло, и почему он не обратился в труху, но тебе не о чем беспокоиться. Ей-богу, ты в могилу себя сведешь, если будешь так нервничать — уж поверь на слово тому, кто пожил эту жизнь и знает…       — Если он умер, — самозабвенно перебил Георг, напряженно смотря в одну точку, — почему не растворился? Купил себе право на вторую жизнь? Такое возможно?       — Нет, невозможно. Если ты, будучи живым, умираешь здесь, в мире мертвых, второго шанса жизнь уже не даст. Природою предусмотрено, что те, кто добровольно отправился на Погост из мира живых и умер на его землях, никогда уже не получит шанса на перерождение. Ты ведь и не хуже моего это знаешь.       — Знаю, но что это в таком случае?       Опустившись на диван рядом, князь честно сказал:       — Понятия не имею. Теперь все этим страшно перепугаются и, как бы кощунственно это не прозвучало, заинтересуются. Придется переворошить архивы, чтобы понять, проникнуть в суть… И этим займутся без нас. Мы же должны думать о другом.       Георг открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Отвернулся. Лисовский не стал его трогать.       Стянув с шеи платок, забрызганный кровью, барон устало потер шею. Шумно выдохнул через нос. Увидев в ямочке между ключицами мужчины родинку, старик нервно сглотнул.       — Выпьем? — спросил он. — Тебе не помешает.       — Пожалуй.       Лисовский поднялся и отошел к двери — отдать слуге распоряжение.       — У меня есть отличное вино без игры, — сказал он, остановившись на полпути. — Знаешь, я частенько принимаю его и оно так дивно ложится на…       — Водки, — отрезал барон. — Я бы выпил водки.       — Иностранцы обычно не пьют водку. Да ты от одной пробки охмелеешь!       — Пуля вылетела через затылок, — сказал вдруг Георг. — Признаться, я не из впечатлительных, но это было… — Он тяжело вздохнул. — Вряд ли я вскоре это забуду. Всё это.       — Ты поднял гильзу?       Георг медленно перевел глаза на князя.       Они молча смотрели друг на друга до тех пор, пока Лисовский не повторил:       — Гильза. Ты ее поднял?       Лицо барона изменилось — помрачнело, обрело более резкие черты. Он продолжал неотрывно смотреть на князя. И молчать. Как будто не понимал, что тот ему говорит.       Лисовский снова присел рядом с Георгом.       — Георг, ты поднял гильзу?       Но барон снова не ответил. Да он словно язык проглотил! Силился что-то сказать, но лишь открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба.       — Георг? — Лисовский потряс его за плечи. — Ты поднял гильзу?!       — Нет, — сказал барон. — Времени не было…       — Значит, они уже нашли ее! Дай сюда пистолет!       Георг повиновался. Руки у него дрожали.       Приняв пистолет, Лисовский было заметался, но затем — обернул его в ткань и убрал в один из ящиков секретера. Запер на ключ.       Первым порывом князя было уничтожить пистолет — расплавить огненной энергией и наказать слуге выбросить в колодец, — но у него появилась идея получше.       — Нужно избавиться от него. — Георг незаметно вырос рядом и вцепился в руку Лисовского.       — В нужный момент мы передадим его Кляйну, — сказал князь.       — Кляйну? Его не было в списке. Он?..       — Нет. Но по приказу Леманна он распространил фальшивые дневники.       — Он имел что-то против моего сына?       — Твой сын имел нечто против него.       Георг нахмурился.       — Кляйн соблазнил дочку Золотарёва, — объяснил князь, — действительного статского советника. Девочке было всего двенадцать. Она обратилась к Уотану за помощью, тот в свой черед все рассказал Леманну, чтобы тот припугнул Кляйна, так как девочка волновалась о том, что Кляйн расскажет всем, что она ему отдалась. Леманн стал шантажировать Кляйна этой неприглядной правдой. Теперь о его любви к маленьким девочкам знаю только я. И шантажирую этим. Ему ничего не остается, как выполнять мои поручения.       Кажется, барон был потрясен.       — Знаю, о чем ты думаешь, — продолжал Лисовский, — что власть развращает, что власть развязывает руки. Но не поэтому ли ты здесь? Не потому ли, что я пользуюсь ею и могу тебе помочь? — Князь положил руку Георгу на плечо. — Не смотри на то, какой я. Делай то, что должен. Я же буду делать то, что должно мне.       — Я нисколько не против ваших методов, — сказал барон. — Мне плевать на всех, кроме моей семьи. Хоть всех тут поубивайте.       В двери постучали.       — Да? — позвал Лисовский.       Камердинер вошел и поклонился.       — Ванна для его милости готова.       Лисовский кивнул и сделал знак слуге, чтобы тот вышел.       — Не в упрек тебе будь сказано, — сказал Лисовский, — но это был последний раз, когда ты действовал так глупо и неосторожно, Георг. Больше такого не повторится. Я не позволю. Если будешь продолжать испытывать судьбу, я отказываюсь тебе помогать. Хочешь всем и каждому доказывать, как он был не прав, я отказываюсь принимать в этом участие. Либо ты убиваешь, либо — болтаешь о справедливости. Мне не нужны неприятности.       Георг молчал и смотрел в пол. Но выглядел при этом совсем не так, как Уотан. У Уотана это выходило завсегда стыдливо и виновато, Георг же виноватым вовсе не выглядел. Он был серьезен, губы чуть скривлены, зубы крепко стиснуты. Казалось, тронь его — взорвется.       — Ты действуешь сердцем, — мягче сказал князь. — Так нельзя. Если хочешь увидеться с сыном, будь осторожен. А теперь — иди, прими ванну. Тебе же не придется помогать и с этим?       — Не шутите так, — жёстко ответил Георг.       Он вышел, не удостоив его сиятельство поклоном.       Лисовский же рухнул в кресло и с облегчением выдохнул. Еще один день рядом с беспощадным мстителем позади.       Окажется ли когда-нибудь князь на месте Широкова?       Вряд ли. Он знал это наверняка.       У Георга не останется выбора.

***

      Совет состоялся в три часа ночи. Сегодня в городе никто не спал.       Лисовский был вынужден покинуть особняк. И пусть он вот уже как два года находился в отставке и не был посланником, ко мнению его прислушивались. Умудренный опытом он в превосходстве знал свет. Один он мог назвать имена всех друзей и недругов Широкова.       Ганс оставался в особняке Барсукова до последнего, поэтому прибыл в собственном теле. Незадолго до того, как отбыл князь.       — Случился большой переполох, — рассказал барону Ганс. — Был вызван сам заместитель главы Совета в сопровождении своих гвардейцев, судебный пристав и священник. Часовых, усыпленных вашей милостью, допросили, затем — гостей. Нашлись две девицы, которые признались, что видели загадочного человека в маске — он представился им другом господина Широкова. Они привели его к нему, так как тот их об этом попросил, заверяя, что господин городской глава его знает. Один господин и две леди подтвердили, что видели их троих, выходящих в сад.       — Девицам не грозит опасность? — спросил Георг.       — Вряд ли, ваша милость. Их отцы — один сам граф Барсуков, другой — один из глав Совета. Какой им прок желать смерти городскому главе, с которым их папеньки состояли в крепкой дружбе? Сначала подумали, мол, их могли подговорить, но многие готовы поручиться за их непричастность к сему делу. Тут, говорят, что-то другое. Сейчас допрашивают всех, кто имел хоть какие-то стычки с Широковым в последнее время.       — А тебя допрашивали?       — Допросили.       — И какие вопросы задавали? Что ты отвечал?       — Спросили, как давно я здесь и зачем приехал. Я отвечал, что должен был приехать раньше, однако дела в Алжире не позволяли. Приехал почтить память покойного племянника, к слову, с которым господин Широков состоял в премилых отношениях. Сказал, что и сам знавал Широкова и виделся с ним вчерашнего дня здесь, у князя, у которого остановился погостить. Что мы с Широковым были… добрыми знакомыми.       Барон медленно кивнул.       — Молодец, Ганс, — сказал он. — Ты достойно выполнил свою работу.       Ганс ответил своему господину благодарственным поклоном.       — Что ж, — заключил Георг, — посмотрим, что будет дальше.       — Почему он не растворился, ваша милость? Люди напуганы этим поболее самого убийства. Говорят, это кара Небес за грехи знати.       — Они еще никогда не были так правы, — протянул Георг, ухмыльнувшись. — Жалкие ублюдки.